Фредрик Бакман

Тревожные люди

Эта книга посвящается моим самым странным друзьям – голосам у меня в голове.

И моей жене, которая со всеми нами живет.

Fredrik Backman

FOLK MED ÅNGEST

© Fredrik Backman, 2019

Published in the Russian language by arrangement with Salomonsson Agency

Russian Edition Copyright © Sindbad Publishers Ltd., 2020

© Издание на русском языке, перевод на русский язык. Издательство «Синдбад», 2020.

* * *

С одной стороны, это уморительно смешная комедия. С другой – история о людях, которые страдают и не знают, что делать со своей болью… Бакман словно говорит читателю: не тебе одному, приятель, пришлось в жизни несладко.

Svenska Dagbladet

Это история о природе человека, об отношениях между людьми, о человеческой доброте… рассказанная «бакмановской прозой» – такой необычной, изящной и трогательной.

Canadian Living

Бакман относится к людским изъянам с пониманием и сочувствием. Он снова напоминает нам, что человек всегда лучше, чем сумма его недостатков.

BookPage

Глава 1

Ограбление банка. Захват заложников. Выстрел. На лестничной клетке – толпа полицейских, которые собираются брать штурмом квартиру. На месте заложников мог оказаться кто угодно, это гораздо проще, чем можно подумать. Все, что для этого нужно, – одна по-настоящему плохая идея.

Это история обо всем на свете, но главным образом – об идиотах. Идиотом, скажем прямо, можно назвать любого, вот только не стоит забывать: быть человеком – дело вообще трудное до безумия. Особенно если рядом с тобой люди, перед которыми ты пытаешься выглядеть хорошим.

В наше время человеку то и дело приходится отвечать самым разным ожиданиям. Нужно иметь работу, крышу над головой, платить налоги, следить за тем, чтобы на тебе всегда были чистые трусы, помнить пароль от своего чертова вайфая. Многим из нас так никогда и не удается упорядочить этот хаос, а жизнь идет своим чередом, земля вращается в космосе со скоростью два миллиона километров в час, и мы трясемся на ней от страха, словно потерявшиеся носки. Сердце становится как мокрое мыло – стоит на секунду расслабиться, и оно вылетает из рук, несется вперед, влюбляется и разбивается на куски. С этим ничего не поделаешь. Мы учимся притворяться, постоянно, на работе, в семье, с детьми и во всем остальном. Мы притворяемся образованными, нормальными, понимающими выражения «процентные ставки по кредитам» и «темпы инфляции». Делаем вид, что знаем толк в сексе. На самом деле с сексом у нас примерно такие же отношения, как с USB-разъемом, в который попадаешь примерно с четвертой попытки. (Не входит; другим концом; опять не так; ну, НАКОНЕЦ-ТО!) Мы строим из себя хороших родителей, но в действительности способны лишь обеспечить детям еду, одежду и отчитать их за то, что они жуют найденную на полу жвачку. Когда-то мы попробовали держать в аквариуме экзотических рыбок – так они все сдохли. В сущности, мы знаем о детях не больше, чем об аквариумных рыбках, и ответственность за их жизни приводит нас в ужас каждое утро. У нас нет никакого плана, мы пытаемся хоть как-то пережить этот день, потому что завтра наступит новый.

Иногда нам становится больно, невыносимо больно, потому что мы чувствуем себя чужими в собственной коже. Мы впадаем в панику при мысли о неоплаченных счетах, о том, что взрослые – это мы; а мы до сих пор не научились ими быть, поскольку попытку быть взрослым ничего не стоит провалить.

Потому что все мы кого-то любим, а тот, кто любит, пережил много бессонных ночей, раздумывая, где взять силы, чтобы остаться человеком. Иногда для этого мы совершаем поступки, которые впоследствии кажутся нам странными и непонятными, но в тот момент представляются единственным выходом.

Одна-единственная плохая, по-настоящему плохая идея. Вот и все, что нужно.

К примеру, однажды утром человек тридцати девяти лет выходит из дома с пистолетом в руке – каким же надо быть идиотом? Но это станет понятно только потом. Все обернулось той самой историей с захватом заложников, хотя человек ничего такого не планировал. Вернее, планы-то были, вот только заложники в них не входили. Человек планировал ограбить банк. Но что-то пошло не так, и все покатилось к чертовой матери – при ограблении банков такое случается. Тридцатидевятилетнему человеку пришлось бежать, хотя плана побега у него на тот момент не было, – не зря говорила мама: «Раз башка не варит, шевели ногами», – когда в детстве человек забывал принести из кухни лед и ломтики лимона и вынужден был бежать обратно. (Здесь стоит добавить, что мать нашего грабителя была насквозь проспиртована джином с тоником, и по этой причине, когда она почила в бозе, кремировать ее не решились, испугавшись возможного взрыва в крематории.) Так вот, когда после ограбления банка (который так и не удалось ограбить) на место преступления прибыла полиция, грабитель со всех ног бросился на улицу, а затем юркнул в первую попавшуюся дверь. Пожалуй, это недостаточная причина, чтобы назвать его идиотом, но… сами понимаете. Разумным решением это не назовешь. Дверь эта вела в подъезд, а других выходов из подъезда не было, поэтому грабителю не оставалось ничего другого, как побежать по лестнице наверх.

Не будем упускать тот факт, что физические возможности тридцатидевятилетнего грабителя полностью соответствовали этому возрасту. Не как у тех столичных жителей, которые, чтобы справиться с кризисом среднего возраста, покупают модные дорогостоящие велосипедные трико и купальные шапочки, и заполняют черные дыры в душе своими красивыми картинками в Инстаграме. Нет, наш грабитель был не из таких. Он относился к той категории тридцатидевятилетних, которые ежедневно потребляют сыр и глютены в количествах, которые с медицинской точки зрения были не столько диетой, сколько криком о помощи. Так что, добравшись до верхнего этажа, грабитель чувствовал, что все железы его организма работают на пределе, и пыхтел так, будто стоял у порога такого клуба, куда не зайдешь, не назвав в дверное окошко секретный пароль. Шансы спастись были, мягко говоря, ничтожными.

Но, оглянувшись, грабитель обнаружил открытой дверь одной из квартир. Эту квартиру выставили на продажу, и как раз проходил ее показ риелтором. И вот в нее врывается запыхавшийся грабитель с пистолетом на взводе, и начинается пресловутая драма с захватом заложников.

А дальше все как полагается: здание окружает полиция, приезжают журналисты с телеканалов и ведут репортажи с места событий. На все про все уходит несколько часов. Наконец грабитель сдается. А какой еще у него выбор? Восемь заложников – семь покупателей и один риелтор – выходят на свободу. Через несколько минут полицейские берут квартиру штурмом. Но она пуста.

Куда подевался грабитель, неизвестно.

Собственно говоря, это все, что вам нужно знать на данный момент. А теперь начинаем историю.

Глава 2

Десять лет назад на мосту стоял человек. Впрочем, наша история – не о нем. Так что о нем сейчас постарайтесь не думать. У вас, конечно же, это не получится. Это все равно что сказать «не думайте о печеньках» – тогда вам о печеньках ни за что не забыть. Так что лучше не думайте о печеньках!

Все, что вам нужно знать, – это то, что десять лет назад один человек стоял на мосту. Точнее, на парапете, высоко над водой, в конце своего жизненного пути. Постарайтесь сейчас о нем не думать. Вспомните что-то приятное.

Думайте о печеньках.

Глава 3

Дело было в одном маленьком городке накануне Нового года. В комнате для допросов сидели полицейский и женщина-риелтор: полицейскому на вид лет двадцать, хотя на самом деле, возможно, и больше, а риелтору – лет сорок с хвостиком, хотя, возможно, на самом деле моложе. Полицейскому была маловата его форма, риелтору – великоват ее пиджак. Риелтору явно хотелось находиться где-то в другом месте. Через четверть часа полицейскому тоже захотелось, чтобы риелтор находилась где-то еще. Риелтор нервно улыбнулась и раскрыла рот, чтобы что-то сказать. Полицейский вдохнул и выдохнул так, будто не решил для себя, то ли ему не хватает воздуха, то ли он хочет высморкаться.

– Просто ответьте на мой вопрос, – сказал он.

Энергично кивнув, риелтор выпалила:

– Респект!

– Я просил ответить на мой вопрос! – повторил полицейский с выражением лица, какое бывает у человека, разочаровавшегося в жизни еще в самом детстве и пребывающего в таком состоянии по сей день.

– Вы спросили, как называется агентство, в котором я работаю! – неуклонно продолжала риелтор, барабаня пальцами по столу таким образом, который вызывал у полицейского желание запустить в риелтора каким-нибудь предметом с острыми углами.

– Я не спрашивал, как называется ваше агентство. Я задал вопрос о злоумышленнике, который удерживал вас в заложниках вместе с…

– «Респект», понимаете?! Потому что наши клиенты нуждаются в уважении. С этим не поспоришь. Поэтому, когда мне звонят, я всегда отвечаю: «Добрый день, вы позвонили в агентство недвижимости «Респект»! Мы уважаем ваше решение».

Риелтор только что перенесла серьезную психологическую травму, ей угрожали пистолетом и держали в заложниках, от этого кто угодно слетит с катушек и будет нести всякую чушь. Полицейский постарался набраться терпения. Он закрыл глаза и надавил большими пальцами на веки с такой силой, словно это были кнопки, которые надо удерживать в нажатом положении десять секунд, чтобы вернуть действительность к заводским настройкам.

– Хорошо… А теперь я задам несколько вопросов о квартире и злоумышленнике, – простонал полицейский.

У него тоже выдался тяжелый день. Участок у них, конечно, маленький, ресурсы – скромные, но компетенция – на самом высоком уровне. Это он сразу после ситуации с захватом заложников тщетно пытался объяснить по телефону начальнику начальника своего начальника. Начальник намеревался направить следственную группу из Стокгольма, чтобы дело передали ей. Начальник делал ударение не на «следственной группе», а на слове «Стокгольм», будто волшебная суперсила может прибыть только из столицы. Да это, черт побери, диагноз, подумал полицейский. Он сильнее надавил на веки. Это последний шанс доказать начальству, что он способен и сам во всем разобраться, но разве с такими свидетелями что-то докажешь?

– Окидоки, – прощебетала риелтор, словно в шведском языке есть такое слово.

Полицейский заглянул в свои записи.

– Странное время вы выбрали для показа. За день до Нового года.

Риелтор усмехнулась, покачав головой:

– Для агентства «Респект» плохих дней не существует.

Полицейский сделал несколько интенсивных вдохов и выдохов.

– Понятно. Продолжим разговор. Какой была ваша первая реакция при виде злоумы…

– Вы же сказали, что сначала будете спрашивать о квартире. Вы так и сказали: «о квартире и злоумышленнике». Вот я и подумала, что сначала…

– Ладно! – прорычал полицейский.

– Ладно! – прощебетала риелтор.

– Поговорим о квартире. Вы хорошо знакомы с ее планировкой?

– Разумеется, я же риелтор! – воскликнула риелтор, поборов желание добавить «…агентства недвижимости «Респект», потому что мы уважаем своих клиентов», поскольку полицейский явно жалел о том, что вычислить по пуле его табельное оружие не составит труда.

– Опишите ее, пожалуйста.

Риелтор просияла:

– Квартира мечты! Уникальная возможность приобрести эксклюзивное жилье в спокойном районе, но вместе с тем неподалеку от самого сердца города. Открытая планировка! Оптимальная освещенность!

На этой фразе полицейский ее перебил:

– Я имею в виду, есть ли в квартире чулан, подсобные помещения, которые не бросаются в глаза, – что-то в этом роде…

– Вам не нравится открытая планировка? Вам нравятся стены? Что ж, в этом нет ничего плохого! – попыталась подбодрить его риелтор, хотя в ее голосе слышалось разочарование: стены любят только крайне ограниченные люди.

– Может быть, в квартире есть гардеробы, которые не…

– А я уже говорила про освещенность?

– Да.

– Исследования подтверждают, что свет делает человека счастливее! Вам это известно?

Полицейскому явно не хотелось, чтобы его счастье зависело от освещенности. Некоторые предпочитают сами определять меру счастья в собственной жизни.

– Давайте по существу.

– Окидоки!

– Есть ли в квартире скрытые помещения, не обозначенные в плане?

– А район просто создан для семьи с ребенком!

– Какое отношение это имеет к делу?

– Я просто хотела добавить штрих к картине. Респект во всем. Это место – просто рай для детей! Впрочем, конечно… если не считать сегодняшнего происшествия. Так вот, не считая этого: район приспособлен для жизни с детьми! А дети, они такие, сами знаете, они обожают полицейские автомобили!

Риелтор задорно взмахнула рукой и изобразила голосом полицейскую сирену.

– Больше похоже на мелодию из фургона с мороженым.

– Ну, вы меня поняли.

– Я бы попросил вас просто отвечать на вопросы.

– Извините. Так о чем это мы?

– Каков точный размер квартиры?

Риелтор растерянно улыбнулась:

– А вы разве не хотите спросить о грабителе? Я думала, мы поговорим про ограбление.

Полицейский напрягся так, словно мог дышать только ногтями на пальцах ног.

– Да-да. Конечно. Расскажите о злоумышленнике. Какова была ваша первая реакция на…

Риелтор рьяно перебила:

– Грабитель? Точно! Он ворвался в квартиру прямо посреди показа и стал целиться в нас пистолетом! Знаете почему?

– Нет.

– Открытая планировка! Иначе он не смог бы целиться во всех одновременно!

Полицейский помассировал брови.

– Хорошо, давайте попробуем так: есть ли в квартире места, где можно спрятаться?

Риелтор заморгала так медленно, будто только что научилась это делать, и отрабатывала новый навык.

– Места, где можно спрятаться?

Запрокинув голову, полицейский решительно уставился в потолок. Говорила ему мама, что полицейские – это мальчики, которые так и не смогли придумать себе новые мечты. Всех мальчиков в детстве спрашивают: «Кем ты хочешь стать?» – и в какой-то момент почти все отвечают: «Полицейским!» – хотя у большинства из них позднее появляются более интересные планы. На мгновение ему захотелось, чтобы подобные планы в свое время тоже созрели в его голове – возможно, тогда его жизнь стала бы проще, может быть, он даже обзавелся семьей. Надо сказать, мама всегда им гордилась, она никогда не критиковала его выбор. Мама была пастором и понимала, что не все профессии – только способ зарабатывать деньги. А вот папа всегда был против того, чтобы сын носил форму. Похоже, это до сих пор тяжелым грузом лежало на сердце молодого полицейского; он поднял усталый взгляд на риелтора:

– Да. Именно это я и хотел сказать. Мы предполагаем, что злоумышленник остался в квартире.

Глава 4

А дело было так. Грабитель согласился отпустить заложников – и риелтора, и покупателей. Когда они выходили, на лестнице стоял полицейский. Дверь за заложниками захлопнулась, и те со спокойной душой двинулись вниз по лестнице и вышли на улицу, где их ждали полицейские автомобили. Дежуривший у двери полицейский дождался, пока наверх поднимутся его коллеги. Переговорщик позвонил грабителю. После чего полицейские взломали дверь и обнаружили, что квартира пуста. Дверь на балкон и все окна оказались закрыты, а других путей к отступлению не было.

И тут, блин, не надо приезжать аж из самого Стокгольма, чтобы сообразить: либо злоумышленнику помог скрыться кто-то из заложников, либо он остался в квартире.

Глава 5

Так вот. Человек стоял на мосту. Теперь вы можете об этом подумать.

Он написал письмо и отправил его по почте, отвел детей в школу, забрался на парапет и стоял там, глядя вниз. Спустя десять лет незадачливый грабитель возьмет восьмерых человек в заложники во время показа квартиры. С парапета был виден балкон той самой квартиры.

Все это, понятное дело, не имеет к вам никакого отношения. Но тут такой момент. Ведь вы – обычный, хороший человек. Вот что бы вы сделали, увидев человека, стоящего на парапете? Подобрать нужные слова тут очень трудно, с этим не поспоришь. Но вы бы постарались любой ценой удержать его от прыжка. Пусть вы о нем ничего не знаете, но где-то глубоко, на уровне инстинкта в нас заложено стремление предотвратить попытку самоубийства.

Вы попытались бы заговорить с ним, завоевать его доверие, не позволить ему спрыгнуть. Ведь и у вас в глубине души живет тревога, и у вас случались дни, когда боль поселялась в таком месте, которое не увидишь на рентгене, и у вас не хватало слов объяснить это людям, которые вас любят. Где-то внутри, где хранятся сокровенные воспоминания, в которых мы не решаемся признаться самим себе, мы знаем, что от человека, стоящего на мосту, нас отделяет лишь тонкая грань. У большинства из нас бывали черные дни, и даже по-настоящему счастливые люди, сами понимаете, не каждую минуту своей жизни настолько безумно счастливы. Вот почему вы бы попытались спасти человека, стоящего на мосту. Жизнь может оборваться нечаянно, но прыгнуть с моста – это сознательный выбор. Для этого надо забраться наверх и сделать один шаг вперед.

Вы хороший человек. Вы не пройдете мимо.

Глава 6

Молодой полицейский потрогал шишку на лбу величиной с детский кулак.

– Где это вы так приложились? – спросила риелтор. По всему было видно, что она едва удержалась, чтобы не добавить что-нибудь про респект.

– Ударился, – буркнул полицейский и, посмотрев в свои бумаги, продолжил: – Как вам показалось – злоумышленник имеет навыки обращения с оружием?

Риелтор удивленно улыбнулась:

– Вы имеете в виду… пистолет?

– Да. Он волновался – или было заметно, что он держит пистолет в руках не впервые?

Полицейский задал этот вопрос, чтобы понять, не был ли преступник бывшим военным. Но в ответ риелтор, сияя улыбкой, ответила:

– Что вы, что вы, пистолет был игрушечный!

Полицейский, прищурившись, посмотрел на риелтора: она шутит или правда настолько наивна?

– Почему вы так решили?

– Да всем было видно, что это просто игрушка, разве нет?

Полицейский молча уставился на риелтора. Она не шутила. В его глазах мелькнуло что-то вроде симпатии.

– То есть вы… даже не испугались?

Риелтор помотала головой:

– Нет-нет-нет! Сами понимаете, чего тут бояться. Грабитель не нанес бы нам никакого вреда!

Полицейский углубился в свои бумаги. Он понял, что риелтор – святая простота.

– Воды? – сочувственно предложил он.

– Нет, спасибо. Вы уже предлагали, – беззаботно прощебетала агент.

Полицейский все же решил принести ей воды.

Глава 7

Дело в том, что никто из заложников не знал, что произошло после того, как их выпустили, и до того, как полицейские взяли квартиру штурмом. Заложники сели в полицейские машины, и их повезли в участок, а полицейские тем временем собрались на лестничной клетке возле квартиры. Затем специальный переговорщик, назначенный стокгольмским начальником местного начальника, – потому что стокгольмцы полагают, будто по телефону никто, кроме них, разговаривать не умеет, – позвонил грабителю в надежде, что тот добровольно сложит оружие и выйдет из квартиры. Но грабитель не ответил. Когда полицейские взломали дверь, было уже поздно. Войдя в гостиную, они наступили в лужу крови.

Глава 8

На кухне в полицейском участке молодой полицейский встретил старого. Молодой налил себе воды, старый пил кофе. Отношения у них были сложные, как это часто бывает между полицейскими разных поколений. В конце своей карьеры человек стремится к смыслу, а в начале – к цели.

– Здрасте, – крякнул старый.

– Привет, – огрызнулся молодой.

– Предложил бы я тебе кофе, да ты небось по-прежнему не любитель? – Старый хмыкнул с таким видом, будто нелюбовь к кофе делала человека ущербным.

– Не любитель, – ответил молодой с таким видом, будто ему предложили отведать человечинки.

Старый и молодой кардинально расходились в вопросах еды и питья, как, впрочем, и во всех остальных вопросах, что было причиной постоянных раздоров, когда они патрулировали город в полицейской машине и наступал обеденный перерыв. Старый обожал сосиски с порошковым пюре, купленные на заправке, а когда они вместе с молодым ходили в местный ресторанчик и заказывали шведский стол, то вырывал свою пустую тарелку из рук официанта с криком: «Я еще не доел! Это ведь шведский стол! Как доем, сам увидишь – лягу под стол и свернусь клубочком!» Любимым блюдом молодого полицейского было – выражаясь языком старого – «всякая хрень, вроде водорослей, морской капусты и сырой рыбы – он, видать, вообразил себя раком-отшельником». Один любил кофе, другой – чай. Один смотрел на часы в ожидании обеда, другой – конца обеденного перерыва. Старший считал, что для полицейского главное – поступать по совести, младший – вести себя корректно.

– Уверен? Могу сделать тебе это чертово фраппучино, или как там его. Я даже купил специально соевое молоко, вот только вопрос, кого они для этого доили! – Старший раскатисто захохотал, при этом искоса с беспокойством поглядывая на молодого.

– Мм, – ответил молодой, пропустив саркастическое замечание мимо ушей.

– А как поговорили с чокнутой риелторшей? – бросил старший таким тоном, будто просто сострил, а тема его ничуть не волнует.

– Прекрасно! – заверил его молодой с плохо скрываемым раздражением и двинулся к двери.

– Ты сам-то как? – спросил старший.

– Я в полном порядке! – простонал молодой.

– Точно?

– Точно!

– А это что? – старый посмотрел на лоб молодого.

– Все в порядке. Ну все, мне пора.

– Ну да, ну да. Может, помочь тебе с допросом той чокнутой тетки? – Старый выдавил улыбку, силясь отвести озабоченный взгляд от ботинок молодого.

– Сам справлюсь.

– А то смотри, я готов помочь.

– Спасибо, не надо!

– Уверен? – крикнул старый вслед молодому. Но ответом была тишина.

Старый полицейский стоял на кухне один и допивал свой кофе. Когда ты старый, то не знаешь, как объяснить молодому, что ты за него волнуешься. Трудно подобрать слова, если все, что ты хочешь сказать, умещается в одной фразе: «Я вижу, что тебе больно».

На полу, где стоял молодой полицейский, остались красные пятна. У человека подошвы до сих пор в крови, а он даже не замечает. Старый полицейский отжал тряпку и осторожно протер пол. Руки его дрожали. А может, молодой не соврал? Может, у него и правда все в порядке? А вот у старого-то нет.

Глава 9

Молодой полицейский вернулся в допросную и поставил на стол стакан воды. Глядя на него, риелтор подумала, что полицейский из тех людей, которые открывают пиво коробочкой снюса. Разумеется, без осуждения, нет-нет, это совершенно нормально.

– Спасибо, – сказала она неуверенно, обращаясь к стакану, о котором не просила.

– Должен задать вам еще несколько вопросов, – извиняющимся тоном сказал полицейский и достал помятую бумагу, похожую на детский рисунок.

Риелтор кивнула, но не успела она раскрыть рот, как дверь осторожно открылась и в комнату вошел старый полицейский. Риелтор про себя отметила, что для такого роста руки у него длинноваты, и если он сейчас прольет кофе, то максимум обожжет голени.

– Здравствуйте, здравствуйте! Я к вашим услугам… – проговорил старый полицейский.

Молодой закатил глаза к потолку.

– Я же говорил, спасибо, помощь не требуется. Все под контролем.

– Ну да, ну да. Просто подумал, что могу быть полезным, – закивал старый.

– Нет, нет, какого ч… спасибо, не надо! Ты, видно, забыл про профессиональную этику! Нельзя врываться в кабинет посреди допроса! – прошипел молодой.

– Да, конечно, прошу прощения, просто хотел спросить, как далеко вы продвинулись, – смущенно прошептал старый, не в силах больше скрывать, что заботится о молодом.

– Я как раз собирался спросить о рисунке, – огрызнулся молодой таким тоном, будто родители учуяли от него табачный дух, а он отпирается и сваливает все на товарища.

– Спросить кого? – поинтересовался старый.

– Риелтора! – взорвался молодой, тыча в риелтора пальцем.

Эта неосторожная фраза дала риелтору повод отрекомендоваться. Она тотчас вскочила со стула и выкинула вперед кулак:

– Да-да, меня! Я представляю агентство недвижимости «Респект»!

Риелтор с торжествующим видом выдержала эффектную паузу, невероятно довольная своим выпадом.

– О господи, только не это… – вздохнул молодой, пока риелтор набирала воздуху, чтобы продолжить:

– Мой вам респект!

Старый вопросительно посмотрел на молодого.

– Не обращай внимания, это повторяется каждые пять минут, – сообщил молодой, массируя брови.

Старый полицейский, прищурившись, посмотрел на риелтора. Он привык смотреть так на странных людей, и от этой привычки кожа у него под глазами со временем оплыла, как подтаявшее мороженое. Риелтор, которая, судя по всему, решила, что ее не услышали, пояснила:

– Понимаете? Агентство недвижимости «Респект». С респектом к своим клиентам. Все просто!

Старый полицейский все понял и даже уважительно посмотрел на риелтора, но молодой снова ткнул пальцем в ее сторону и помахал рукой, изображая поступательные движения вверх-вниз.

– Сидеть! – сказал он тоном, каким обращаются к детям, собакам и непослушным риелторам.

Улыбка сбежала с лица риелтора. Женщина неуклюже приземлилась на стул и перевела взгляд с молодого на старого.

– Извините. Я первый раз на допросе. Вы же не будете… ну, вы знаете… как в фильмах бывает: плохой коп и хороший коп? Один типа вышел из кабинета, чтобы налить кофе, а другой тем временем стал бить меня телефонным справочником с криком: «Где ты спрятала тело?!»

Риелтор нервно хохотнула. Старый полицейский улыбнулся, но молодой сидел с мрачным видом, и риелтор взволнованно продолжила:

– Да ладно, я пошутила. Сейчас и справочников телефонных нет! Что делать будете? Пытать меня планшетом?

Риелтор замахала руками, изображая, как ее пытают, и выкрикивая воображаемые реплики полицейских:

– Ах ты, черт, я случайно лайкнул фотку моей бывшей в инсте! Сброс! Отмена!

Молодой полицейский сидел с каменным лицом, чем несколько напряг риелтора. Старый тем временем заглянул в листочек с его пометками и спросил так, будто риелтора в комнате не было:

– И что она говорит про рисунок?

– Я не успел спросить, потому что пришел ты! – отрезал молодой.

– А что за рисунок? – спросила риелтор.

– Так вот что я хотел сказать, прежде чем меня перебили. Мы нашли этот рисунок на лестнице и решили, что, возможно, его обронил преступник. Мы хотели бы, чтобы вы… – начал молодой, но старший его перебил:

– Ты про пистолет ее спрашивал?

– Хватит вмешиваться! – гаркнул молодой.

После чего старый развел руками и пробормотал:

– Молчу, молчу, извините, что я вообще есть.

– Да он был ненастоящий! Я про пистолет. Это была игрушка! – встряла риелтор.

Старый полицейский удивленно перевел взгляд с агента на молодого полицейского, а затем прошептал голосом, какой только мужчина определенного возраста может счесть за шепот:

– Ты что… не сказал ей?

– Не сказал что? – спросила риелтор.

Молодой вздохнул и сложил рисунок так тщательно, как хотел бы сложить физиономию своего старшего коллеги.

– Мы подошли к этому разговору… Понимаете, когда злоумышленник выпустил вас и других заложников и мы привезли вас в полицейский участок…

Старый полицейский тотчас пришел на помощь:

– Злоумышленник, в смысле – грабитель! Он застрелился!

Молодой полицейский крепко сцепил руки, чтобы не удушить старого на месте. Он что-то сказал, но риелтор его не услышала: ее барабанные перепонки сотрясал монотонный звон, перерастающий в грохот; она была в шоке. Позднее она будет рассказывать, что в окно лупил дождь, хотя в помещении для допросов окон нет. Риелтор с отвисшей челюстью уставилась на полицейских.

– Значит… пистолет был?.. – выдавила она.

– Пистолет был настоящий, – подтвердил старый полицейский.

– Я… – сказала риелтор, но у нее пересохло в горле.

– Воды? – услужливо предложил старый полицейский, как будто это он ходил за стаканом.

– Спасибо… я… но раз пистолет был настоящим, значит, мы все могли… погибнуть?! – прошептала риелтор и сделала глоток, задним числом впадая в ужас. Старый полицейский кивнул со значительным видом, взял листочек с заметками молодого и начал там что-то писать.

– Может, начнем с начала? – утвердительным тоном спросил старый полицейский, после чего молодой, выдержав небольшую паузу, вышел в коридор и стал биться лбом об стенку.

Дверь хлопнула так, что старый полицейский подскочил на месте. Трудно подобрать правильные слова, если ты уже старый и все, что ты хочешь сказать, – это: «Я чувствую твою боль, и мне от этого больно». Под стулом, на котором сидел молодой полицейский, остались пятна спекшейся крови. Старый удрученно посмотрел туда. Именно по этой причине он и не хотел, чтобы его сын стал полицейским.

Глава 10

Первым, кого увидел человек на мосту десять лет назад, был подросток, чей отец хотел, чтобы мальчик мечтал о другой профессии. Мальчик мог бы дождаться, пока кто-то придет на помощь, но как поступили бы на его месте вы? Когда мама пастор, а папа полицейский и ты вырос в полной уверенности, что людям надо помогать, если можешь, и никогда не оставлять человека в беде.

Никогда.

Мальчик выбежал на мост и что-то крикнул мужчине. Тот повернулся. Мальчик не знал, что делать, поэтому просто… заговорил с ним. Попытался вызвать доверие. Попробовал уговорить его сделать два шага назад, а не шаг вперед. Ветер легонько трепал их куртки, моросил дождь, в воздухе висело предчувствие зимы. Мальчик пытался найти слова о том, что нужно жить, даже если кажется, что все кончено.

У человека на мосту было двое детей – об этом он сказал мальчику. Возможно, тот напомнил ему кого-то из них. Мальчик в панике выговаривал по слогам: «Не надо прыгать, пожалуйста!»

Человек на мосту посмотрел на него спокойно, почти сочувственно, и сказал: «Знаешь, что самое паршивое, когда ты родитель? О тебе всегда судят по худшим твоим проявлениям. Ты можешь все делать правильно, но достаточно одной-единственной осечки, и ты навсегда останешься тем отцом в парке, который смотрел в телефон, когда ребенку прилетело по лбу качелями. Мы сутки напролет не спускаем с них глаз, но стоит отвлечься на сообщение в телефоне, и все лучшее мгновенно обесценивается. Люди ходят к психотерапевту не для того, чтобы обсуждать, как в детстве им не прилетело качелями по лбу. О родителях судят по их ошибкам».

Подросток не понял, о чем говорил человек на мосту. Руки его дрожали, когда он опустил взгляд и увидел внизу смерть. Человек слегка улыбнулся и сделал полшага назад. Мир сжался до одной-единственной точки.

Затем человек рассказал, что у него была хорошая работа, он открыл довольно успешное предприятие, купил неплохую квартиру. Вложил все свои сбережения в акции предприятия, занимавшегося недвижимостью, чтобы его дети получили работу получше, чем была у него, и купили квартиры попросторнее, и не ложились бы спать в изнеможении, считая гроши с калькулятором в руках. Потому что родители должны подставлять плечо. Сидя на плечах у родителей, маленькие дети открывают для себя мир. Когда они подрастают, то, стоя на плечах у родителей, они могут дотянуться до облаков. Они могут уткнуться в плечо, если стоят перед выбором и сомневаются. Они верят нам, и это непосильная ответственность, ведь они не понимают, что мы сами ничего не знаем об этом мире. Поэтому человек на мосту так и сделал: притворился, что что-то знает. Знает, почему какашки коричневые, что происходит после смерти и почему белые медведи не едят пингвинов. Дети выросли. Иногда он на мгновение забывал об этом и пытался взять их за руки. Господи, как они этого стыдились. Он тоже. Трудно объяснить двенадцатилетнему человеку, что, когда он был маленьким и ты шел слишком быстро, а он догонял тебя и брал за руку, это были счастливейшие моменты твоей жизни. Его мягкие пальчики в твоей ладони. Он пока что не знал, что ты лузер.

Человек на мосту притворялся – во всем. Финансовые эксперты пообещали, что акции этого предприятия – надежное капиталовложение, ведь все знают, что недвижимость не падает в цене. И все же она упала.

Случился финансовый кризис, банк в Нью-Йорке обанкротился, а человек в маленьком городке на другом конце потерял все, что имел. После беседы со своим адвокатом в окне своего офиса он увидел мост. Дело было рано утром, было необычайно тепло для того времени года, но моросил дождь. Человек как ни в чем не бывало отвез в школу детей. Сделал вид, что все в порядке. Шепнул им на ухо «люблю», и сердце его разрывалось, когда они закатывали глаза. Затем он поехал к реке. Припарковался в запрещенном месте, оставив ключ зажигания в замке, вышел на мост и забрался на парапет.

Все это он рассказал подростку, и тот понял, что теперь все наладится. Потому что, если человек на мосту тратит время на то, чтобы рассказать незнакомому мальчику о том, как любит своих детей, ясно, что прыгать он не собирается.

И тут он прыгнул.

Глава 11

Десять лет спустя молодой полицейский стоял у двери кабинета для допросов. Его отец сидел внутри и допрашивал риелтора. Мама была права: им не надо работать вместе, будут сплошные ссоры. А он ее, как всегда, не послушал. Иногда мама, уставшая или после двух бокалов вина, смотрела на сына и, забывшись, говорила: «Бывают дни, дружок, когда мне кажется, что ты до сих пор стоишь на мосту и пытаешься спасти того человека, хотя это было невозможно ни тогда, ни сейчас». Может, все и так, у него не хватает сил думать об этом. Десять лет спустя его по-прежнему мучает один и тот же ночной кошмар. После Высшей школы полиции, экзаменов, смены за сменой, бессонных ночей, работы в участке, за которую он получил много похвал, но только не от собственного отца; и после новых бессонных ночей и такого количества работы, что он начал ненавидеть свободное время, после утренних променадов на подкашивающихся ногах он возвращался домой к стопке неоплаченных счетов в прихожей, к пустой постели, снотворному, алкоголю. Когда ночью было особенно невыносимо, он отправлялся на пробежку и бежал в темноте милю за милей, в холоде и тишине, все быстрей и быстрей стуча подошвами по асфальту, не имея ни определенного направления, ни цели. Большинство мужчин бегают на манер охотников, а он мчался, как добыча. Вымотанный, он наконец возвращался домой, шел на работу, и все начиналось заново. Иногда, для того чтобы заснуть, хватало пары стаканов виски, а по утрам – холодного душа, чтобы проснуться. В промежутках он делал все, что угодно, лишь бы окунуться в бесчувствие. Слезы застревали где-то в груди, по дороге к горлу и слезным каналам. И всякий раз – тот же кошмар. Ветер, треплющий куртку, скрип подошвы о парапет, мальчишеский крик, разносящийся над водой, в котором не ощущаешь и не узнаешь собственного голоса. Еле слышный, тонущий в потрясенном сознании, звучащий в ушах до сих пор.

Сегодня он первым вошел в квартиру, после того как оттуда вышли заложники и послышался выстрел. Первым забежал внутрь, ступил на пропитавшийся кровью ковер и распахнул балконную дверь. Постоял там, в отчаянии глядя по ту сторону перил, потому что при всей кажущейся нелогичности его главным опасением и первой мыслью было закричать: «Он тоже прыгнул!» Но внизу ничего не было, только журналисты и любопытные соседи, смотрящие на него в телефоны. Грабитель бесследно исчез, и полицейский в растерянности стоял на балконе. Оттуда был виден тот самый мост. А теперь полицейский стоял в коридоре своего участка, не в силах заставить себя отмыть ботинки от крови.

Глава 12

Воздух с рокотом перекатывался в горле старого полицейского, словно тяжелую мебель двигали по неровному полу. Он дышал носом, и дыхание эхом отдавалось в горле. В определенном возрасте и при определенном весе дыхание тоже становится тяжелее. Старый полицейский смущенно взглянул на агента.

– Понимаете, мой коллега… это мой сын.

– О! – кивнула риелтор, будто бы хотела сказать, что у нее тоже есть дети, а если и нет, то она читала про них в руководстве для риелторов. И что она предпочитает тех, что играют в игрушки натуральной расцветки, потому что она ко всему подходит.

– Моя жена говорила, что нам не надо работать вместе, – признался полицейский.

– Понимаю, – соврала риелтор.

– Она упрекала меня в гиперопеке. Что я как те пингвины, которые высиживают камень вместо яйца, потому что не могут смириться с мыслью, что яйца больше нет. Она считала, что мы не можем защитить своих детей от жизни, потому что от жизни защитить невозможно.

Риелтор снова собралась сделать вид, что все понимает, но вместо этого выпалила:

– Что вы имеете в виду?

Старый полицейский покраснел.

– Я не хотел… н-да, глупо, конечно, все это говорить вам, но я не хотел, чтобы мой сын стал полицейским. Он для этого слишком чувствительный. Слишком… хороший. Понимаете? Десять лет назад он забежал на мост, чтобы отговорить человека, стоящего на парапете, прыгать. Он сделал все, что мог, ВСЕ, что было в его силах! Но человек все равно прыгнул. Понимаете, каково было сыну после такого? Он… он всегда хотел всех спасти. Я думал, после того случая он расхочет быть полицейским, но вышло наоборот. Он захотел этого больше, чем когда бы то ни было. Потому что ему необходимо спасать людей. Даже если это преступники.

Риелтор затаила дыхание.

– Вы про грабителя?

Старый полицейский кивнул:

– Да. Когда мы вошли, вся квартира была в крови. Мой сын говорит, что, если мы вовремя его не найдем, он умрет.

Под ресницами старого полицейского пульсировала такая печаль, что риелтор поняла: для него это очень серьезно. Он поскреб ногтями по столешнице и вымученно добавил:

– Хочу напомнить вам: все, что вы говорите на допросе, записывается на диктофон.

– Принято, – заверила риелтор.

– Важно, чтобы вы это понимали. Все, о чем мы говорим, записывается в протокол и может быть прочитано моими коллегами, – настаивал старый полицейский.

– Все могут прочитать. Я вас услышала.

Старый полицейский аккуратно развернул смятый листок, оставленный молодым. Это был рисунок, сделанный либо очень одаренным, либо абсолютно бездарным ребенком – в зависимости от возраста. Рисунок изображал трех животных.

– Вам знаком этот рисунок? Мы нашли его на лестнице.

– Мне очень жаль, – ответила риелтор, и, судя по ее виду, не соврала.

Старый полицейский выдавил подобие улыбки:

– Мои коллеги утверждают, что на рисунке изображены обезьяна, лягушка и лошадь. Но я думаю, что это не лошадь, а жираф. Ведь она без хвоста! А у жирафов хвоста как раз и нет! Да, пожалуй, это самый что ни на есть жираф.

Риелтор набрала в грудь воздуха и сказала то, что обычно женщины говорят мужчинам, которые не понимают, что их недостаточное знание предмета мешает им сделать правильный вывод.

– Вы, безусловно, правы.

Глава 13

На самом деле вовсе не прыгнувший с моста человек побудил мальчика выбрать профессию полицейского. Неделю спустя на том же парапете стояла девочка-подросток, и полицейским он стал именно благодаря ей. Девочка не прыгнула.

Глава 14

В воздухе просвистела кофейная чашка. Она пролетела над обоими столами, но благодаря неисповедимым законам физики в ней остался почти весь недопитый кофе. Чашка со всей силы ударилась об стену, окрасив ее в цвет капучино.

Полицейские посмотрели друг на друга: один смущенно, другой в ужасе. Старого полицейского звали Джим. Молодого, его сына, звали Джек. Полицейский участок слишком мал для того, чтобы им не встречаться, и в конце концов они, как обычно, оказались по разные стороны одного письменного стола, лишь наполовину прикрытые каждый своим монитором, ведь работа полицейского сегодня всего на одну десятую состоит из собственно полицейской работы, а в остальном – из описания того, как он ее выполняет.

Для поколения Джима компьютеры казались волшебством, а для поколения Джека стали обыденностью. Когда Джим был маленьким, не выпускать ребенка из комнаты считалось наказанием, а сегодня родители не знают, как выманить ребенка из комнаты. Раньше детей не могли угомонить, а сегодня – заставить двигаться. Когда Джим писал свой рапорт, он основательно нажимал каждую клавишу, сверялся с экраном, все ли в порядке, и только после этого нажимал следующую. Джима не проведешь. Джек сочинял свой с беззаботностью молодого человека, не представляющего мира без интернета; он мог печатать вслепую и касаться клавиш так, что никакой криминологической экспертизе не найти на них его отпечатков.

Старый и молодой полицейские доводили друг друга до исступления по самым смехотворным поводам. Когда надо было поискать что-то в интернете, сын говорил, что «погуглит» это, а отец – что он «забьет в Гугл». Когда они не могли на чем-то сойтись, отец говорил: «Но я же прочитал это в Гугле!» – а сын орал: «В Гугле не ЧИТАЮТ, папа, а ИЩУТ!»

Сына бесила не столько папина компьютерная безграмотность, как его полуграмотность. Например, Джим до сих пор не научился делать скриншот. Чтобы получить изображение своего экрана, он брал телефон и фотографировал им монитор. А чтобы вывести изображение из телефона на бумагу, он клал его в ксерокс. Последняя крупная ссора Джека и Джима произошла из-за того, что начальник начальника нашел недостаточным освещение работы участка в соцсетях (еще бы, в Стокгольме-то все знают всё про каждый чих любого из полицейских) и попросил их фотографировать друг друга в течение дня за работой. Поэтому Джим сфотографировал Джека за рулем. На полном ходу. Со вспышкой.

И вот они сидят друг против друга и пишут, в постоянной противофазе. Джим – человек обстоятельный. Джек – эффективный. Джим рассказывает историю. Джек пишет рапорт. Джим стирает и переписывает, Джек стрекочет по клавиатуре так, будто во всем мире есть лишь один возможный вариант изложения дела. В молодости Джим мечтал стать писателем. Джек подрастал, но Джим не переставал мечтать. Потом он мечтал о том, чтобы писателем стал Джек. Сыновьям этого не понять, а отцы стыдятся это признать: мы не хотим, чтобы у наших детей были свои мечты, и не хотим, чтобы дети пошли по нашим стопам. Мы сами хотим идти по их стопам, когда они воплощают наши мечты в жизнь.

На их письменных столах стоят фотографии одной и той же женщины – мамы одного и жены другого. На столе Джима также стоит фотография другой женщины, молодой, на семь лет старше Джека. О ней отец и сын говорят редко, а она дает о себе знать, только когда нужны деньги. Всякий раз в начале зимы Джим с надеждой говорит: «Может, твоя сестра приедет домой на Рождество», Джек отвечает: «Конечно, папа, поживем – увидим». Сын никогда не называл отца наивным. Потому что любил его. На плечах отца лежали невидимые камни, когда он поздно вечером накануне очередного Рождества говорил: «Она не виновата, понимаешь, она просто…» – а Джек заканчивал фразу: «Больна. Да, папа, я знаю. Моя сестра просто больна. Может, еще по пиву?»

Многое разделяло молодого и старого полицейских, но они были близки. В конце концов Джек перестал бегать за сестрой, в этом была разница между отцом и братом. Когда дочь стала подростком, Джиму казалось, что дети как воздушные змеи – надо только не выпускать из рук бечевку, но все-таки ветер ее унес. Она вырвалась и взлетела к небесам. Никогда точно не скажешь, когда у человека появилась зависимость, люди врут, говоря, что все под контролем. Наркотики – это сумерки, когда нам кажется, будто мы сами решаем, когда выключить лампу, но это не так: тьма поглощает нас, когда ей вздумается. Несколько лет назад Джим узнал, что Джек снял все свои сбережения, отложенные на покупку квартиры, и потратил их на оплату дорогостоящего лечения сестры в эксклюзивной больнице. Он сам отвез ее туда. Через две недели она выписалась – деньги обратно он не получил, было уже слишком поздно. Она не давала о себе знать полгода, а потом позвонила посреди ночи так, будто ничего не случилось, и попросила взаймы пару тысяч. На билет домой, как она сказала. Джек выслал деньги, но она так и не приехала. А отец так и бегал внизу, пытаясь не потерять из виду воздушного змея, в том-то и была разница между отцом и братом. На следующее Рождество Джим скажет: «Просто она…» – а Джек прошепчет: «Да, папа, я знаю» – и предложит еще по пиву.

Из-за пива они тоже ругались. Джек был из тех молодых людей, которые любят пробовать пиво со вкусом грейпфрута, пряников, мармеладных гномиков «и тому подобной дряни». Джим любил пиво со вкусом пива. Иногда он называл все эти новомодные сорта пива «стокгольмскими выкрутасами», но лишь иногда, потому что от этого Джек зверел, и Джиму долгое время приходилось покупать себе пиво самому. Черт разбери, почему в одной семье дети вырастают такими непохожими друг на друга. Джим покосился на монитор Джека: пальцы сына порхали по клавиатуре. Маленький полицейский участок в не слишком большом городе был местом спокойным и тихим. Здесь особо ничего не происходило, и драма с заложниками была им в новинку, как и любая драма вообще. Джим знал: для Джека это блестящая возможность себя показать. Пока дело не прибрали к рукам стокгольмцы.

Недовольство самим собой давило на веки, усталость делала свое дело, Джек был на грани нервного срыва с тех пор, как первым вошел в квартиру. Он долго держал себя в руках, но, допросив последнего свидетеля, вошел на кухню в участке и взорвался: «Кто-то из свидетелей ЗНАЕТ, что произошло! Кто-то из них знает и лжет мне в лицо! Неужели они не понимают, что этот человек лежит где-то, истекая кровью?! Как можно врать полиции, когда человек УМИРАЕТ?!»

Когда Джек сел тем вечером за компьютер, Джим ничего не сказал. Он просто запустил чашкой в стену. Да, Джек бесился, оттого что не смог спасти злоумышленника, и был в ярости, оттого что вот-вот заявятся проклятые стокгольмцы и возьмут расследование в свои руки; но знал бы он, что чувствует отец, который не может помочь своему сыну.

Они молча посмотрели друг на друга, а потом снова уткнулись в мониторы. Наконец Джим сказал:

– Прости, я все уберу. Я просто… Я понимаю, что ты в отчаянии. Просто хотел сказать, что… я сам в отчаянии.

Джим и Джек изучили каждый сантиметр плана квартиры. Там не было ни одной возможности где-то спрятаться. Джек посмотрел на отца, потом на остатки чашки у себя за спиной и тихо сказал:

– Ему помогли. Что-то мы с тобой упустили.

Джим пробежал глазами протоколы допроса.

– Мы делаем все, что от нас зависит, сынок.

Гораздо проще говорить о работе, когда не находишь слов для всего остального, но в данном случае речь шла не только о работе, но и о жизни вообще. Джек думал про мост с того самого момента, как узнал о происшествии с заложниками, – даже в самые спокойные ночи ему по-прежнему снилось, что человек не прыгнул с моста, что его удалось спасти. Джим тоже непрерывно думал про мост, а в худшие моменты ему снилось, что с моста прыгает Джек.

– Одно из двух: либо лжет один из свидетелей, либо все. Один из них знает, где скрывается преступник, – механически повторял Джек, обращаясь к самому себе.

Джим покосился на столешницу, по которой барабанили пальцы Джека, – мать Джека тоже так делала после бессонной ночи в больнице или тюрьме. Прошло слишком много лет, и отец уже не мог спросить у сына, как тот себя чувствует, – слишком много, чтобы сын смог это объяснить. Слишком многое их разделяет, и, похоже, это навсегда.

Но когда Джим поднялся – в сопровождении полной симфонии вздохов и стонов, характерной для пожилого мужчины, – чтобы вытереть стену и собрать осколки, Джек проворно вскочил и отправился на кухню. Он вернулся с двумя чистыми чашками. Не то чтобы Джек начал пить кофе – просто он понимал, что сейчас отцу не хочется пить кофе в одиночку.

– Прости, что я вмешался, сынок, – тихо проговорил Джим.

– Ничего страшного, папа, – ответил Джек.

Оба говорили вовсе не то, что думали. Но мы лжем тому, кого любим. Отец и сын снова склонились над клавиатурами и продолжили переписывать рапорты и изучать их снова и снова, ища зацепку.

Да, все верно. Свидетели не сказали правду. Во всяком случае, всю правду. По крайней мере, не все свидетели.

Глава 15

ДОПРОС СВИДЕТЕЛЯ

Дата: 30 декабря

Имя свидетеля: Лондон

Джек: Вам наверняка будет удобнее, если вы пересядете с пола на стул.

Лондон: Вы что, слепой? Не видите, у меня зарядка до стула не дотягивается.

Джек: А стул, конечно, подвинуть нельзя.

Лондон: Что?

Джек: Да так, ничего.

Лондон: У вас здесь связь фиговая. Вообще не ловится.

Джек: Попрошу вас выключить телефон, я должен задать несколько вопросов.

Лондон: Да ладно, я что, мешаю? Задавайте свои вопросы. А вы типа правда коп? Че-та вы слишком молодо выглядите.

Джек: Вас зовут Лондон – это соответствует действительности?

Лондон: «Соответствует действительности». Вы выражаетесь, прям как в театре. Можно попроще.

Джек: Буду признателен, если вы отнесетесь к моим вопросам серьезно. Вас зовут Л-о-н-д-о-н?

Лондон: Ну да!

Джек: Необычное имя. Точнее, довольно необычное. Но интересное. Откуда вы родом?

Лондон: Из Англии.

Джек: Да, я понял. Я про то, что, может, был какой-то особенный повод.

Лондон: Родители так назвали, вот и весь повод. Вы что, курили?

Джек: Знаете что? Давайте по делу.

Лондон: Да ладно, проехали, не обижайтесь.

Джек: Я не обижаюсь.

Лондон: Не обиделся он, ага.

Джек: Давайте сосредоточимся на вопросах. Вы работаете в банке, я правильно понял? Вы сидели на кассе, когда злоумышленник вошел в банк?

Лондон: Злоумышленник?

Джек: Хорошо, скажем так: грабитель.

Лондон: Да, это «соответствует действительности».

Джек: Необязательно вот так вот делать пальцами в воздухе.

Лондон: Это я так показываю закавычки. Вы ведь, это самое, все записываете. Так вот, я просто хочу, чтобы вы мои слова закавычили. Пусть те, кто будет это читать, понимают, что я говорю с иронией. А то подумают, что я совсем того!

Джек: Это называется «кавычки».

Лондон: Да? У вас здесь эхо?

Джек: Я просто сказал, как это правильно называется.

Лондон: Как это правильно называется!

Джек: Я так не говорил.

Лондон: Не говорил!

Джек: Попрошу вас серьезно отнестись к моим вопросам. Расскажите подробнее об ограблении.

Лондон: Да не было никакого ограбления. У нас банк как бы все по безналу проводит.

Джек: Будьте добры, расскажите, как было дело.

Лондон: Вы записали, что меня зовут Лондон? Или вы просто написали «свидетель»? Вдруг это попадет в интернет и я стану селебрити – тогда пусть мое имя там будет!

Джек: Это не попадет в интернет.

Лондон: В интернет попадает все.

Джек: Да, конечно, я записал ваше имя.

Лондон: Кульно!

Джек: Простите, что вы сказали?

Лондон: Кульно! Вы что, не знаете, что значит «кульно»? Типа «круто»!

Джек: Я знаю, что это значит. Просто не расслышал.

Лондон: Проста не расслы-ы-ышал.

Джек: Сколько вам лет?

Лондон: Сколько вам лет?

Джек: Я спрашиваю потому, что вы выглядите слишком молодо для сотрудника банка.

Лондон: Мне двадцать. И я типа и. о., потому что перед Новым годом никто не хочет работать. А вообще-то я учусь на бармена.

Джек: А я и не знал, что для этого надо учиться.

Лондон: Конечно, это серьезная работа, не коп какой-нибудь.

Джек: Вы правы. Так не могли бы вы рассказать подробнее об ограблении?

Лондон: Ну если вы как бы меня хорошенько попросите, то так и быть. Расскажу вам об «ограблении»…

Глава 16

Погода была никакая. Зимой в Скандинавии выпадают такие недели, когда даже небеса не хотят нас порадовать ничем хорошим. Отражения в лужах становятся цвета вчерашней газеты, а рассвет оставляет после себя дымку, точно сгоревший призрак. Одним словом, не самый подходящий день для показа квартиры – в такую погоду люди не хотят жить нигде, к тому же дело было за день до Нового года, а чтобы устраивать показы квартир в такое время, надо быть больным на всю голову. Да и для ограбления банка день не вполне подходящий, не в плане погоды, а скорее в плане самого ограбления.

В строгом смысле слова оно не было ограблением. Что вовсе не значит, что грабитель не имел намерения совершить ограбление, он самым что ни на есть серьезным образом собирался ограбить банк, а не удалось ему это лишь потому, что по ошибке он выбрал банк, который не работает с наличными. При ограблении банка это, сами знаете, существенный момент.

Причем виноват в этом не обязательно только грабитель. А еще и общество. Не потому, что общество несет ответственность за социальную несправедливость, которая толкнула злоумышленника на скользкую дорожку (по большому счету оно, конечно, ее несет, но в данном случае это для нас неважно), а потому, что вектор развития общества привел его к тому, что вещи перестали соответствовать своим именам. Было время, когда лопата была просто лопатой, а банк – банком. А теперь существуют банки, где действует только безналичный расчет, то есть банки без денег, – но должен же быть в этом мире хоть какой-то порядок? Нет ничего странного в том, что люди теряются, а общество катится к чертовой матери в эпоху кофе без кофеина, безглютенового хлеба и безалкогольного пива. И если кто-то наконец назовет лопату лопатой, то рядом непременно отыщется доброжелатель, который его поправит: «Нет-нет-нет, что вы, – это же скребок!»

Так вот, представьте: грабитель, которому так и не удалось стать грабителем, заходит в банк, который едва ли можно назвать банком, и с помощью пистолета обозначает свои намерения. Но на кассе, с головой погрузившись в изучение соцсетей, сидит двадцатилетняя Лондон. Социальные сети отбили у нее все социальные навыки до такой степени, что, увидев грабителя, она лишь спрашивает: «Чувак, ты серьезно?», – демонстрируя тем самым полное отсутствие уважения к представителю старшего поколения, положенное поколению младшему. Грабитель разочарованно качает головой и, по-отечески глядя на девочку, угрожает ей пистолетом и протягивает записку: «Это ограбление! Мне нужно 6500!»

Поморщившись, Лондон спрашивает: «Шесть пятьсот? Ты что, забыл прибавить два нолика? К тому же у нас только безнал, как ты собрался нас грабить? Ты что, больной на всю голову?»

Грабитель сконфуженно прокашливается и что-то бормочет себе под нос. Лондон разводит руками и спрашивает: «У тебя хоть пистолет настоящий? Дай заценить. А то я тут в сериале видела, как одного типа не могли осудить за ограбление, потому что у него пестик был игрушечный!»

Так вот, от такого поворота событий грабитель чувствует себя безнадежно старым, и девочка по ту сторону стекла кажется ему четырнадцатилетним подростком. Ей, понятное дело, гораздо больше, когда тебе тридцать девять, то разница между четырнадцатью и двадцатью годами уже можно и не заметить. Именно такие нюансы заставляют почувствовать себя старым.

«Алё, гараж, ты меня вообще слышишь?» – с нетерпением выкрикнула девочка, что могло бы показаться крайне необдуманной репликой в адрес человека в маске и с пистолетом, но знай вы Лондон поближе, вы бы понимали, что она не дура. А просто засранка. Поэтому у нее нет друзей даже в соцсетях и она тратит все свое свободное время на то, чтобы сокрушаться, что неприятные ей знаменитости в очередной раз не потерпели фиаско. За секунду до того, как грабитель проник в банк, она лихорадочно обновляла фейсбучную ленту, чтобы узнать, развелись ли известные ей актеры или все-таки нет. Лондон от всей души надеялась, что развелись, потому что иногда гораздо проще справиться со своим личным кошмаром, если знаешь, что у других тоже не лучше.

Но грабитель не ответил. Он почувствовал себя очень глупо и успел обо всем пожалеть. Да, ограбление банка, очевидно, с самого начала было феерически плохой идеей. Грабитель уже собрался объяснить это девочке, попросить прощения и убраться восвояси, – и тогда, возможно, всем последующим событиям не суждено было случиться, но из этого ничего не вышло, потому что в тот самый момент Лондон сообщила: «Так, все, я звоню копам!»

Грабитель в панике выбежал вон.

Глава 17

Джек: Можете ли вы назвать какие-то отличительные особенности злоумышленника?

Лондон: Вы имеете в виду у грабителя?

Джек: Да.

Лондон: Почему нельзя называть вещи своими именами?

Джек: Были ли у грабителя какие-то особенности?

Лондон: Какого плана?

Джек: Что-то необычное в его внешности?

Лондон: Блин, какая банальность!! У вас до сих пор стереотипный взгляд на гендер!

Джек: Извините. Вы могли бы что-то сказать об этом… человеке?

Лондон: Необязательно делать пальцами вот так.

Джек: Позвольте все-таки настоять на моем вопросе. Вы могли бы рассказать что-нибудь о том, как ГРАБИТЕЛЬ выглядел? Он был высокого роста или низкого?

Лондон: Знаете что, я не делю людей по росту. Это дискриминация. Я, например, маленького роста, а это может внушить комплексы высокому человеку.

Джек: Извините?

Лондон: Ну, у высоких людей тоже есть свои комплексы.

Джек: Хорошо. Понял. Еще раз прошу прощения. Тогда подойдем к вопросу иначе. Как по-вашему, были ли у грабителя какие-то комплексы?

Лондон: Почему вы все время трете глаза? Это стремно.

Джек: Прошу прощения. Каким было ваше первое впечатление от грабителя?

Лондон: Ладно, зачет. Моим первым «впечатлением» от «грабителя» было то, что это полный дебил.

Джек: В моем представлении это в высшей степени стереотипный взгляд на интеллект.

Лондон: Че?

Джек: Да так, ничего. Что вы вкладываете в понятие «полный дебил»?

Лондон: Ну как, дает мне бумажку, на которой написано «Мне нужно шесть пятьсот!». Какой идиот будет грабить банк ради такой суммы? Банк грабят, чтобы получить типа десять лимонов. А если тебе нужно шесть пятьсот, то у тебя как бы очень специальная причина. Или как?

Джек: Да, признаться, я об этом не подумал.

Лондон: Вам надо больше думать, вы об этом не думали?

Джек: Я делаю все, что в моих силах. Можно попросить вас взглянуть на эту бумагу? Она вам знакома?

Лондон: Вот эта? Похоже на детский рисунок. Это что такое?

Джек: Я думаю, на рисунке изображены обезьяна, лягушка и лошадь.

Лондон: Какая к черту лошадь. Это лось!

Джек: Вы так думаете? Мои коллеги считают, что это либо лошадь, либо жираф.

Лондон: Погодите-ка, мне пришло обновление.

Джек: Лондон, сосредоточьтесь. Значит, вам кажется, это лось? Лондон! Отложите трубку и отвечайте на мой вопрос!

Лондон: YES!

Джек: Простите?

Лондон: Наконец-то! Ура!

Джек: Я вас не понимаю.

Лондон: Они разводятся!

Глава 18

В чем же правда? Правда в том, что грабитель был взрослым человеком. Больше нам о нем ничего не известно. А когда ты взрослый, о тебе некому позаботиться, надо справляться самому, самому разбираться с этим миром. Работать и оплачивать счета, пользоваться зубной нитью и вовремя приходить на встречи, стоять в очередях и заполнять бланки, вставлять вилки в розетки и собирать мебель, менять летнюю резину и вовремя заряжать телефон, выключать кофеварку и записывать детей на занятия в бассейн. Утром, едва мы открываем глаза, жизнь уже стоит наготове, чтобы обрушить на нас очередную лавину «надо сделать!» и «не забудь!». Мы не успеваем подумать, вздохнуть, как просыпаемся и сразу пытаемся прорваться сквозь эту кучу дел, потому что завтра на нас свалится новая. Иногда мы останавливаемся и оглядываемся вокруг – на рабочем месте, во время родительского собрания или просто на улице – и с ужасом понимаем, что все остальные точно знают, чем они занимаются. И только нам все время приходится притворяться. У остальных на все хватает денег, у них все под контролем и на все остаются силы. Дети у остальных давно научились плавать.

А мы не готовы быть взрослыми. Нас следовало остановить на ближних подступах.

В чем же правда? Правда вот в чем: в тот самый момент, когда грабитель выбежал на улицу, мимо проходил полицейский. Позднее окажется, что полиция еще не успела выехать, сигнал тревоги еще не поступил, потому что двадцатилетняя Лондон и персонал, с которым она разговаривала, потратили довольно много времени на препирательства. (Лондон нажала на кнопку «Ограбление», после чего в службе, где сработала сигнализация, поинтересовались, в чем дело, и Лондон продиктовала им адрес банка, в ответ они спросили: «Разве это не безналичный банк? Как его можно ограбить?» – на что Лондон переспросила: «Вы чего вообще?» – а персонал службы уточнил: «В каком смысле?» – в ответ на что Лондон прошипела: «Вы чего, вообще?» – на что персонал ответил: «Это мы вас спрашиваем!» – а Лондон им: «Это я вас спрашиваю!» – после чего беседа довольно быстро свернулась.) Впоследствии выяснилось, что полицейский, которого увидел грабитель, на самом деле был вовсе не полицейским, а парковщиком. И не будь грабитель в такой панике и приглядись внимательно, он бы сразу это увидел и побежал в другую сторону. Тогда наша история была бы гораздо короче.

Но грабитель юркнул в первую попавшуюся дверь, которая вела в подъезд. Бежать там было некуда, кроме как вверх по лестнице. На верхнем этаже была приоткрыта дверь в квартиру, куда и бросился вспотевший и запыхавшийся грабитель в балаклаве, съехавшей набок, так что виднелся только один глаз. Лишь тогда грабитель заметил, что у порога стоит куча обуви, а в квартире полно разутых людей. Тут одна женщина, увидев пистолет, закричала: «Караул, грабят!» – а грабитель, уловив шаги по лестнице, решил, что это полиция (на самом деле это был почтальон), поэтому в отсутствие достойной альтернативы захлопнул дверь и стал вертеть пистолетом в разные стороны, переводя прицел с одного на другого: «НЕТ! ЭТО НЕ ОГРАБЛЕНИЕ… Я ПРОСТО…» – но тут же передумал и, запыхавшись, добавил: «ИЛИ ПУСТЬ БУДЕТ ОГРАБЛЕНИЕ! НО ВАС Я НЕ ГРАБЛЮ! ИЛИ ДАВАЙТЕ ВЫ ПОБУДЕТЕ МОИМИ ЗАЛОЖНИКАМИ! Я ОЧЕНЬ ПРОШУ ПРОЩЕНИЯ! У МЕНЯ СЕГОДНЯ БЫЛ ТРУДНЫЙ ДЕНЬ!»

Одно очко в пользу грабителя. Не то чтобы это как-то его оправдывало, но и у грабителей бывают плохие дни. Кто из нас, положа руку на сердце, не захотел бы помахать пистолетом после разговора с двадцатилетней засранкой?

Через пару минут под окнами собрались журналисты с камерами, а после прибыла и полиция. То, что большинство журналистов прибывает на место быстрее, чем большинство полицейских, вовсе не обязательно объясняется тем, что полицейские менее компетентны: просто у них есть дела поважнее, и кроме того, у журналистов больше свободного времени, чтобы читать соцсети, и молодая несимпатичная девушка из банка (который не был банком в строгом смысле этого слова) лучше умеет излагать свои мысли в Твиттере, чем по телефону. Она тотчас объявила в соцсетях, что в огромное окно банка видела, как грабитель скрылся в доме на другой стороне улицы, а к полицейским сигнал поступил лишь после того, как почтальон, увидевший грабителя на лестничной клетке, позвонил своей жене, которая как раз работала в кафе напротив полицейского участка. И только когда жена перебежала через улицу, в полицию поступил сигнал о том, что некто – судя по всему, мужчина, – с чем-то – судя по всему, с пистолетом, – в головном уборе – судя по всему, в балаклаве, – ворвался в квартиру, где проходил риелторский показ, и заперся внутри с риелтором и покупателями. Вот как разворачивались события после неудавшегося ограбления банка и вполне удавшегося захвата заложников. Жизнь всегда преподносит свои сюрпризы.

Перед тем как злоумышленник захлопнул дверь в квартиру, из его кармана выскользнул листок и опустился на лестничный пролет. Это был рисунок, сделанный ребенком. На нем были изображены обезьяна, лягушка и лось.

Не лошадь и, конечно же, не жираф. А лось. Это важно.

Двадцатилетние засранки могут многого не знать о жизни (мы-то, люди постарше, понимаем, что большинство из этих двадцатилетних могут выбрать правильный ответ из двух предложенных лишь в двадцати пяти процентах случаев), но именно эта была совершенно права в одном: нормальные грабители требуют на кассе круглые суммы. Кому угодно может прийти в голову мысль ограбить банк и потребовать десять миллионов. Но если в банк является вооруженный и нервный человек и просит на кассе ровно шесть тысяч пятьсот крон, значит, у него есть на то причина.

А может быть, и не одна.

Глава 19

Не зря говорят: хочешь насмешить Бога, расскажи ему о своих планах. Но на ошибках мы не учимся.

Человека, стоявшего на мосту десять лет назад, и грабителя, взявшего заложников, ничто не связывало. Они никогда не встречались. Единственное, что их объединяет – это моральный риск. Так говорят в банке. Кто-то должен был изобрести это понятие, чтобы объяснить, как работает финансовый рынок, потому что одного общеизвестного факта, что банки аморальны, недостаточно для того, чтобы назвать их «аморальными». Кто-то должен был поставить под вопрос правдоподобность того, что банки ведут себя в соответствии с нормами морали, ведь для них такое поведение – самый что ни на есть риск. Человек на мосту отдал свои деньги в банк, чтобы сделать «надежные инвестиции», потому что в те времена все инвестиции были надежными. Затем человек использовал свои инвестиции как гарантию, чтобы взять кредит, а затем он взял новый кредит, чтобы оплатить старый. «Так поступают все», – сказали в банке, и человек подумал: «Им виднее». Но в один прекрасный день оказалось, что ничего надежного больше нет. Случился финансовый кризис и обрушил банки, хотя на самом деле рухнули людские судьбы. Банки остались на месте: у финансового рынка нет сердца, оно не может разбиться, а у человека все сбережения обернулись горой долгов, и никто не смог объяснить, как это произошло. Когда человек напомнил банку, как тот говорил: «Вы ничем не рискуете», банк лишь развел руками и сказал: «Риск существует всегда, вам следовало это знать с самого начала, не надо было давать нам деньги».

Тогда человек пошел в другой банк, чтобы взять кредит там и погасить долги, которые у него появились из-за того, что первый банк обанкротился и потерял все его сбережения. Он объяснил второму банку, что иначе лишится своего предприятия, а затем и квартиры, а у него, между прочим, двое детей. Другой банк понимающе кивал, но женщина в окошечке сказала: «Вы пострадали от того, что мы называем моральным риском».

Человек ничего не понял, тогда женщина холодно объяснила, что моральный риск – «это когда одна из договорившихся сторон не страдает от негативных последствий собственных действий». Человек все равно ничего не понял, тогда женщина, вздохнув, сказала: «Представьте себе, что два идиота сидят на дереве, и тот из них, что ближе к стволу, рубит ветку, на которой они сидят». Человек продолжал, моргая, смотреть на женщину в полном непонимании, тогда она закатила глаза и пояснила: «Вы тот идиот, который сидел подальше. Банк отрубает ветку, чтобы спасти себя. Собственные деньги он не теряет, только ваши, потому что вы позволили им держать в руках пилу». Затем она спокойно собрала бумаги, полученные от человека, протянула их ему и сообщила, что они не могут дать ему кредит.

«Но ведь деньги пропали не по моей вине!» – сокрушался человек.

Холодно посмотрев на него, женщина ответила: «Да ладно. Не надо было их им давать».

Десять лет спустя грабитель оказался в квартире, выставленной для показа. У него никогда не было таких денег, чтобы женщине в банке приходилось объяснять ему, что такое моральный риск, но мама часто говорила: «Если хочешь насмешить Бога, расскажи ему о своих планах», – а иногда это примерно одно и то же. Когда мама сказала это впервые, грабителю было семь лет – возможно, слишком рано для такого возраста, потому что в конечном счете это значит примерно следующее: жизнь может пойти как угодно, но скорей всего, к чертовой матери. Это ясно даже ребенку. И даже ребенку ясно: если мама говорит, что не любит загадывать наперед, и даже если она не планирует напиться, то напивается она так часто, что это нельзя назвать случаем. Ребенок пообещал себе, что никогда не будет пить и никогда не станет взрослым, но выполнил обещание только наполовину. К сожалению, всем нам приходится становиться взрослыми.

А что же моральный риск? Ребенок понял это накануне Рождества того же года, на кухне, когда мама, опустившись на корточки и покачиваясь, обняла его, так что пачка сигарет оказалась у него на голове. Мама икала в рыданиях: «Не сердись, пожалуйста, не ругай меня, это ведь не моя вина». Сначала ребенок не понял, в чем дело, но постепенно до него стало доходить, что, видимо, это как-то связано с тем, что каждый день после школы ребенок продавал газеты, а потом отдал все деньги маме, чтобы она могла купить еды для рождественского стола. Ребенок посмотрел маме в глаза, блестевшие от алкоголя и слез, опьянения и презрения к самой себе. Она плакала в объятиях ребенка. На кухне, полной пустых бутылок и без намека на рождественское угощение. Мама шептала: «Не надо было давать мне деньги». Так она впервые просила прощения у ребенка.

Грабитель часто об этом вспоминал. Не с ужасом, а удивляясь, как после всего этого можно не возненавидеть свою маму. Ему по-прежнему казалось, что она не виновата.

В феврале их вышвырнули из квартиры, и грабитель пообещал себе, что у него никогда не будет детей, и все же дети у него появились. Тогда он пообещал, что никогда не будет таким непредсказуемым родителем. Он не из тех, кто не в состоянии повзрослеть, научиться платить по счетам, найти жилье себе и своим детям.

И Бог посмеялся.

Человек на мосту написал женщине в банке, которая говорила ему о моральном риске. Он записал ровно то, что должен был ей сказать. А затем прыгнул. Женщина из банка носила это письмо в сумке в течение десяти лет. А затем повстречала грабителя.

Глава 20

Первыми полицейскими, прибывшими к дому с заложниками, на место, оказались Джим и Джек. Дело было не в их компетенции, а в размерах городка: других полицейских поблизости не имелось, тем более за день до Нового года. В участке любили шутить, что если попробуешь вызвать подкрепление, то в ответ по рации тебе сообщат, что оно ушло в туалет и перезвонит позже.

А журналисты, понятное дело, уже собрались на месте. Хотя, возможно, по большей части это были соседи и любопытные – сегодня трудно понять, журналист ты или нет, потому что все фотографируют, снимают видео и документируют всю свою жизнь так, словно у каждого есть своя телепрограмма. Все в ожидании смотрели на Джима и Джека, как будто полицейские уж точно знают, что надо делать. Но они не знали. В этом городе никогда не брали заложников и не грабили банки, особенно в последнее время, когда появились банки с безналичным расчетом.

– Как думаешь, что делать? – спросил Джек.

– Я? Не знаю, это ты обычно все знаешь, – честно ответил Джим.

Джек растерянно посмотрел на него:

– Я никогда не имел дела с захватом заложников.

– Я тоже, сынок. Но ты ведь проходил этот курс? Где учат слушать.

– Активное слушание, – пробормотал Джек.

Да, курс был очень хороший, но Джек не знал, как применить полученные знания в данный момент.

– Ну да, – кивнул Джим. – Тебя там учили, как говорить с преступником, который взял заложников?

– Да, но чтобы слушать, нужен тот, кто будет говорить, а как нам установить контакт с преступником? – спросил Джек. Ведь они не получили от него никаких сообщений, он не требовал выкуп. Никаких зацепок. Кроме того, Джек понимал, что будь этот курс активного слушания так хорош, как утверждал их инструктор, то у него бы уже была девушка.

– Не знаю, – признался Джим.

Джек вздохнул:

– Папа, ты ведь работаешь полицейским всю свою жизнь, у тебя должен быть хоть какой-то опыт?

И тогда Джим попытался сделать вид, что у него, само собой, есть опыт, потому что папы должны объяснять своим сыновьям, как устроен мир, ведь в ту секунду, как мы перестаем это делать, уже не дети находятся под нашей ответственностью, а мы переходим под их. Поэтому папа прокашлялся, отвернулся и достал телефон. Он стоял так довольно долго в надежде, что сын ни о чем не спросит. Но тот спросил.

– Папа, – сказал Джек, заглядывая ему через плечо.

– Мм? – сказал Джим.

– Ты что, серьезно гуглишь «Что делать при захвате заложников»?

– Типа того.

Джек застонал и, согнувшись, оперся о колени. Проворчал себе под нос, что знает, что именно в скором времени скажет его начальство и начальство его начальства, когда позвонят сюда. Это будут самые ужасные слова, которые только известны Джеку.

– Может, позвоним стокгольмцам и попросим о помощи?

– Разумеется, разве мы когда-нибудь справлялись с чем-то без посторонней помощи? – Джим поднял взгляд на квартиру, где скрывался преступник. Выругался. С чего-то же надо начать, за что зацепиться?

– Папа? – вздохнул наконец Джек.

– Что, сынок? – спросил Джим.

– Что написано в Гугле?

Джим зачитал вслух, что для начала надо установить личность преступника. И узнать его требования.

Глава 21

Итак. Грабитель напал на банк. Подумайте теперь об этом.

К вам оно, понятное дело, никакого отношения не имеет. Как и человек на мосту. Вы ведь нормальный порядочный человек, который не собирается грабить банк. Нормальные люди знают, что есть вещи, которые ни при каких обстоятельствах делать нельзя. Нельзя врать, воровать, убивать, кидать камни в птиц. Это все знают.

Разве что в лебедей, потому что они пассивно-агрессивные засранцы. Но в других птиц нельзя. И врать тоже нельзя. Впрочем… ну, иногда все-таки приходится врать. Когда, например, ребенок спрашивает тебя: «Откуда так вкусно пахнет? ТЫ ЕЛ КОНФЕТЫ?» Но уж воровать и убивать-то точно нельзя, уж это все знают.

А если это Гитлер? Если ты вернулся в прошлое на машине времени? Да, Гитлера убить можно. Иногда приходится убить одного человека, чтобы спасти жизнь миллионам и избежать мировой войны, это всем ясно. Но скольких людей надо спасти, чтобы получить право убить человека? Миллион? Сто пятьдесят? Двух? Или одного? Точного ответа на этот вопрос не существует.

Возьмем пример попроще. Можно ли воровать? Нет, нельзя. Это все знают. Но ведь можно украсть чье-то сердце, это так романтично. А можно украсть губную гармошку у парней, которые играют на вечеринках, потому что это акт гражданского мужества. Или можно украсть что-нибудь маленькое, если оно тебе необходимо. Ничего страшного. А что-то побольше можно украсть? И кто в таком случае решает, что считать большим, а что маленьким? А если уж необходимо украсть, то как определить меру необходимости? Если чувствуешь, что все-таки украсть необходимо и это никому не повредит, то можно ли, например, ограбить банк?

Нет, все-таки банки грабить нельзя. Тут вы, конечно, правы. Вот вы никогда не ограбите банк, у вас с этим грабителем нет ничего общего.

Разве что страх. Все мы когда-либо боялись, вот и наш грабитель тоже. Наверное, потому, что и у него были маленькие дети и соответственно время поупражняться. Возможно, у вас тоже есть дети и вы знаете, что родителей не покидает страх оттого, что вы не знаете и не можете всего на свете и не справляетесь с этой жизнью. В конце концов мы привыкаем к постоянным провалам, и всякий раз, когда все-таки отвечаем детским ожиданиям, мы оказываемся потрясены. Вполне вероятно, что некоторые дети об этом знают. Поэтому время от времени понемногу идут нам навстречу в самых странных ситуациях, чтобы вдохнуть новую жизнь в наши легкие. Чтобы мы не пошли ко дну.

Но вот грабитель вышел утром из дома с рисунком в кармане, на котором были изображены обезьяна, лягушка и лось, – причем грабитель об этом не знал. Рисунок ему в карман положила нарисовавшая его девочка, дочь грабителя. У нее была старшая сестра, с которой, по идее, они должны были постоянно сражаться, как принято у сестер, но им это было почти несвойственно. Младшей разрешалось играть в комнате старшей – та не возражала. У старшей были дорогие сердцу вещи, которые младшая не портила из вредности. Когда сестры были маленькими, родители шепотом говорили: «За что нам такое счастье?» И они были правы.

После развода, в те дни, когда девочки жили у одного из родителей, по утрам в машине они слушали новости. Один из родителей попал в новостные сводки, но тогда они еще не знали, что именно он стал грабителем.

В те дни, что девочки жили у грабителя, они все вместе ездили в школу на автобусе. Они обожали ездить на автобусе и по дороге придумывали небольшие истории про сидящих впереди пассажиров: «Вон тот наверняка пожарный», – предполагал родитель. «А вон тот – инопланетянин», – говорила младшая дочь. Когда очередь доходила до старшей, она ОЧЕНЬ ГРОМКО выдвигала свою версию: «А он, возможно, убийца в розыске, и в рюкзаке у него может оказаться чья-нибудь голова!» Тогда сидевшим рядом теткам становилось не по себе, но сестры от этого только пуще смеялись, а родителю приходилось делать перед тетками серьезное лицо – мол, ничего смешного.

Почти всегда они опаздывали и бежали через мост до остановки на другой стороне, а когда автобус останавливался, они с хохотом кричали: «Лось бежит! Подождите лося!» – потому что ноги у их родителя были невероятно длинными по сравнению с телом, и на бегу это выглядело очень забавно. Пока сестры не появились на свет, этого никто не замечал, ведь дети воспринимают пропорции иначе, чем взрослые, возможно, потому, что им приходится смотреть на нас снизу вверх, а это самый невыгодный ракурс. Поэтому у сообразительных маленьких троллей так хорошо получается нас подкалывать. Они видят все слабые места. И все же каждый раз прощают нам наши проступки.

Странная штука: каким бы родителем ты ни был – хоть грабителем, хоть кем угодно еще, дети любят тебя несмотря ни на что. Поразительно, что уже взрослыми люди продолжают слепо верить в то, что их родители – умнейшие, забавнейшие и бессмертные. Возможно, это заложено природой – до определенного возраста дети любят родителей безусловно и безрассудно лишь по одной причине – за то, что мы их родители.

Тут надо отдать должное природе – придумано неплохо.

Грабитель никогда не называл своих девочек их настоящими именами. Пока ты живешь один, ты не замечаешь этого: именно те, кто дал детям их имена, реже всех называют их по имени. Тем, кого мы любим, мы даем ласковые прозвища – любовь требует особенных слов, которые принадлежат только нам. Грабитель всегда называл своих девочек, сообразуясь со своими ощущениями от того, как они впервые дали о себе знать в мамином животе – соответственно шесть и восемь лет назад. Одна там словно прыгала, другая, казалось, карабкалась. Одна – лягушка. Другая – мартышка. И лось, готовый ради них на все что угодно. Даже если это совсем идиотская затея. Возможно, несмотря ни на что, здесь у вас с грабителем есть что-то общее. В вашей жизни, наверное, тоже есть тот, ради кого вы готовы побыть идиотом.

Но все же вы по-прежнему не готовы ограбить банк. Конечно же, нет.

Но, возможно, вы были когда-нибудь влюблены? Когда-то это случается со всеми. От любви все совершают дурацкие поступки. Например, женятся. Заводят детей, живут счастливой семейной жизнью. По крайней мере, делают вид, что счастливы. Возможно, жизнь у них не такая уж счастливая, но вполне приличная. Да, у них настоящий приличный брак. Не может же человек непрерывно быть счастлив. На это и времени нет. Главное – день продержаться. Возможно, такие дни выдавались и у вас. И возможно, вам пришлось пережить столько таких дней, что одним прекрасным утром вы оглянулись и вдруг поняли, как одиноки, и обнаружили, что человек, с которым вы жили все это время, давно уже свернул с вашей общей дороги. Возможно, вы обнаружили ложь. Так было с грабителем. Возможно, вам признались в измене. А может, и нет. Но в любом случае вы понимаете, что такие вещи способны перевернуть жизнь.

Особенно если это не разовая измена, а интрижка за вашей спиной. Вас не просто однажды предали, вас обманывали день за днем. Изменить можно нечаянно, увлекшись, а продолжительные отношения надо тщательно планировать. Это, наверное, самое мучительное – от множества улик, которых вы все это время не замечали. А добило бы вас отсутствие серьезной причины для подобной неверности. Вы бы еще поняли, что это произошло от одиночества и тоски, «потому что ты все время работаешь и у тебя никогда нет времени, чтобы побыть вместе». Но когда слышишь объяснение типа: «Вообще, если честно, у меня отношения с твоим шефом», то как от такого оправиться? Получается, что, работая сверхурочно, вы сами и разрушили свою семью. И вот, после всего этого вы приходите в понедельник на работу, а шеф вам: «Н-да, ситуация для всех нас крайне неловкая, поэтому… может быть… тебе проще уволиться?» В пятницу у вас была семья и работа, в воскресенье вы стали безработным бомжом. Что делать? Нанять адвоката? Подать в суд?

Нет.

В ответ грабителю сказали: «Только не надо закатывать сцен. Не создавай проблем. Ради детей!» Грабитель смирился. Чтобы не быть неудобным родителем, пришлось съехать с квартиры, уйти с работы, зажмуриться и прикусить губу. Ради детей. Возможно, на его месте вы поступили бы так же. Однажды Лягушка сказала, что слышала в автобусе, как один взрослый говорил: «Любовь – это боль», а Мартышка добавила, что, наверное, поэтому на рисунках у сердца острый кончик. Как после этого объяснить им, что такое развод? Как рассказать об измене? Как сделать так, чтобы они не превратились в маленьких циников? Ведь влюбленность – такая волшебная, романтичная, возвышенная вещь… но любовь и влюбленность – вещи разные. Правда же? Разве может быть иначе? Никто, черт побери, не сумеет оставаться влюбленным на протяжении долгих лет. Когда человек влюблен, он не думает ни о чем другом – забывает о друзьях, работе, еде. Если бы мы были влюблены непрерывно, то умерли бы с голоду. А любовь – это влюбленность… время от времени. А потом пауза. Проблема в том, что все относительно, счастье держится на ожидании, и к тому же теперь у нас есть интернет. Мир непрерывно задает нам вопросы: «Так уж ли безупречна твоя жизнь? Что? В самом деле? Все прекрасно? А то смотри, если что, все можно изменить!»

Правда в том, что, если бы люди действительно были так счастливы, как выглядят в соцсетях, они бы не проводили столько времени в интернете, потому что тот, кто по-настоящему счастлив, не тратит полдня на то, чтобы делать селфи для соцсетей. Каждый может возделывать свой аккаунт, если у него достаточно удобрения, и, если по ту сторону забора трава кажется зеленее, значит, там просто полно навоза. Но сегодня это не играет роли, потому что мы научились требовать, чтобы каждый день был совершенно особенным. Каждый.

И вдруг оказывается, что мы живем не вместе, а просто рядом друг с другом. Одному из нас на протяжении многих лет кажется, будто в семье у него все хорошо. Или, по крайней мере, не хуже, чем у остальных. Ну, или хотя бы вполне сносно. Но вдруг оказывается, что другому нужно гораздо больше; того, что есть, ему не хватает, чтобы и день продержаться. Один из нас ходит из дома на работу и с работы домой, и там, и там максимально выкладывается. И вдруг оказывается, что другой тем временем выкладывается вовсе не для него, а для его шефа.

«Любить друг друга, пока смерть не разлучит нас» – разве мы не давали такую клятву? Разве не это мы обещали друг другу? Может, память нас подводит? «Или пока одному из нас не наскучит» – возможно, мы произнесли и эти слова?

Теперь Мартышка и Лягушка живут с одним из родителей и шефом, а грабителю жить негде. Потому что квартира записана на имя одного из родителей и грабитель не хочет устраивать скандал. И создавать проблемы. Но не так-то просто найти жилье в той части города – как и в любой другой части города и вообще в каком-либо городе, – если у тебя нет работы и денег. Человек не встает в очередь на жилье, имея семью, детей и безбедное существование, потому что не ждет, что однажды после обеда все потеряет. Самое противное в разводе не то, что время, потраченное на другого за эти годы, летит в тартарары, а то, что все планы на будущее катятся к чертовой матери.

Забудьте о покупке квартиры, сказал банк, – кто даст кредит человеку, у которого нет денег? Кредиты выдают только тем, кому они, по сути, не нужны. А где человеку, позвольте спросить, жить? Снимите квартиру, сказал банк. Но чтобы снимать квартиру, не имея работы, нужно внести залоговый депозит за несколько месяцев вперед. Но депозит возвращают только тогда, когда собираешься съехать. Какая тогда от него польза.

Затем пришло письмо от адвоката. В нем говорилось, что другой родитель Лягушки и Мартышки подал заявление на право воспитывать детей единолично, поскольку «в сложившейся ситуации, когда второй опекун не имеет жилья и дохода, иной выход не представляется возможным».

Другой родитель прислал грабителю имейл, в котором было написано: «Забери свои вещи». Это, понятное дело, означало, что можно забрать те вещи, которые остались после ревизии, проведенной другим родителем и бывшим шефом, после того как они забрали себе все стоящее, а все ненужное оставили тебе. Вещи хранятся в подвале, и как мы поступим? Лучше прийти туда поздно вечером, чтобы не встречать соседей и не позориться. И тут вы понимаете, что вам некуда идти со всеми вашими вещами. Вам негде переночевать, а на улице становится холодно, и вы остаетесь на ночь в подвале.

В чужом отсеке, который забыл запереть сосед, стоял ящик со старыми одеялами. Под одеялами лежал забытый игрушечный пистолет, и вы засыпаете, сжимая его в руке, – вдруг ночью в подвал ворвется какой-нибудь чокнутый, тогда будет чем пригрозить. Вы плачете, понимая, что вы и есть тот самый чокнутый.

На следующее утро вы складываете одеяла обратно в ящик, а пистолет оставляете себе, ведь вы не знаете, где будете ночевать этой ночью, – возможно, он вам пригодится. Так проходит неделя. Возможно, вы не знаете, каково жить такой жизнью, но и в вашей жизни бывали моменты, когда, глядя в зеркало, вы думали: «Моя жизнь могла бы сложиться иначе». Это страшно. И вот однажды утром человек совершает отчаянный поступок. Нет, конечно, вы никогда на такое не пойдете, речь не о вас. Вы бы сверились с законом, узнали бы о своих правах, положились бы на адвоката и обратились бы в суд. А может, и нет. Может, вы не захотели бы устраивать скандал на глазах у своих дочерей, ведь вы не тот родитель, который хочет создать проблемы, вы придумали бы что-то получше; вот был бы у вас хотя бы один маленький шанс, уж вы бы нашли способ все исправить и сделать так, чтобы все были счастливы.

И вот на горизонте маячит маленькая квартирка, прямо рядом с домом, где живут Лягушка и Мартышка, возле моста; квартирку можно снять через третьи или четвертые руки за шесть пятьсот в месяц, и вы думаете: «Мне бы выдержать хотя бы один месяц, за это время можно и работу найти, а если мне будет, где жить, тогда они не заберут у меня детей». Вы выгребаете оставшиеся крохи со счета, продаете все, что у вас есть, вам хватает, чтобы протянуть один месяц, и тридцать ночей кряду лежите и думаете, как бы наскрести на следующий месяц. Ничего не выходит.

Можно обратиться в муниципальное управление, это вполне логично. Но стоя перед дверью кабинета, вы вспомните собственную маму и то чувство, когда сидишь на казенной банкетке с бумажным номерком в руках, а внутри все сжимается при мысли о том, на какую ложь способен ребенок ради родителей. И сердце не позволит вам перешагнуть порог. Самый идиотский предрассудок тех, у кого есть все, по поводу тех, у кого нет ничего, состоит в том, что гордость якобы мешает последним просить о помощи. Чаще дело не в ней.

Пьяницы и наркоманы отменные вруны, но до своих детей им далеко. Их дочерям и сыновьям приходится то и дело как-то выкручиваться, выдумывать что-то правдоподобное и не слишком невероятное, прибегать к обыденному вранью, которое никто не станет проверять. Дети пьяниц и наркоманов никогда не станут говорить, что тетрадку с домашним заданием погрызла собака, – они скажут, что забыли дома рюкзак. Мама не пришла на родительское собрание не потому, что ее атаковали ниндзя, а потому, что задержалась на работе. Где она работает – не помню. Она заместитель. Старается изо всех сил, чтобы заработать на жизнь, вы ведь понимаете, папа от нас ушел. Дети знают, что надо сказать, чтобы не задавали лишних вопросов. Они знают, что тети из муниципалитета могут забрать их у мамы, если узнают, что она спалила предыдущую квартиру, потому что заснула с горящей сигаретой, или что она украла рождественский окорок в супермаркете. Поэтому, когда ее задерживает охранник, дети говорят: «Это я». Из-за ребенка полицию никто вызывать не будет, тем более на Рождество. Можно спокойно уйти домой со своей мамой, голодным, зато не одиноким.

Если вы когда-то были таким ребенком, то, когда у вас родились свои дети, вы никогда не позволите им пережить подобное. Ни при каких обстоятельствах им не понадобится лгать – это вы себе пообещаете. Поэтому вы не идете в муниципальное управление, ведь вас могут разлучить с вашими девочками. Вы соглашаетесь на развод и отказываетесь от борьбы за работу и квартиру, потому что не хотите, чтобы родители девочек воевали. Вы пытаетесь все устроить самостоятельно, и наконец вам выпадает удача: наперекор судьбе вы находите работу. Не то чтобы позволяющую жить, но выжить – да, хотя бы недолго. Это все, что вам требовалось, – один маленький шанс. Но тут оказывается, что первая зарплата выплачивается с задержкой в месяц – после того, как вы проработаете два месяца, и как назло именно в первый месяц вам совершенно необходимы эти деньги.

Вы идете в банк и умоляете дать вам кредит, чтобы дотянуть до первой зарплаты, но банк говорит, что так дело не пойдет, потому что работа у вас временная. Вас могут уволить в любой момент. Как тогда они получат обратно свои деньги? Ведь у вас ничего нет за душой! Вы пытаетесь объяснить, что, если бы деньги у вас были, вам был бы не нужен кредит, но банк не видит в этом никакой логики.

И что же вы делаете? Продолжаете бороться. Надеетесь, что все получится. Вскоре приходит новое письмо от адвоката. Вы не знаете, что делать, не знаете, куда обратиться, вы просто не хотите скандала. Подбегаете по утрам к автобусу в надежде, что девочки ничего не замечают, но это не так. Вы видите по их глазам, что они готовы торговать на улице рождественскими газетами и журналами, чтобы добыть для вас денег. Вы отвозите их в школу, открываете калитку, садитесь на бордюр и плачете, думая: «Лучше бы они меня не любили».

Всю свою жизнь вы говорили себе, что сами со всем справитесь. Вы никогда не будете человеком с проблемами. Не будете просить о помощи. И вот наступает сочельник, вы в отчаянии, потому что девочки будут встречать Новый год у вас. За день до Нового года вы кладете последнее письмо от адвоката, в котором говорится, что у вас заберут детей, в карман, а там уже лежит письмо от арендодателя, который обещает вышвырнуть вас из квартиры, если вы сегодня же не заплатите. Этого достаточно, чтобы окончательно выбить вас из колеи. И вот вам в голову приходит по-настоящему плохая идея. Вы смотрите на игрушечный пистолет, который похож на настоящий. Берете черную шапку, проделываете в ней дырки и натягиваете на голову, идете в банк, который отказал вам в кредите, потому что у вас не было денег, и собираетесь попросить у них шесть тысяч пятьсот крон на оплату квартиры. Как только вы получите зарплату, вы вернетесь в банк и отдадите эти деньги. «И как же вы собираетесь это сделать?» – спросит вас законопослушный человек. Но… н-да… так далеко вы пока не загадывали. Возможно, вы снова натянете черную шапку, возьмете игрушечный пистолет и заставите их взять деньги обратно. Вам нужно протянуть всего какой-то месяц. Один маленький шанс, чтобы решить все проблемы.

Но вот выясняется, что этот проклятый игрушечный пистолет, который выглядит как настоящий, и в самом деле настоящий. На лестнице у вас из кармана вылетает рисунок с лягушкой, мартышкой и лосем, а в квартире этажом выше ковер пропитался кровью.

Ваша жизнь могла бы сложиться иначе.

Глава 22

Это была не бомба.

Это была коробка с рождественскими гирляндами, которыми сосед украсил балкон к Рождеству. Вообще-то он хотел оставить их до Нового года, но поругался с женой, которая считала, что «в квартире и без того полно всяких лампочек, сам, что ли, не видишь? Почему мы не можем, как все нормальные люди, повесить обычные белые лампы? Неужели непременно все должно мигать и переливаться, как в борделе?» Тогда он пробормотал в ответ: «Ты бывала в борделях с гирляндами?» И тут она, удивленно вскинув брови, пожелала узнать: «А ты, значит, бывал в борделях и точно знаешь как…» Скандал закончился тем, что сосед попросту убрал проклятые гирлянды в коробку. Но на то, чтобы отнести коробку в подвал, его не хватило, и он поставил ее на лестнице у входа в квартиру. Потом они с женой уехали к ее родителям – встречать Новый год и продолжать разборки по поводу борделей. Коробка так и осталась стоять под дверью, – этажом ниже той квартиры, где произошел захват заложников. Когда в начале этой истории ничего не подозревавший почтальон поднимался по лестнице и вдруг увидел вооруженного грабителя, забегавшего в квартиру, выставленную для показа, то со всех ног поспешил вниз, по дороге споткнулся о коробку, провода гирлянд размотались по полу у него под ногами.

Это было не похоже на бомбу, ни в коем разе. Это было похоже на перевернутую коробку с рождественскими гирляндами. Из борделя. В защиту Джима скажем, что, возможно, это было нечто, напоминавшее бомбу, – особенно если ты всю жизнь слышал о бомбах, но никогда их не видел. И борделя тоже. Это как если ты очень боишься змей и, сидя в сортире, вдруг чувствуешь, как возле задницы пробегает легкий ветерок, – тут тебе сразу приходит в голову мысль: «ЗМЕЯ!» Это, конечно, совсем не логично, но где это видано, чтобы фобии подчинялись логике, – тогда бы они не были фобиями. Джим гораздо больше боялся бомб, чем рождественских гирлянд, а в таком случае мозг и глаза расходятся в оценках, в том-то и дело.

Оба полицейских стояли возле подъезда. Джим гуглил, что делать при взятии заложников, а Джек звонил владельцу квартиры, где прежде находились заложники, чтобы узнать, сколько человек могло быть внутри. Владельцем квартиры оказалась молодая мать, живущая в другом городе. Квартиру она получила в наследство и давно там не была. За показами она не следила. «Всем занимается мой риелтор», – сказала она. Затем Джек позвонил в участок и поговорил с женщиной из кафе, женой почтальона – он был первым, кто сообщил о грабителе. К сожалению, Джек узнал лишь, что грабитель «был маленьким и в маске! Не то чтобы совсем маленьким – в пределах нормы! Да, скорее в пределах нормы! Хотя… что значит норма?». Исходя из этой скудной информации, Джек попытался выработать план, но не успел, потому что раздался звонок от начальника, а как только у Джека появился план, за дело взялись начальник начальника и начальник начальника начальника, и все начальство, как и следовало ожидать, сошлось на том, что лучше, не мешкая, позвонить в Стокгольм. Все, кроме Джека, который хотел хоть раз в жизни справиться сам. Он предложил начальству, что лучше они с Джимом поднимутся по лестнице и попытаются установить контакт с грабителем. Начальство хоть и было настроено скептически, но согласилось, потому что Джек внушал доверие всем полицейским. Но рядом стоял Джим, который слышал, как начальство орет в телефонную трубку, что они «должны быть предельно осторожны! Надо проверить, нет ли взрывчатых веществ или еще какой дряни на лестнице – вдруг это никакой не захват заложников, вдруг это теракт! Вы видели людей с подозрительными сумками? Или бородами?». Джек на этот счет совершенно не беспокоился, он был слишком молод. В отличие от Джима, ведь у него был сын.

Лифт не работал, поэтому Джеку и Джиму пришлось подниматься по лестнице. По дороге наверх они звонили во все двери, чтобы проверить, не осталось ли кого в квартирах. Но дома никого не оказалось: за день до Нового года все, кто должен был быть на работе, работали, у остальных имелись занятия повеселее, а те, кто не относился ни к первым, ни ко вторым, услышали сирены, вышли на балкон, увидели внизу журналистов и полицейских и высыпали на улицу, чтобы узнать, в чем дело. (Впрочем, большинство из них больше боялось, что в доме змея, поскольку недавно в интернете прошел слух, что в соседнем городе в туалете многоквартирного дома обнаружили змею, – а теперь представьте уровень общего доверия к версии о захвате заложников.)

Когда Джек и Джим дошли до лестничной площадки, где валялась коробка с проводами от гирлянд, Джим в ужасе подскочил – и потянул спину (правду сказать, Джим недавно уже потянул ту же мышцу спины, когда внезапно чихнул, но все же). Он схватил Джека и прошипел: «БОМБА!»

Джек закатил глаза с таким видом, с каким это делают только непослушные сыновья, и сказал: «Это не бомба».

– Откуда ты знаешь? – спросил Джим.

– Бомбы выглядят по-другому, – ответил Джек.

– А вдруг тот, кто соорудил эту бомбу, и рассчитывал, что ты так подумаешь?

– Папа, перестань, это не…

Если бы это был просто коллега, Джим отпустил бы его. Наверное, недаром говорят, что отцам и сыновьям лучше не работать вместе. Джим сказал:

– Нет. Я звоню стокгольмцам.

Джек так до конца ему это и не простил.

Начальники, начальники начальников и другое вышестоящее начальство тотчас распорядились, чтобы полицейские вернулись на улицу и ждали подкрепления. Не так-то просто было найти это подкрепление, даже будь дело в большом городе, потому что кто станет грабить банк под Новый год? И кто будет брать в заложники людей во время показа квартиры? «И какого черта устраивать показ квартиры под Новый год?» – спросил один из начальников, и разговор по рации продолжался в том же духе. Затем Джеку позвонил специальный переговорщик, стокгольмец, и сообщил, что принимает эстафету. Он уже сидит в машине и будет на месте через пару часов, и Джек должен зарубить себе на носу, что от него требуется только «держать ситуацию под контролем», пока переговорщик не приедет. Выговор у переговорщика был явно не стокгольмский, но какая разница? Спросите Джека и Джима, они вам скажут, что стокгольмец – это не география, а диагноз. «Не все идиоты – стокгольмцы, но все стокгольмцы – идиоты», – говорили в участке. Что, разумеется, было крайне несправедливо. Ведь идиот может и поумнеть, а перестать быть стокгольмцем – вот это нет.

После переговоров с переговорщиком Джек разозлился даже больше, чем после беседы с отделом обслуживания в интернет-доставке. Джим, в свою очередь, винил себя, что сын потерял шанс поймать грабителя самостоятельно. Все их дальнейшие решения в течение всего дня будут продиктованы этими чувствами.

– Прости, сынок, я не хотел… – проговорил Джим упавшим голосом, не зная, как закончить предложение. Он не мог признаться в том, что, будь на месте Джека какой угодно другой мальчик, он бы поверил, что это вовсе не бомба. Но как рисковать, если это твой сын? Рисковать невозможно.

– Давай не сейчас, папа! – с досадой ответил Джек, потому что снова говорил по телефону с начальником начальника.

– Ну что мне сделать? – спросил Джим, которому стало необходимо почувствовать собственную необходимость.

– Можешь начать с опроса соседей этажом выше, куда мы не дошли из-за тебя и твоей «бомбы», и убедиться, что из квартир действительно вышли все! – прошипел Джек.

Джим подавленно кивнул и стал гуглить телефонные номера соседей. Сначала он позвонил владельцу квартиры, рядом с которой нашли бомбу. Трубку взял мужчина, сказавший, что он с женой в отъезде. Было слышно, как женский голос спросил «кто это?», на что мужчина гаркнул, что звонят из борделя. Джим не очень понял, что это значит, он просто спросил, есть ли кто-нибудь в квартире. Мужчина ответил «нет», и Джим решил не беспокоить его разговором о бомбе, а тому, конечно, и в голову не пришло сказать: «да, кстати, та коробка на лестнице – это рождественские гирлянды», а ведь это придало бы истории совсем другой поворот, но мужчина только спросил: «Что-то еще?» – на что Джим ответил: «Нет-нет, что вы», поблагодарил и повесил трубку.

Затем он позвонил владельцам квартиры с самого верхнего этажа, расположенной на той же лестничной площадке, что и квартира, где были взяты заложники. Хозяевами оказалась молодая пара, обоим едва исполнилось двадцать, они как раз разводились и съехали из квартиры. «Значит, в квартире пусто?» – с облегчением спросил Джим. Да, пусто. В ходе бесед с Джимом каждый из разводящихся счел необходимым сообщить ему о причинах развода. Экс-муж не мог пережить, что у нее такие уродливые ботинки, а экс-жене не нравилось, что он пускает слюни, когда чистит зубы, к тому же вообще-то обоим хотелось иметь партнера повыше ростом. Один рассказал, что отношения были обречены, поскольку ей нравилась кинза; и тут Джим спросил: «А вам не нравится?» – на что получил ответ: «Нравится. Но не до такой же степени!!!» Экс-жена рассказала, что они, поймите правильно, невзлюбили друг друга из-за того, что никак не могли подобрать соковыжималку такого цвета, который бы отражал индивидуальность каждого из них и вместе с тем был бы созвучен им как паре. Вот тогда-то они и поняли, что больше ни минуты не могут жить вместе, и возненавидели друг друга. Джим подумал, что у сегодняшней молодежи слишком большой выбор, в том-то вся и проблема; если бы все эти приложения для знакомств существовали во времена его молодости, жена Джима никогда бы его не встретила и не вышла бы за него замуж. Если выбирать все время, то никогда, черт побери, не сможешь выбрать, думал Джим. Живешь в постоянном стрессе: пока ты сидишь в туалете, твоя вторая половина листает Тиндер – свайп вправо, свайп влево, – и находит родственную душу. Того гляди, целое поколение заработает цистит – так и будет сидеть без штанов и ждать, пока что у партнера сядет батарейка в телефоне. Ничего этого Джим не сказал вслух, а только переспросил: «Так значит, в квартире… пусто?»

Оба подтвердили: да, пусто. Все, что там есть, – это соковыжималка неправильного цвета. После Нового года квартира будет выставлена на продажу через агентство недвижимости, название которого ни один из них не мог вспомнить: «Дурацкий нейминг, типа шутка юмора!» – сказал бывший муж. Бывшая жена подтвердила: «У того, кто так назвал агентство, с юмором даже хуже, чем у владельцев парикмахерских! Вы знаете парикмахерскую “Прическа, привет!”? Им в Книгу рекордов Гиннесса пора – за самое дебильное название!»

Джим положил трубку. Жаль, подумал он, что эта парочка разошлась, они друг друга стоят.

Он пошел к Джеку, собираясь пересказать разговор, но Джек шикнул:

– Не сейчас, папа! Ты с соседями поговорил?

Джим кивнул.

– Кто-то из них дома?

Джим покачал головой.

– Я только хотел сказать… – начал он, но Джек замахал руками и вернулся к беседе с начальником.

– Не сейчас, папа!

Джим замолчал.

Что было потом? Потом все пошло своим чередом. История с заложниками продолжалась на протяжении нескольких часов, но переговорщик застрял в пробке по причине самой серьезной аварии года («стокгольмцы ведь ездят на летней резине», констатировал Джим) и до места так и не добрался. Джиму и Джеку пришлось искать выход самим, что, по правде говоря, оказалось непросто: прошло изрядно времени, прежде чем им удалось установить контакт с грабителем (дело кончилось тем, что Джек заработал огромную шишку на лбу, но это уже другая история). Впрочем, под конец оба все-таки передали телефон в квартиру, где находились заложники (это еще одна история, причем очень долгая), но когда грабитель выпустил заложников и на тот телефон позвонил переговорщик, внутри раздался выстрел.

Несколько часов спустя Джек и Джим все еще сидели в участке и допрашивали свидетелей. Толку от этого не было, поскольку один из них явно лгал.

Глава 23

Правда в том, что грабитель очень старался ни в кого не целиться, никого не пугать. Но первой, на кого грабитель по ошибке навел пистолет, оказалась женщина по имени Зара. Она была лет пятидесяти-шестидесяти, хорошо одетая, как многие люди, обретшие экономическую независимость за счет людей экономически зависимых.

Самое удивительное, что, когда грабитель, споткнувшись о порог, ворвался в квартиру и, размахивая руками, навел пистолет на Зару, та совершенно не испугалась. Другая женщина, напротив, в панике закричала: «Караул, грабят!» Довольно странно, учитывая то обстоятельство, что грабитель на этот раз вовсе не планировал ограбления. Никому не понравится, когда о нем выносят безосновательные суждения, и, если у тебя в руках пистолет, ты вовсе не обязательно должен быть грабителем, а если ты даже им являешься, то вполне можешь грабить вовсе не людей, а, например, банки. Поэтому, когда женщина закричала своему мужу: «Рогер, доставай деньги!» – грабитель обиделся. И его вполне можно понять. Мужчина средних лет в клетчатой рубашке, который стоял у окна и был Рогером, с кислой физиономией ответил: «У нас нет наличных!»

Грабитель хотел было сказать, что деньги ему не нужны, как вдруг увидел свое отражение в балконном окне. Лицо в маске, в руке пистолет, кругом люди. Из них одна – очень старая женщина. Другая – беременная. Третья – на грани истерики. Все в страхе смотрели на пистолет, но самый беспредельный страх был в глазах, смотревших на грабителя из отражения в окне. И тогда грабителя осенило: «Заложники не они. А я».

Единственной, кто совсем не испугался, была Зара. И тут с улицы послышался вой сирен.

Глава 24

ДОПРОС СВИДЕТЕЛЕЙ

Дата: 30 декабря

Имя свидетеля: Зара

Джим: Здравствуйте, меня зовут Джим!

Зара: Да-да-да, голубчик, можно побыстрее?

Джим: Я должен взять у вас показания. Расскажите своими словами, как было дело.

Зара: А чьими еще словами я могу рассказать?

Джим: Нет-нет, конечно. Это просто такое выражение, сами понимаете. Но сначала хочу поставить вас в известность о том, что все, сказанное вами, записывается на диктофон. При желании вы имеете право говорить в присутствии адвоката.

Зара: С чего вы взяли, что у меня есть такое желание?

Джим: Это просто так, для сведения. Мое начальство говорит, что его начальство говорит, что все должно быть как полагается. Вот придет специальный дознаватель, стокгольмец, и я передам ему это дело. Мой сын из-за этого очень зол, понимаете, он тоже полицейский. Поэтому я решил поступить как положено и сообщил вам, что у вас есть право говорить в присутствии адвоката.

Зара: Дорогой мой, я плачу своему адвокату, когда я угрожаю другим. А не когда угрожают мне.

Джим: Понимаю. Я не хотел вас обидеть, честное слово. Я понимаю, у вас был тяжелый день. Просто ответьте честно на все вопросы. Хотите кофе?

Зара: Вы так это называете? Я видела жидкость, которая вытекает из вашей кофемашины в коридоре, и не стану это пить, даже если мы с вами будем последними людьми на земле и вы пообещаете, что это чистый яд.

Джим: Теряюсь в догадках, кому из нас меньше повезло – мне или кофе.

Зара: Вы сказали, что я должна честно отвечать на все вопросы.

Джим: Да. Точно. Так я и сказал. Позвольте спросить, почему вы оказались в той квартире?

Зара: Идиотский вопрос. Это вы стояли на лестнице, когда нас выпустили из квартиры?

Джим: Да, я. Совершенно верно.

Зара: Значит, вы первым вошли туда, после того как нас выпустили? И при этом вы ухитрились упустить грабителя?

Джим: Вообще-то я был не первым, кто вошел в квартиру. Я дождался своего коллегу Джека. Вы наверняка встретили его здесь. Первым был он.

Зара: Все полицейские на одно лицо, вы никогда не замечали?

Джим: Джек – мой сын. Возможно, поэтому вам так показалось.

Зара: Джим и Джек?

Джим: Да, как «Джим Бим» и «Джек Дэниелс».

Зара: Можно смеяться?

Джим: Нет-нет. Моей жене тоже не казалось, что это смешно.

Зара: Вы женаты? Однако вы ловкий малый.

Джим: Да… или нет, но сейчас это неважно. Вы можете вкратце рассказать, зачем вы пришли на показ квартиры?

Зара: Показ квартиры – это словосочетание кажется вам загадочным?

Джим: Значит, вы пришли туда, чтобы посмотреть квартиру?

Зара: Интеллект у вас такой же острый, как пакет с мокрым попкорном.

Джим: Это значит «да»?

Зара: Это значит то, что значит.

Джим: Я имею в виду, было ли у вас намерение купить квартиру?

Зара: Вы риелтор или полицейский?

Джим: Я к тому, что вы производите впечатление очень обеспеченной женщины, для которой эта квартира вряд ли может представлять интерес.

Зара: Мало ли кто что производит.

Джим: Да, а может, и нет, но я имею в виду, что мои коллеги могли бы так подумать. По крайней мере, один из них. Например, мой сын. Основываясь на некоторых показаниях. Вы похожи на состоятельного человека, вот я о чем. Эта квартира, на первый взгляд, не слишком для вас подходит.

Зара: Дорогой мой, проблема среднего класса в том, что вы думаете, будто для богатых есть слишком дешевые вещи. Что неправда. Это для бедных есть слишком дорогие.

Джим: Угу. Ага. Тогда идем дальше. Кстати, я правильно записал вашу фамилию?

Зара: Нет.

Джим: Нет?

Зара: Но тому есть вполне понятное объяснение.

Джим: Какое же?

Зара: Просто вы идиот.

Джим: Прошу прощения. Вы не могли бы продиктовать по буквам?

Зара: И-д-и-о-т.

Джим: Я имею в виду вашу фамилию.

Зара: Дорогой мой, если так будет продолжаться, мы с вами тут всю ночь просидим, а у некоторых, между прочим, есть социально значимая работа, поэтому давайте-ка подытожим: псих с пистолетом в руке полдня держал в заложниках меня и других менее состоятельных несчастных людей, а вы и ваши коллеги окружили здание, раздавали интервью телевидению и все же ухитрились упустить грабителя. Сейчас вы могли бы разыскивать вышеупомянутого грабителя, но вместо этого сидите и паритесь, потому что в жизни не встречали фамилии, где было бы больше трех согласных подряд. Ваше начальство не смогло бы быстрее пустить в распыл мои налоги, даже если бы я вручила им спички.

Джим: Я понимаю, вы сердитесь.

Зара: А вы сообразительный малый.

Джим: Я имею в виду, что вы в шоке. Никто, понятное дело, не ожидал, что окажется под прицелом пистолета на показе квартиры. В газетах сегодня, конечно, пишут о том, что рынок недвижимости стал слишком жестким, но все-таки не до такой степени, чтобы брать заложников, правда? То они пишут, что этот рынок стал «рынком покупателей», то – что «рынком продавцов», но в итоге-то это рынок чертовых банкиров. Правильно я говорю?

Зара: Это шутка?

Джим: Нет-нет, что вы, это светская беседа. Я к тому, что сейчас у нас такое общество, что если бы грабителю удалось ограбить банк, то ради него задействовали бы гораздо меньше полицейских ресурсов, чем при захвате заложников. Сами знаете, все ненавидят банки. Как говорится, иногда не знаешь, кто настоящие злодеи – грабители или директора банков.

Зара: Так правда говорят?

Джим: Вроде бы да. Разве нет? Я тут недавно в газете прочитал, сколько зарабатывают эти директора банков. Они себе такие виллы отгрохали, прямо дворцы, по пятьдесят миллионов, а мы едва сводим концы с концами, но давай плати им проценты.

Зара: Можно задать вам один вопрос?

Джим: Конечно.

Зара: Почему такие люди, как вы, всегда считают, что успешных людей надо наказывать за их успешность?

Джим: Что?

Зара: Вам в Высшей школе полиции внушают, что у полицейских такая же зарплата, как у банкиров? Или у вас проблемы с арифметикой?

Джим: Да. Нет. А может, и да. Вот.

Зара: Вы, похоже, считаете, что мир вам что-то должен?

Джим: Я понял, что забыл спросить, кем вы работаете.

Зара: Директором банка.

Глава 25

А правда состояла в том, что Зара, которой, вероятно, немного перевалило за пятьдесят, была из тех женщин, у которых не осмеливаются спросить о возрасте и которая никогда не интересовалась покупкой квартиры. Не потому, что у нее не было денег, нет, она, несомненно, могла приобрести эту квартиру на монетки, завалившиеся между диванными подушками у себя дома. (С недавнего времени Зара поняла, что монетки – это отвратительное прибежище микробов, прошедшее бог знает через сколько рук представителей среднего класса, и скорее сожгла бы свою диванную подушку, чем дотронулась до мелочи, но давайте скажем иначе: Зара определенно могла бы приобрести эту квартиру на средства, вырученные с продажи одной своей диванной подушки.) Она пришла на показ квартиры с наморщенным носом и с бриллиантовыми серьгами такого размера, которыми при необходимости могла бы убить средних размеров ребенка. Но даже они, если присмотреться внимательнее, не могли скрыть колыхавшегося внутри ее отчаянного горя.

Чтобы понять, в чем дело, надо начать с того, что недавно Зара пошла к психологу. А все потому, что работа у Зары такая, что если ею заниматься на протяжении долгих лет, то может понадобиться помощь профессионала – инструкции, что делать с собственной жизнью, помимо этой самой работы. Первая встреча с психологом прошла так себе. Зара начала с того, что подвинула фотографию на рабочем столе психолога и спросила:

– Это кто?

– Моя мама, – ответила психолог.

– У вас хорошие отношения?

– Она недавно умерла.

– У вас были хорошие отношения?

Психолог подумала, что нормальный человек выразил бы соболезнования, но сказала лишь:

– Мы здесь не для того, чтобы разговаривать обо мне.

На что Зара ответила:

– Если я отдаю в ремонт автомобиль, то сначала хочу узнать у механика, во сколько оценили бы его собственную машину на свалке.

Психолог вдохнула поглубже:

– Правильный подход. Что сказать, у нас с мамой были прекрасные отношения. Это вас устроит?

Зара скептически кивнула и задала следующий вопрос:

– Кто-то из ваших пациентов покончил с собой?

Психолог вздохнула так глубоко, что легкие чуть не лопнули, и ответила:

– Нет.

Зара пожала плечами и добавила:

– Насколько вы знаете.

Говорить такое психологу было довольно подло. Но та не растерялась:

– Я только-только закончила учебу. Пациентов у меня было немного. А почему вы задаете такие вопросы?

Зара остановила взгляд на одной из висевших на стене картин, что-то задумчиво прошептала и с неожиданной искренностью ответила:

– Я хочу знать, сможете ли вы мне помочь.

Психолог приготовилась записывать, улыбнулась дежурной улыбкой и спросила:

– Чем же я могу вам помочь?

Зара ответила, что у нее проблемы со сном. Врач выписывал ей снотворное, но в какой-то момент отказался это делать и посоветовал для начала обратиться к психологу.

– И вот я здесь. – Зара постучала по своим наручным часам, будто это ей платили за время, а не наоборот.

Психолог спросила:

– Как вы думаете, ваши проблемы со сном связаны с работой? В телефонном разговоре вы упомянули, что работаете директором банка. Возможно, такая работа связана с давлением и стрессом.

Зара ответила:

– Нет.

Вздохнув, психолог спросила:

– Чего вы хотели бы достичь с помощью наших встреч?

Вместо ответа Зара задала встречный вопрос:

– А вы психотерапевт или психиатр?

Психолог поинтересовалась:

– А в чем, по-вашему, состоит разница между первыми и вторыми?

– Если человеку кажется, что он дельфин, ему нужен психолог. Если он убивает дельфинов, ему нужен психиатр, – ответила Зара.

Психологу стало не по себе. К следующей встрече она не стала надевать брошку с дельфином.

На следующей встрече Зара неожиданно спросила:

– Что такое паническая атака?

Психолог просияла так, как сияют только психологи, которым задали подобный вопрос:

– Однозначного ответа не существует. Но большинство экспертов считает, что, переживая паническую атаку, человек…

Зара перебила:

– Нет. Я хочу знать, как понимаете паническую атаку вы.

Психолог поежилась, обдумывая варианты ответа. Наконец сказала:

– Паническая атака – это душевная боль, которая становится настолько сильной, что получает телесное выражение. Страх настолько обостряется, что мозгу… как бы так объяснить, каналу не хватает пропускной способности… для обработки всей информации. И файервол, так сказать, падает.

– Не слишком-то вы справляетесь со своей работой, – сухо заметила Зара.

– В каком смысле?

– Я уже больше знаю о вас, чем вы обо мне.

– Правда?

– Ваши родители были компьютерщиками. Скорее всего, программистами.

– Как вы… Не может быть… откуда вы знаете?

– Как вам жилось с этим стыдом? Работа ваших родителей пересекалась с реальностью, а вы…

Зара замолчала в поисках точной формулировки, а психолог с подавленным видом закончила ее фразу:

– …а я работаю с чувствами.

– Вообще-то я хотела сказать – с хаосом. Но ладно. Назовем это чувствами, раз вам так удобнее.

– Мой папа был программистом. Мама – системным администратором. Как вы догадались?

Зара застонала так, будто ей пришлось учить тостер чтению.

– Какая разница?

– Большая!

Зара еще раз со стоном воззвала к тостеру.

– Когда я попросила вас объяснить, что такое панический страх, своими словами, а не формулировками из учебника, вы использовали выражения «пропускная способность канала» и «файервол падает». Слова, которые не входят в лексикон среднестатистического человека, обычно наследуются от родителей. Особенно если у человека были с родителями хорошие отношения.

Психолог попыталась перехватить инициативу:

– Вы работаете в банке, потому что у вас получается видеть человека насквозь? Вы читаете людей как раскрытую книгу?

Зара потянулась, как заскучавшая кошка.

– Милая моя, у вас на лице все написано. Такие люди, как вы, не настолько сложны, как вы надеетесь, особенно если они закончили университет. Ваше поколение углубляется не в тему, а в самих себя.

Психолог, казалось, слегка обиделась. А может, и не слегка.

– Мы сейчас здесь, чтобы поговорить о вас, Зара. Чем я могу вам помочь?

– Как я уже сказала, мне нужно снотворное. Желательное такое, которое можно совмещать с красным вином.

– Я не выписываю таблетки. Это может сделать только ваш лечащий врач.

– Тогда мне здесь нечего делать, – прошипела Зара.

– Это решать вам, – сказала психолог.

Так проходила их первая встреча. Скажем прямо, психолог без труда поставила диагноз своей новой пациентке: Зара страдала от одиночества. Но вместо того чтобы об этом сказать (психолог тратила деньги на обучение не для того, чтобы научиться говорить то, что думает), она объяснила Заре, что находит у нее симптомы профессионального выгорания.

Не отрываясь от потока новостей в своем телефоне, Зара ответила:

– Да-да-да, я совершенно вымотана тем, что не могу спать, так что устройте мне таблетки!

Психолог этого делать не захотела. Вместо этого она попыталась навести Зару на мысль о том, что ее страх можно рассматривать в контексте более глобальных процессов. Одним из ее вопросов был:

– Вы беспокоитесь за будущее нашей планеты?

– Нет.

Психолог душевно улыбнулась.

– Тогда скажем так: как вы думаете, какова главная проблема человечества?

Зара кивнула и ответила с таким видом, как будто это само собой разумеется:

– Бедняки.

Психолог доброжелательно поправила:

– Вы хотели сказать… бедность?

Зара пожала плечами:

– Конечно. Если вам так больше нравится.

На прощание Зара не стала пожимать ей руку. По дороге из кабинета она передвинула фотографию на книжной полке и поменяла местами три книги. Вообще-то любимчиков у психологов не бывает, но если бы и были, то Зара в их число явно бы не вошла.

Только на третий раз психолог поняла, насколько серьезна болезнь Зары. Это случилось сразу после того, как Зара объяснила ей, что «демократы обречены, потому что идиоты готовы поверить во все что угодно, лишь бы это была красивая история». Психолог это высказывание тщательно проигнорировала. Вместо этого она стала расспрашивать Зару о детстве, работе и все время интересовалась, что она «чувствует». Что вы чувствовали, когда это случилось? Что вы чувствуете, когда говорите об этом? Что вы чувствуете, когда понимаете, что чувствуете то, что почувствовали? И насколько оно для вас чувствительно? Наконец Зара и вправду что-то почувствовала.

Они говорили о чем-то отвлеченном, когда Зара вдруг погрузилась в себя и прошептала, словно голос принадлежал кому-то другому:

– У меня рак.

В комнате воцарилась такая тишина, что стало слышно биение их сердец. Руки психолога безвольно упали на блокнот, дыхание стало затрудненным, с каждым вздохом легкие наполнялись лишь на треть, словно боясь, что их обладательница испустит дух.

– Мне очень, очень, очень жаль, – наконец сказала психолог, и голос ее всякий раз с выученной интонацией подрагивал на звуке «о».

– Мне тоже жаль. Вообще-то я в полной депрессии, – сказала Зара, вытирая глаза.

– Рак… чего? – поинтересовалась психолог.

– Какое это имеет значение? – прошептала Зара.

– Да-да, конечно, теперь это не имеет значения. Извините. Это был необдуманный вопрос.

Зара пустым взглядом смотрела в окно – так долго, что свет успел перемениться. Утро переросло в полдень. Затем она подняла голову и сказала:

– Не стоит просить прощения. Это была выдумка.

– Э… простите?

– Нет у меня никакого рака. Я вам соврала. И все же повторюсь: демократия – это дерьмо!

И только тогда психолог поняла, насколько Зара больна.

– Такими вещами не шутят, – проговорила она.

Зара посмотрела на нее с удивлением:

– Значит, вам бы больше хотелось, чтобы у меня был рак?

– Что? Нет, конечно нет, но…

– Разве вы не рады, что это шутка и у меня нет рака? Или вы желаете, чтобы я заболела?

От негодования шея у психолога пошла красными пятнами.

– Нет! Конечно, я не хочу, чтобы у вас обнаружили рак!

Зара тщательно сложила руки на коленях и проговорила: «А я чувствую, что желаете».

Той ночью проблемы со сном были у психолога. Зара имела свойство производить на людей такой эффект. Когда Зара пришла к психологу в следующий раз, фотография мамы со стола исчезла, и в какой-то момент Зара уже была близка к тому, чтобы рассказать правду о том, почему у нее проблемы со сном. В сумке у нее лежало письмо, которое все объясняло. Если бы только она показала его психологу, все могло бы сложиться иначе. Но вместо этого она долго сидела и рассматривала картину, висевшую на стене. На ней была изображена одинокая женщина, взиравшая на бескрайнее море и горизонт. Облизнув губы, психолог участливо спросила:

– О чем вы думаете, глядя на эту картину?

– Я думаю, что если бы я могла повесить на стену только одну картину, то это точно была бы не она.

Психолог невозмутимо улыбнулась:

– Я часто спрашиваю своих пациентов, что они думают, глядя на эту женщину. Кто она? Счастлива ли она? Как вы думаете?

Зара равнодушно пожала плечами:

– Я не знаю, что для нее значит счастье.

Помолчав, психолог призналась:

– Впервые слышу такой ответ.

Зара ухмыльнулась:

– Это потому, что вы формулируете вопрос так, будто на свете существует только один вид счастья. Но счастье, оно как деньги.

Психолог улыбнулась с видом собственного превосходства, как может улыбаться лишь тот, кто считает себя очень глубоким человеком:

– Это довольно поверхностное суждение.

Зара застонала, как подросток, вынужденный объяснять что-то неподростку.

– Я же не сказала, что счастье в деньгах. Я сказала, что счастье – как деньги. Это выдуманная ценность, которая появилась для обозначения того, что мы не в состоянии измерить и взвесить.

Голос психолога дрогнул на первых словах:

– Да… да… возможно. Но мы можем изменить и взвесить стоимость депрессии. И нам известно, что в период депрессии мы боимся стать счастливыми. Даже депрессия может стать надежным коконом: вы думаете, что если вы не будете страдать, не будете злиться, то… утратите свое «я», правда ведь?

Зара поморщилась:

– Вы так считаете?

– Да.

– Это все потому, что люди смотрят на тех, кто богаче их, и ноют: «Да, хоть они и богаты, но не счастливы». Как будто для всех, кто не совсем конченый идиот, смысл жизни только в том, чтобы круглые сутки быть счастливым.

Психолог что-то пометила у себя в блокноте и, не отрывая взгляда от записей, спросила:

– Так в чем же тогда смысл? Как по-вашему?

Зара ответила так, будто думала над этим долгие годы. Как человек, давно решивший, что для нее важнее важность работы, чем важность жизни.

– В том, чтобы иметь цель. Мысль. Вектор. Хотите услышать правду? Так вот, правда в том, что большинство людей гораздо больше хотят быть богатыми, чем счастливыми.

Психолог снова улыбнулась:

– Сказала директор банка психологу.

Зара снова ухмыльнулась:

– Напомните мне, сколько вы берете за час? Будете ли вы принимать меня бесплатно, если это сделает меня счастливой?

Психолог засмеялась – вымученно и почти непрофессионально; от этой мысли психолог покраснела. Она собралась изо всех сил и неловко проговорила:

– Нет. Но, возможно, я могла бы принимать вас бесплатно, если бы это сделало счастливой меня.

И тогда Зара вдруг тоже захохотала, смех сам вырвался из нее. Давно с ней такого не случалось.

После этого они довольно долго молчали, пока Зара наконец не кивнула в сторону женщины на картине:

– А вы сами-то что о ней думаете?

Задумчиво моргнув, психолог посмотрела на картину:

– Она в поиске.

– И что же она ищет?

Плечи психолога вздернулись на сантиметр и опустились на два.

– За что ухватиться. За что бороться. Чего ждать впереди.

Зара отвела взгляд от картины и, скользнув взглядом мимо психолога, посмотрела в окно.

– А вдруг она думает о том, чтобы покончить с собой?

Не отводя взгляда от картины, психолог улыбнулась – понадобилось много лет тренировки и любимые родители, которых не хочешь расстраивать, чтобы научиться не выдавать свои чувства.

– Почему вы так думаете?

– Все интеллигентные люди хоть раз задумывались об этом, разве нет?

Психолог хотела было ответить одной из тех дежурных фраз, каким их обучали в университете, но интуитивно поняла, что не стоит. Вместо этого она сказала:

– Может, и так. Что, по-вашему, удерживает нас от самоубийства?

Наклонившись вперед, Зара передвинула две ручки на столе таким образом, чтобы они легли параллельно. И сказала:

– Страх высоты.

И не было на всей земле человека, который мог бы с уверенностью сказать, шутит она или говорит серьезно. Психолог долго взвешивала слова, прежде чем сказать:

– Можно задать вам вопрос, Зара? Есть ли у вас какое-то хобби?

– Хобби? – переспросила Зара не то чтобы уж совсем снисходительно.

– Да. Может, вы участвуете в каком-то благотворительном проекте? – уточнила психолог.

Зара молча покачала головой. Сначала психолог сочла это чуть ли не комплиментом, ведь клиентка воздержалась от очередного унизительного комментария. Но, едва поймав ее взгляд, передумала: казалось, будто этот вопрос что-то перевернул и сломал в Зариной душе.

– Все в порядке? Я сказала что-то не то? – взволнованно спросила психолог. Но Зара глянула на часы и заторопилась к выходу. Психолог, внезапно перестав быть психологом, потому что поддалась панике, чувствуя, что теряет пациента, сказала нечто крайне непрофессиональное:

– Только не делайте глупостей!

Остановившись на пороге, Зара удивленно спросила:

– Что вы имеете в виду?

Психолог не знала, что сказать, она смущенно улыбнулась и произнесла:

– Не делайте глупостей, прежде чем… прежде чем оплатите счет за мою консультацию.

Вдруг Зара расхохоталась. Вслед за ней засмеялась и психолог. В какой мере непрофессионально, сказать трудно.

Зара зашла в лифт, а психолог так и сидела, глядя на картину с женщиной в окружении облаков. Зара была первой пациенткой, высказавшей предположение, что женщина хочет покончить с собой, больше никто этого не увидел.

Психолог всегда думала, что женщина, устремившая взгляд на горизонт, испытывает одно из двух чувств: тоску или страх. Поэтому она и написала эту картину – чтобы не забывать. Это был излюбленный мотив психолога. Люди подолгу смотрели на картину, не замечая детали, которая больше всего бросалась в глаза: женщина стоит на мосту.

Глава 26

Джим: Я чувствую себя полным идиотом.

Зара: Подозреваю, вам не впервой.

Джим: Если бы я знал, что вы директор банка, я бы, разумеется, не стал всего этого говорить. В смысле что мне не стоило так говорить. А что стоило сказать, даже не знаю.

Зара: Вот как. Тогда, наверное, мне можно идти?

Джим: Нет, постойте. Некрасиво получилось. Жена моя говорила, что иногда мне лучше заткнуться. С этого момента только вопросы по существу.

Зара: Ну что ж, попытка не пытка.

Джим: Опишите, пожалуйста, грабителя. Расскажите все, что вы о нем помните, – все, что могло бы помочь расследованию.

Зара: Похоже, главное вам известно.

Джим: Что вы имеете в виду?

Зара: Вы сказали «о нем» – значит, вы знаете, что это мужчина. Это многое объясняет.

Джим: Чувствую, что пожалею, если спрошу «почему?».

Зара: Вы и слова не скажете, а промажете. А уж если у вас окажется пистолет, греха не оберешься.

Джим: Значит, вы не помните, как он выглядел?

Зара: Когда у человека на голове балаклава и он целится в вас из пистолета, то, как сказал бы психолог, состояние у вас примерно такое, как если бы на вас на полной скорости несся грузовик: вряд ли бы вы запомнили его номер.

Джим: Нельзя не признать, дельное замечание.

Зара: Какое счастье! Ваше мнение очень для меня важно. Теперь можно идти?

Джим: К сожалению, нет. Вам знаком этот рисунок?

Зара: Это рисунок? Выглядит, как опрокинутый анализ мочи.

Джим: Будем считать, что на вопрос, знаком ли этот рисунок вам, вы ответили «нет».

Зара: А вы неплохо соображаете.

Джим: В каком месте квартиры вы находились, когда туда ворвался грабитель?

Зара: Возле балконной двери.

Джим: А где вы находились оставшееся время, пока грабитель удерживал заложников?

Зара: Какое это имеет значение?

Джим: Довольно большое.

Зара: Даже вообразить не могу.

Джим: Вас ни в чем не подозревают. Во всяком случае, пока.

Зара: Простите?

Джим: Ну… Как бы это сказать. Я пытаюсь дать вам понять, чтобы вы попытались понять моего коллегу – он уверен, что кто-то из заложников помог грабителю убежать. Странно, что вы вообще присутствовали на показе квартиры. Во-первых, вам незачем покупать квартиру. Во-вторых, вы, судя по всему, не испугались, когда грабитель навел на вас пистолет.

Зара: Вы что, подозреваете, что это я помогла грабителю сбежать?

Джим: Нет-нет-нет. Мы вас, конечно, не подозреваем. Ну, пока. То есть вы вне подозрений! Но мой коллега считает, что все вместе взятое выглядит странно.

Зара: Да что вы говорите! Хотите, я вам скажу, что я думаю о вашем коллеге?

Джим: Не могли бы вы просто рассказать, что происходило в квартире? Пожалуйста! Мне надо записать это на диктофон. Это моя работа.

Зара: Да, конечно.

Джим: Тогда приступим. Сколько клиентов было на показе?

Зара: Поясните, что вы подразумеваете под словом «клиент»?

Джим: Хорошо, скажем иначе. Сколько человек хотело купить квартиру?

Зара: Пять.

Джим: Пять?

Зара: Две пары. Одна дама.

Джим: Плюс вы и риелтор. Всего семь?

Зара: Пять плюс два равно семи. Вы отлично считаете.

Джим: Но ведь в заложниках было восемь человек.

Зара: Вы забыли посчитать кролика.

Джим: Кролика?

Зара: Вы меня услышали.

Джим: Какого кролика?

Зара: Вы хотите узнать, что произошло, или нет?

Джим: Извините.

Зара: Вы что, серьезно думаете, будто кто-то из заложников помог грабителю скрыться?

Джим: А вы?

Зара: Нет.

Джим: Почему нет?

Зара: Они все были идиотами.

Джим: А грабитель?

Зара: Что грабитель?

Джим: Как по-вашему, он застрелился умышленно или нечаянно?

Зара: Вы о чем вообще?

Джим: После того как вы вышли, в квартире раздался выстрел. Когда мы вошли, весь пол был в крови.

Зара: В крови? Где именно?

Джим: Ковер и пол в гостиной.

Зара: Вот, значит, как. Только там?

Джим: Да.

Зара: Э…

Джим: Простите?

Зара: Извините?

Джим: Вы произнесли «э» с таким видом, будто хотите что-то сказать.

Зара: Вовсе нет.

Джим: Простите. Во всяком случае, мой коллега уверен, что это произошло именно там, в гостиной. Ну, что он в себя выстрелил. Я только это хотел сказать.

Зара: И вы до сих пор его не поймали?

Джим: Нет.

Зара: Голубчик, если вы мне сейчас же не объясните, почему вы подозреваете, что я замешана в этой истории, вы вынудите меня позвонить моему адвокату.

Джим: Вас никто не подозревает! Мой коллега всего лишь хотел узнать, зачем вы пришли смотреть квартиру, если не собирались ее купить.

Зара: Мой психолог считает, что мне нужно хобби.

Джим: Смотреть квартиры – ваше хобби?

Зара: Просто люди вашего пошиба интереснее, чем кажется на первый взгляд.

Джим: Нашего пошиба?

Зара: Да, средний класс. Интересно посмотреть, как вы живете. Как выживаете. Я сходила на несколько показов, потом вошла во вкус и посетила еще несколько, – это как героин. Вы героин пробовали? Становишься сам себе противен, но остановиться не можешь.

Джим: Вы хотите сказать, что у вас зависимость от просмотра квартир, принадлежащих людям, которые зарабатывают гораздо меньше, чем вы?

Зара: Да. Знаете, как дети ловят птенцов в стеклянные банки? Вот у меня что-то вроде того. Запретный плод сладок.

Джим: Вы хотели сказать, бабочек? Обычно в банки ловят бабочек.

Зара: Да, точно. Если вам так угодно.

Джим: Значит, вы пошли смотреть эту квартиру, поскольку у вас такое хобби?

Зара: Это у вас настоящая татуировка на руке?

Джим: Да.

Зара: Это что, якорь?

Джим: Да.

Зара: Вы проиграли пари?

Джим: Вы о чем?

Зара: Вашей семье угрожали? Или вы сделали татуировку добровольно?

Джим: Добровольно.

Зара: Вы заплатили за то, чтобы с вами это сделали?

Джим: Да.

Зара: Почему такие, как вы, ненавидят деньги?

Джим: Я не намерен это комментировать. Я всего лишь хочу, чтобы вы рассказали, как все было, а я записал бы это на диктофон. Почему одному из свидетелей показалось, что вы совсем не испугались, когда увидели пистолет. Вы думали, он не настоящий?

Зара: Я прекрасно понимала, что пистолет настоящий. Поэтому я не испугалась. А удивилась.

Джим: Странная реакция на пистолет.

Зара: Для вас, может, и странная. А я долгое время хотела покончить с собой, поэтому, увидев пистолет, я удивилась.

Джим: Не знаю, что и сказать. Простите. Вы хотели покончить с собой?

Зара: Да. Вот я и удивилась, потому что в этот момент поняла, что не хочу умирать. Это был шок.

Джим: Вы ходили к психологу из-за мыслей о самоубийстве?

Зара: Нет. Я пошла к психологу, потому что у меня были проблемы со сном. По ночам я лежала и обдумывала, как я это сделаю, если у меня будет достаточно снотворного.

Джим: А психолог предложил вам завести себе хобби?

Зара: Да. Это случилось после того, как я рассказала ей, что у меня рак.

Джим: О… Какая печальная новость. Сочувствую.

Зара: Голубчик вы мой дорогой!

Глава 27

На следующей встрече Зара рассказала психологу, что нашла себе хобби. Она стала «ходить на показы квартир для среднего класса». Она нашла это «увлекательным», потому что большинство этих квартир выглядит так, «будто жившие в них люди сами мыли полы». Психолог попыталась объяснить, что она не это имела в виду, когда советовала «заняться благотворительностью», но Зара возразила, что на показах видела «мужчину, который собирался сделать ремонт своими собственными руками, которыми он трогает пищу, и после этого не говорите, что я не стараюсь изо всех сил, чтобы подружиться с сирыми и малыми мира сего!». Психолог не знала, с чего начать, но, увидев ее приподнятые брови и дрожащий подбородок, Зара лишь фыркнула: «Я вас обидела? Господи боже мой, таких, как вы, ничего не стоит обидеть, стоит только раскрыть рот».

Психолог терпеливо кивнула и тут же пожалела о своем вопросе:

– Вы могли бы привести пример еще каких-нибудь случаев, когда такие люди, как я, обижались на вас, хотя вы не имели намерения их обидеть?

Пожав плечами, Зара рассказала историю о том, как ее назвали «человек с предрассудками» после собеседования с молодым мужчиной, пришедшим устраиваться на работу в банк, – только потому, что Зара, взглянув на него, воскликнула: «Ой! Я думала, вы хотите устроиться в отдел IT, ведь такие, как вы, обычно неплохо разбираются в компьютерах!»

Зара долго и подробно объясняла психологу, что вообще-то это был комплимент. Теперь что, и комплимента нельзя сказать, сразу прослывешь человеком с предрассудками?

Психолог попыталась поговорить об этом, не называя этого вслух.

– Зара, похоже, вы часто оказываетесь в конфликтной ситуации. Я могла бы предложить вам в помощь такую технику. Прежде чем затевать конфликт, задайте себе три вопроса: 1. Есть ли у человека прямое намерение вам навредить? 2. Обладаете ли вы в полной мере информацией о ситуации? 3. Что вы выиграете благодаря этому конфликту?

Зара склонила голову набок так резко, что щелкнули челюсти. Она поняла все слова, но не уловила между ними никакой связи, будто их в случайном порядке вытащили из шляпы.

– С чего вы взяли, что мне нужна помощь, чтобы не ввязываться в конфликты? Только слабаки верят в гармонию. И как следствие – ходят вокруг да около, бормочут что-то себе под нос и чувствуют свое моральное превосходство, пока мы, нормальные люди, заняты другим.

– Чем же?

– Мы побеждаем.

– Это важно?

– Милочка моя, если вы не победите, то ничего не добьетесь. В правительстве и совете директоров случайных людей не бывает.

Психолог попыталась вернуться к своему вопросу:

– И… победители зарабатывают много денег, это тоже важно, правильно я вас поняла? На что вы их тратите?

– Я покупаю дистанцию, которая отделяет меня от других людей.

Психолог никогда не слышала такого ответа.

– Что вы имеете в виду?

– В дорогих ресторанах больше расстояние между столиками. В бизнес-классе самолета нет сидений в среднем ряду. В эксклюзивных гостиницах отдельный вход для ВИП-персон. В плотно населенных городах расстояние стоит дороже всего.

Психолог откинулась на стуле. Зара была классическим типажом из учебника по психологии: избегала смотреть в глаза, не хотела пожимать руку, эмпатия была ей, мягко говоря, чужда, она не любила беспорядок – возможно, по этой причине работала с цифрами. Зара всякий раз невольно поправляла рамочку с фотографией, которую психолог незадолго до ее прихода специально ставила на полочке криво. Говорить об этом напрямую не имело смысла, поэтому психолог спросила:

– Почему вы любите свою работу?

– Потому что я аналитик, тогда как большинство в моей должности – экономисты, – не задумываясь ответила Зара.

– В чем разница?

– Экономисты смотрят на проблему в лоб. Поэтому они не в состоянии предвидеть биржевых крахов.

– А аналитики в состоянии?

– Аналитики занимаются тем, что просчитывают вероятность биржевого краха. Экономист получает деньги только тогда, когда у клиентов банка все хорошо, а аналитики – всегда.

– И вас из-за этого мучает совесть? – спросила психолог, главным образом для того, чтобы проверить, что означает для Зары последнее слово – чувство или птицу отряда совиных.

– Виноват ли крупье в том, что вы проиграли в казино все свои деньги? – спросила Зара.

– Не думаю, что это равнозначное сравнение.

– В каком смысле?

– Вы использовали слово «биржевой крах», но ведь крах терпят не биржи и не банки, а люди.

– Вашим словам есть логическое объяснение.

– Какое же?

– Вы считаете, что мир вам что-то должен. Это не так.

– Вы так и не ответили на мой вопрос. Я спросила, за что вы любите свою работу. А вы рассказали, почему она вам так хорошо удается.

– Только слабаки любят свою работу.

– Не согласна.

– Просто вы любите свою работу.

– Вы считаете, это плохо?

– Вы злитесь? Такие, как вы, постоянно злятся. Знаете почему?

– Нет.

– Потому что вы ошибаетесь. Если вы перестанете ошибаться, то и злиться не будете.

Психолог посмотрела на часы. Она по-прежнему считала, что главная проблема Зары – одиночество, но между одиночеством и отсутствием друзей есть разница. Вместо того чтобы сказать это вслух, психолог, отчаявшись, пробормотала: «Знаете… наше время подошло к концу».

Зара невозмутимо кивнула и встала. Она поставила стул обратно, строго параллельно столу. И произнесла, почти отвернувшись, будто не собираясь этого говорить:

– Вы верите, что есть плохие люди?

Психолог попыталась скрыть удивление.

– Вы спрашиваете меня как психолога, или это философский вопрос? – выдавила она.

Зара снова заговорила с тостером:

– Вам в детстве словарь в задницу засунули или вы от природы такая? Просто ответьте на вопрос: вы верите, что бывают плохие люди?

Психолог заерзала так, что чуть штаны наизнанку не вывернула.

– Надо сказать… да. Я верю, что люди бывают плохими.

– Думаете, они знают об этом?

– В каком смысле?

Взгляд Зары упал на картину с мостом.

– По моему опыту, среди людей есть настоящие свиньи. Бесчувственные и жестокие личности. Но даже они никогда не считают себя плохими.

Психолог долго и тщательно взвешивала этот вопрос, а потом ответила:

– Да. Честно говоря, я думаю, все люди убеждают себя, что они делают этот мир лучше. Или, по крайней мере, что не делают его хуже. Что все мы стоим на правильной стороне. Даже если… не знаю… даже худшие из наших поступков служат какой-то высшей цели. Почти для каждого из нас существует граница между тем, что мы считаем добром и злом, и когда мы нарушаем собственный моральный кодекс, то ищем себе оправдание. По-моему, в криминологии это называется нейтрализацией. Мы можем оправдывать себя религиозными или политическими убеждениями, внушать себе, что нас вынудили, мы выдумываем справедливое обоснование своим нехорошим поступкам. Думаю, ничтожное меньшинство людей способно жить, осознавая, что они… плохие.

Зара ничего не сказала, а лишь крепче вцепилась в свою чересчур большую сумку и, дважды моргнув, чуть не призналась, – ее рука была на полпути к письму. Она даже позволила себе, пусть ненадолго, поиграть с мыслью о том, не рассказать ли психологу, что она солгала о своем хобби. Она не начала ходить на показы квартир, потому что ходила на них последние десять лет. Это не было хобби, это было одержимостью.

Но слова так и не сорвались с языка. Она застегнула сумку, закрыла дверь, и в кабинете повисла тишина. Психолог так и осталась сидеть за столом в отчаянии от того, что была в отчаянии. Она пыталась записать свои мысли перед следующей встречей, но так и сидела перед компьютером в поисках объявлений о показе квартир. Пыталась вычислить, какую из них Зара посетит в следующий раз. Это, разумеется, оказалось невозможно, но было бы проще простого, если бы Зара рассказала ей, что во всех квартирах, которые она посетила, имелись балконы, и со всех балконов открывался вид на мост.

Тем временем Зара стояла в лифте. На полпути вниз она нажала кнопку «стоп», чтобы выплакаться. Письмо в сумке она так и не распечатала. Зара не решалась прочесть его, потому что знала, что психолог права. Зара была из тех, кто не смог бы жить, зная, что она плохой человек.

Глава 28

Это история об ограблении банка, показе квартиры и захвате заложников. Впрочем, это также история об идиотах. Хотя, пожалуй, не только о них.

Десять лет назад человек написал письмо. Отправил его женщине из банка. Отвез детей в школу, прошептал им на ухо, что любит их, уехал, припарковался возле реки. Встал на парапет моста и прыгнул. Неделю спустя на том же мосту стояла девочка-подросток.

Для вас, понятное дело, не имеет значения, что это за девочка. Она была одной из миллиардов, а большинство людей для нас – просто люди. Мы друг другу чужие, ваш страх и мой страх могут на мгновение соприкоснуться в толпе через соприкоснувшиеся полы наших пальто. Мы никогда не узнаем, что мы сделали во вред друг другу, ради друг друга, взамен друг друга. И все же. Девочку на мосту звали Надя. Дело было спустя неделю после того, как с того же места на парапете спрыгнул навстречу смерти тот самый человек. Она ничего о нем не знала, но училась в той же школе, что и его дети, а тогда много об этом говорили. Вот у нее и возникла эта идея. Никто толком не знал, когда это пришло ей в голову – до того, как он прыгнул, или после. Иногда бывает невыносимо больно быть человеком. Когда ты не понимаешь себя, не любишь свое тело. Ты смотришь в зеркало и не понимаешь, кому принадлежат эти глаза, и думаешь: «Что со мной не так? Почему мне так плохо?»

У девочки не было ни детской травмы, ни горя. Она просто была несчастна. Где-то внутри ее поселилось маленькое злобное существо, которое не показывал рентгеновский снимок. Оно вместе с кровью растекалось по венам, наполняя ее голову голосами, шептавшими, что у нее ничего не получится, она слабая и некрасивая и никогда не станет нормальной. Когда слезы кончаются, ты способен сделать множество глупостей, голоса в голове не замолкают ни на минуту, тебе все время не по себе. В конце концов тебе становится невыносимо больно только от того, что кожа обтягивает ребра, что невозможно опустить плечи, что всю жизнь ходишь по стеночке, до боли сжав кулаки, в страхе, что тебя кто-то заметит.

Надя никогда не чувствовала своего родства с кем-либо из людей. В каждом своем ощущении она была одинока. Сидя в классе среди ровесников, она делала вид, будто все как обычно, но в глубине души стояла посреди леса и кричала так, что сердце разрывалось в груди. Деревья в этом лесу росли и росли, и однажды их ветви совсем заслонили солнечный свет, так что тьма сомкнулась и лес стал непроходимой чащей.

И вот она стояла на мосту, глядя на воду, и знала, что, прыгнув, она словно бы разобьется о бетонный пол, – не утонет, а разобьется насмерть. Это утешало, потому что Надя с детства боялась утонуть. Она боялась не смерти, а кратких мгновений до этого. Паники и бессилия. Кто-то из взрослых, не подумав, сказал ей, что распознать утопающего невозможно. «Когда человек тонет, он не может позвать на помощь, не может махать руками, он тонет молча. Твои близкие могут стоять на берегу и смотреть на тебя, не понимая, что ты идешь ко дну».

Надя чувствовала это всю свою жизнь. Она жила среди них. И думала, сидя за обеденным столом: «Неужели вы ничего не видите?» Но они не видели, и Надя молчала. Однажды она не пошла в школу. Она убрала свою комнату, застелила постель и вышла из дома без куртки, потому что теперь куртка была не нужна. В этом городе она всегда мерзла. Она бродила по улицам, словно давая городу увидеть себя в последний раз, почувствовать, каково ему будет, когда он не услышит ее беззвучного крика. У нее не было никакого плана, только цель. Когда солнце стало садиться, Надя обнаружила, что стоит на парапете моста. Это было так просто. Надо было лишь оторвать одну ногу, затем другую.

В этот момент ее увидел подросток по имени Джек. Он не мог объяснить, зачем приходил на мост день за днем. Родители, конечно же, запрещали ему это делать, но он не слушал. Он проскальзывал в дверь и бежал туда, в надежде снова увидеть того человека, повернуть время назад и на этот раз сделать все правильно. Увидев девочку на парапете, он не знал, что должен сказать. Поэтому молча рванул ее за одежду с такой силой, что, упав, она ударилась затылком об асфальт и потеряла сознание.

Надя очнулась в больнице. Все произошло так быстро, что она лишь успела увидеть боковым зрением бегущего мальчика. Когда медсестры спросили ее, что произошло, она сама толком не помнила, но у нее кровоточил затылок, поэтому она сказала, что забралась на парапет, чтобы сфотографировать закат, и упала навзничь. Она врала интуитивно и хорошо знала, что надо говорить, чтобы тебе поверили и перестали волноваться. Медсестры все равно беспокоились и подозревали неладное, но Надя была заправской обманщицей, она упражнялась в этом всю свою жизнь. В конце концов они лишь проворчали: «Разве можно туда залезать, что за дурацкие фокусы, тебе повезло, что не свалилась в другую сторону!» Она кивнула. Во рту пересохло, глаза закатились. Повезло…

Из больницы она прямиком направилась к мосту, но не прыгнула. Почему? Этого она не могла объяснить даже самой себе, потому что не знала, что бы она сделала, если бы мальчик не сдернул ее с парапета. Шаг вперед или шаг назад? Каждый день она думала о том, в чем разница между ней и человеком, который прыгнул. Это побудило ее выбрать профессию, карьеру, жизненный путь. Она стала психологом. Ее пациентам было так больно, будто это они стояли на парапете, собираясь шагнуть в бездну, а она сидела в кресле напротив и говорила одними глазами: «Я знаю, каково это, но поверь мне, есть лучший путь».

Иногда она возвращалась мыслями в прошлое и думала о том, что привело ее на мост, – этого в зеркале не увидишь. Одиночество за обеденным столом. Но она нашла способ выжить, выбралась из своей старой кожи, смогла спуститься с моста. Есть люди, которые соглашаются жить со своей тревогой, учатся нести ее по жизни. Она пыталась быть одной из них. Считала, что надо быть доброй к людям, даже если они полные идиоты, потому что никогда не знаешь, какую ношу они несут. Она знала, что почти все люди в глубине души задаются одними и теми же вопросами: на что я способен? Может ли кто-то мною гордиться? Приношу ли я пользу обществу? Справляюсь ли со своей работой? Достаточно ли я щедр, достаточно ли жертвую на благотворительность? Хорош ли в постели? Хотят ли со мной дружить? Я заботливый родитель? Я хороший человек?

В глубине души все хотят быть хорошими. Добрыми. Проблема только в том, что не все могут быть добрыми по отношению к идиотам, потому что идиоты есть идиоты. Для Нади, как и для многих других, это стало делом всей жизни.

Она никогда больше не встречала того мальчика. Иногда ей казалось, что она его выдумала. Что-то вроде ангела. Джек тоже больше никогда не встречал Надю. И никогда больше не ходил к мосту. Но именно в тот день он решил стать полицейским – когда понял, что разница между двумя этими происшествиями – в нем самом.

Десять лет спустя Надя закончит факультет психологии и вернется в город. У нее будет пациентка по имени Зара. Зара будет ходить на показы квартир и окажется в числе заложников. Джек и его отец Джим будут допрашивать свидетелей. В квартире, где произойдет захват заложников, будет балкон с видом на мост. Поэтому Зара туда и придет. Потому что десять лет спустя она нашла на половике в прихожей письмо, написанное человеком, который прыгнул с моста. Его имя было выведено аккуратными буквами на обратной стороне конверта. Она помнила их встречу, и, хотя полиция не разглашала имени человека, найденного в реке, городок был слишком мал, чтобы оставались сомнения.

Все это время Зара носила письмо в сумке. Она была у моста лишь один-единственный раз, неделю спустя после того, как человек прыгнул, и видела девочку, взобравшуюся на парапет, и мальчика, который ее спас. Зара неподвижно стояла в темноте и дрожала. Она не ушла, когда приехала скорая и девочку забрали в больницу. Мальчик исчез. Поднявшись на мост, Зара нашла девочкин кошелек и удостоверение личности с ее именем. Надя.

В течение десяти лет Зара следила за ее судьбой издали – наблюдала, как девочка получает образование и делает карьеру, но подходить ближе опасалась. В течение десяти лет Зара смотрела на мост, тоже издали, – с балконов выставленных на продажу квартир. По той же причине. Она боялась, что, если снова придет на мост, кто-то прыгнет, а если она найдет Надю и услышит всю правду о себе, то прыгнет сама. Вполне понятно, почему Зара хотела увидеть разницу между тем человеком и Надей, хотя понимала, что на самом деле не хочет этого знать. Она несет вину. Она плохой человек. Возможно, всем людям любопытно узнать это о себе. Но в глубине души – совсем не хочется. Поэтому Зара до сих пор не открыла письмо.

Это сложная и неправдоподобная история. Наверное, потому, что зачастую истории повествуют вовсе не о том, о чем кажется на первый взгляд. Например, наша история вовсе не про ограбление банка, показ квартиры и захват заложников. И даже не об идиотах.

Это история про мост.

Глава 29

Правда? Правда в том, что проклятая риелторша из рук вон плохо справлялась со своими обязанностями, и показ квартиры был обречен с первой минуты. Если в остальных вопросах покупатели не сходились, то в этом они достигли полного понимания, ибо ничто так не сплачивает незнакомых между собой людей, как шанс совместно вздохнуть о чьей-то глупости.

Само объявление о продаже являло собой орфографическую катастрофу со смазанными фотографиями – чтобы сделать «панараму», фотограф, похоже, просто метнул камеру через всю комнату. Над объявлением значилось «Агентство недвижимости “Респект” – хотите, чтобы вас уважали?» – и кто, скажите на милость, устраивает показы квартир за день до Нового года? В ванной горела ароматическая свеча, а на прикроватном столике стояла вазочка с лаймами – отважная попытка привести квартиру в товарный вид, сделанная человеком, который где-то слыхал о показах квартир, но сам никогда на них не бывал; гардероб был полон одежды, а на полу в спальне стояли тапочки, принадлежавшие человеку, который, похоже, более полувека передвигался, не отрывая ног от пола. Книжные полки до отказа были забиты книгами, при этом владелец особо не озаботился тем, чтобы красиво расставить их в соответствии с цветом корешков. Кроме того, книги громоздились на подоконниках и кухонном столе. На холодильнике висел пожелтевший от времени рисунок кого-то из внуков. Зара побывала на многих показах и сразу уловила непрофессионализм: квартира не должна выглядеть так, будто в ней кто-то живет – в таком случае ею может заинтересоваться только серийный убийца; она должна выглядеть так, будто в ней только собирается кто-то жить. Люди не хотят покупать картину, они хотят купить раму. Они могут стерпеть книги на книжной полке, но не на кухонном столе. Возможно, Зара могла бы попенять на это риелтору, но риелтор была человеком, а Зара людей ненавидела. Особенно тех, кто умеет говорить.

Вместо этого Зара сделала круг по квартире, попытавшись придать взгляду заинтересованность, какую она видела на лицах людей, посещавших квартиры с целью покупки. Это было для нее непростым испытанием, поскольку такой квартирой мог заинтересоваться лишь конченый наркоман или собиратель состриженных ногтей. Когда на Зару перестали обращать внимание, она вышла на балкон и, опершись о перила, стала смотреть на мост, пока ее не затрясло. Так было всегда, каждый раз, все десять лет. Запечатанное письмо лежало в сумке. Она научилась плакать без слез: так удобнее.

Балконная дверь была приоткрыта, Зара слышала голоса – не только у себя в голове, но и доносившиеся из квартиры. По квартире бродили две пары, пытаясь представить на месте этой ужасной мебели свою собственную, не менее ужасную. Пара постарше состояла в браке давно, а молодая – совсем недавно. Такие вещи сразу можно понять по тому, как люди ругаются: чем дольше пара в браке, тем более жесткие выражения оба употребляют, когда ругаются.

Начнем с пары постарше. Ее зовут Анна-Лена, его – Рогер. Оба вышли на пенсию много лет назад, но похоже, так и не привыкли к этому факту. Они по-прежнему пребывали в состоянии дикой спешки, хотя спешить им было уже некуда. Анну-Лену переполняли сильные чувства, а Рогер имел сильную позицию по многим вопросам. Если вы когда-нибудь задумывались о том, кто ставит одну звездочку из пяти и пишет подробные отзывы в интернет-магазинах об инструментах, домашней утвари, спектаклях, держателях для скотча и стеклянных безделушках, так это Анна-Лена и Рогер. Иногда они, понятное дело, не использовали ни инструменты, ни домашнюю утварь сами, но были не из тех, кого это может остановить. Если пробовать каждую вещь, читать о ней и докапываться до истины, то понравиться вам она просто не успеет. Анна-Лена была одета в кофточку цвета натертого паркета, Рогер – в джинсы и клетчатую рубашку, которая получила от него ядовитый отзыв в рейтинге интернет-магазина, потому что «после стирки села на несколько сантиметров», – вскоре после того, как не менее строгую его оценку получили напольные весы: «вообще не откалиброваны». Анна-Лена потянула за штору со словами: «Зеленые шторы? И кому только в голову такое приходит? Что за люди пошли! Небось дальтоники. Или ирландцы». Эта реплика не была адресована конкретному человеку, просто Анна-Лена привыкла думать вслух – это довольно удобно, если в последние годы все равно никто не прислушивается к тому, что ты говоришь.

Рогер пинал ботинком плинтуса и бормотал себе под нос: «На соплях держится, этот уже отошел», не слыша, что говорит Анна-Лена. По правде говоря, плинтус отошел после того, как Рогер самозабвенно пинал его минут десять, но для такого человека, как Рогер, на первом месте – правда, а причина – дело десятое. Анна-Лена то и дело шепотом отпускала замечания об остальных покупателях, бродивших по квартире. К сожалению, шептать Анна-Лена умела примерно так же, как думать про себя, так что шепот был очень громкий – так бывает, когда кто-то попукивает в самолете, думая, что если делать это постепенно, то вонять не будет. На самом деле никому не удается быть настолько скрытным, насколько ему самому кажется.

– Рогер, видишь ту даму на балконе? Что она здесь забыла? Сразу видно, что эта хибара не для нее. К тому же она не разулась. На квартирных показах принято снимать обувь, это и ребенку понятно!

Рогер промолчал. Анна-Лена продолжала таращиться на Зару через балконную дверь, словно это она испортила воздух. Затем, нагнувшись к Рогеру, прошептала:

– А эти кумушки в прихожей, у них, похоже, денег не хватит, чтобы купить эту квартиру? Что скажешь?

Рогер оторвался от плинтуса, повернулся к жене и посмотрел ей прямо в глаза. Затем он произнес три слова, которые не сказал бы больше ни одной женщине в мире:

– Едрить твою налево, дорогая.

Они больше не ругаются и в то же время ругаются постоянно: когда люди долгое время живут вместе, уже не поймешь, перестали они ругаться или обращать на это внимание.

– Едрить твою налево, дорогая. Не забудь сказать всем, с кем будешь разговаривать, что в квартире нужен РЕМОНТ! Тогда у нас конкурентов не будет, – продолжил Рогер.

Анна-Лена удивленно посмотрела на мужа:

– Да вроде нормальная квартира.

Рогер вздохнул:

– Едрить твою налево, дорогая. Это для нас нормальная. Мы можем сами сделать ремонт. А они нет. За версту видно, что ремонт для них – катастрофа.

Анна-Лена кивнула и, наморщив нос, стала демонстративно принюхиваться.

– Воздух какой-то сырой, не чувствуешь? Небось плесень растет по углам.

Сколько раз Рогер ее учил: говорить с риелтором нужно погромче, чтобы остальные покупатели насторожились.

Рогер закатил глаза:

– Едрить твою налево, дорогая, спроси об этом риелтора. Я-то что.

Анна-Лена обиженно кивнула и сказала:

– Это я репетирую.

Зара слушала их, стоя на балконе и глядя на мост. И, как и всякий раз при виде моста, ощущала панику, дурноту и дрожь в руках. Возможно, она думала, что однажды ей станет легче или хуже до такой степени, что она наконец прыгнет. Она перегнулась через перила и посмотрела вниз, но поняла, что балкон находится недостаточно высоко. Того, кто хочет жить, и того, кто решил умереть, объединяет одно: если прыгаешь с большой высоты, надо быть уверенным в результате. Зара пока не знала, кем из этих двоих она предпочла бы быть: если человеку не нравится жить, это вовсе не значит, что он нуждается в альтернативе. В течение десяти лет она ходила на показы квартир и, оказавшись на балконе, смотрела на мост и балансировала над бездной внутри себя.

Зара слышала доносившиеся из квартиры голоса. На этот раз это была другая пара, помоложе, Юлия и Ру. Одна блондинка, другая брюнетка, они громко спорили, как спорят только молодые люди, которые верят, что каждое их чувство, подогреваемое гормонами, совершенно уникально и неповторимо. Юлия была беременна, а Ру действовала на нервы. Одна была одета так, будто сшила себе наряд из мантий, снятых с убитых волшебников; на другой был прикид вроде тех, что носят наркосбытчики, которые ошиваются возле боулингов. Ру (это, конечно же, была кличка, которая приклеилась к ней так давно, что она и сама стала так представляться, и это было одной из причин, по которой она действовала на нервы Заре) ходила по квартире и махала своим телефоном над головой, приговаривая: «Здесь типа вообще не ловит, связь никакая!» – а Юлия шикала на нее: «Вот ужас-то! Если мы здесь поселимся, нам придется общаться друг с другом! Хватит уходить от темы, нам надо принять решение насчет птиц!»

Они никогда не могли ни о чем договориться, но в защиту Ру надо сказать, что она не всегда это понимала. Часто, когда она спрашивала Юлию: «Ты обиделась?» – та отвечала: «НЕТ!!!» – и тогда Ру пожимала плечами так же беззаботно, как идеальная мать семейства из рекламы моющих средств, отчего Юлия, понятное дело, обижалась еще сильнее, потому что только тупой мог не заметить, что она обиделась. Но на этот раз даже Ру поняла, что что-то не так, потому что, как было сказано выше, речь шла о птицах. Когда Ру и Юлия начали совместную жизнь, Ру уже держала птиц – не на мясо, а как домашних питомцев. «Она что, пират?» – поинтересовалась мать Юлии, когда об этом зашла речь, но Юлия терпела птиц, потому что была влюблена и понимала, что птицы живут не вечно.

Но птицы оказались долгожителями. Поняв это, Юлия попыталась взять ситуацию в свои руки и посмотреть на нее глазами взрослого человека. Ночью она решила выпустить птиц в окно, и одна из этих тварей вылетела на улицу и замертво грохнулась на асфальт. Одна! На следующий день пришлось позвать в гости соседских детей, пока Ру была на работе, чтобы как-то объяснить ей, почему клетка оказалась открыта. А что же другие птицы? Остались сидеть в клетке! Как они только выживают, эти пернатые, – просто насмешка над эволюцией!

– Я не собираюсь усыплять птиц и не хочу продолжать этот разговор, – обиженно ответила Ру и, сунув руки в карманы платья, осмотрела квартиру. Да-да, на ней было платье, но, правда, с карманами: Ру нравилось быть элегантной, но при этом хотелось время от времени засовывать руки в карманы.

– Ладно, ладно. Тебе нравится квартира? Думаю, надо брать! – сказала Юлия, тяжело дыша, поскольку лифт не работал, а всякий раз, когда Ру говорила родственникам «мы беременны», словно это вид командного спорта, Юлии хотелось залить стеарин ей в уши, пока она спит. Не потому что она не любила Ру – она любила ее до самых печенок, но за последние две недели они посмотрели более двадцати квартир, и Ру всегда что-то не нравилось. Казалось, ей вовсе не хочется переезжать. При этом Юлия каждую ночь просыпалась, чтобы предаться вечному самоанализу всех беременных – «ребеночек толкается или газы идут?» – и потом уже не могла заснуть, потому что храпела и Ру, и ее птицы, так что в тот момент Юлия готова была переехать куда угодно, лишь бы там была еще одна спальня.

– Здесь телефон не ловит, – хмуро повторила Ру.

– Плевать! Мы берем ее! – настаивала Юлия.

– Ну, я не уверена. Мне надо посмотреть на хобби-комнатку, – сказала Ру.

– Это называется «гардеробная», – поправила Юлия.

– Или хобби-комнатка! Мне нужна рулетка! – весело кивнула Ру. Одним из ее самых обаятельных и в то же время действующих на нервы свойств была способность мгновенно, о чем бы перед этим они с Юлией ни спорили, переключаться на мысли о сыре.

– Ты прекрасно знаешь, что моя гардеробная – не место для сыра, – решительно заявила Юлия. В квартире, где они жили сейчас, у них был свой отсек в подвале, который Юлия называла «кладбищем надоевших хобби». Раз в три месяца у Ру появлялись новые интересы: платья 50-х годов, супы из морепродуктов, старинные кофейные сервизы, кроссфит, бонсай, подкасты о Второй мировой войне. За три месяца Ру успевала досконально изучить тему, погрузившись в интернет-форумы, населенные людьми, которым определенно следовало бы не давать вайфай в их обитые войлоком палаты, но через три месяца Ру надоедало ее хобби, и она с поразительной быстротой переключалась на что-то другое. Единственным хобби, к которому у Ру не ослабевал интерес, было коллекционирование обуви, а ничто так не характеризует человека, как наличие у него двухсот пар обуви и при этом неумение правильно обуваться в дождь или в снег.

– Откуда мне знать! Для того мне и нужна рулетка, чтобы измерить, поместится ли туда сыр! Мои растения тоже долж… – начала Ру, потому что только что поняла, что хочет выращивать растения при помощи фитолампы в хобби-комнате. Которая была гардеробной. Точнее…

И так бесконечно.

Тем временем Анна-Лена ощупывала диванную подушку, думая об акулах. В последнее время она часто их вспоминала – на эти мысли ее наводил их с Рогером брак. Анна-Лена хранила в себе немую тоску. Она продолжала щупать подушку, пытаясь отвлечь себя мыслями вслух:

– Интересно, она из «Икеи»? Да, наверняка. Точно, я ее там видела. Еще были такие же, но в цветочек. А в цветочек-то покрасивее. Что за люди пошли, ничего не понимают.

Анну-Лену можно было разбудить посреди ночи и узнать цену на любой из товаров ИКЕА. Кому это могло понадобиться, другой вопрос, но такая возможность имелась. Анна-Лена и Рогер побывали во всех магазинах ИКЕА, которые есть в Швеции. Анна-Лена знала, что люди думают, будто у Рогера много изъянов и недостатков, но именно в ИКЕА она понимала, что Рогер любит ее. Есть мелочи, которые начинаешь ценить, если прожил с человеком много лет. В продолжительном браке не требуется много слов, чтобы вконец разругаться, но чтобы сказать «я люблю тебя» слова тоже не нужны. Однажды, когда они были в ИКЕА и обедали в кафе, Рогер предложил взять по кусочку торта. Потому что знал, что для Анны-Лены это важный день, и ей было важно, что это важно и для него. Так проявлял он свою любовь.

Анна-Лена продолжала поглаживать подушку, которая, безусловно, уступала той, что в цветочек, исподтишка поглядывая на тех двух женщин – беременную и ее партнершу. Рогер тоже на них смотрел. В руках он сжимал полученный от риелтора буклет с планом квартиры и бурчал:

– Едрить твою налево, дорогая, ты только глянь! С какой стати они называют эту комнатку детской? Что за бред! Почему нельзя назвать ее просто «спальня»?!

Рогер не любил, когда смотреть квартиры приходили беременные, потому что они всегда переплачивают. Детские комнаты ему тоже не нравились. Именно поэтому Анна-Лена всегда задавала Рогеру так много вопросов, когда они проходили через детский отдел ИКЕА. Чтобы отвлечь его от неизъяснимой тоски. Так проявляла она свою любовь.

Увидев Рогера, Ру улыбнулась ему во весь рот, как будто между ними не было серьезнейшей конкуренции.

– Приветик! Меня зовут Ру. А вон там, видите, это моя супруга Юллан. Можно одолжить у вас рулетку?

– Нет, конечно! – прошипел Рогер, прижав к себе рулетку, калькулятор и блокнот с записями с такой силой, что глаза чуть не вылезли из орбит.

– Погодите, я только хотела… – начала было Ру.

– Каждый отвечает за себя! – перебила ее Анна-Лена.

Ру удивилась. От удивления она всегда нервничала. А от нервов у нее просыпался аппетит. Поблизости ничего съедобного не было, поэтому она потянулась за лаймом, лежавшим в вазочке на прикроватной тумбочке. Увидев это, Анна-Лена воскликнула:

– Милочка, что вы делаете! Их нельзя есть! Это для красоты!

Ру положила лайм на место и убрала руки в карманы платья. Она подошла к своей супруге и тихо сказала:

– Нет, любимая, это не наша квартира. Она замечательная, но я чувствую здесь плохую энергию. Мы не сможем проявить здесь свои лучшие качества. Помнишь, я одно время хотела стать дизайнером интерьеров и рассказывала тебе про энергию пары? Я еще тогда узнала, что спать надо на восток. Только потом я забыла, чем именно на восток – головой или ногами… тьфу… ладно, проехали! Не хочу жить в этой квартире, и все. Пошли отсюда.

Зара долго стояла на балконе. Собрав кое-как осколки чувств и сложив из них маску презрения, она наконец вернулась в квартиру. Как только она вошла, беременная заорала. Это был утробный рык зверя, которому кто-то дал пинка, но постепенно стало можно разобрать слова:

– НЕТ, РУ! С МЕНЯ ХВАТИТ! Я МОГУ СМИРИТЬСЯ С ПТИЦАМИ, И С ТВОИМИ УБОГИМИ МУЗЫКАЛЬНЫМИ ВКУСАМИ, И ДАЖЕ СО ВСЕМ ОСТАЛЬНЫМ ДЕРЬМОМ, НО Я НЕ УЙДУ ОТСЮДА ДО ТЕХ ПОР, ПОКА МЫ НЕ КУПИМ ЭТУ КВАРТИРУ! ПУСТЬ МНЕ ДАЖЕ ПРИДЕТСЯ РОЖАТЬ ПРЯМО ЗДЕСЬ НА ПОЛУ!

Повисла тишина. Все уставились на Юлию. Единственным, кто на нее не смотрел, была Зара, которая стояла возле балконной двери и смотрела на грабителя. Грабитель, словно окаменев, в ужасе смотрел на нее. Прошла секунда, две, за это время Зара, единственная во всей квартире, успела понять, что сейчас произойдет.

Вскоре Анна-Лена тоже увидела человека в балаклаве и завопила:

– Караул, грабят!

Все молча раскрыли рты. Страх при виде пистолета оглушает человека, отключает все сигналы мозга, кроме самых необходимых, гасит весь фоновый шум. Прошла секунда, две, каждый слушал удары пульса во всем теле. Сердце остановилось и застучало вновь. Сначала наступил шок от непонимания того, что происходит, затем шок от понимания. Инстинкт выживания боролся со страхом смерти, оставляя немного места для иррациональных мыслей. Иногда при виде дула пистолета думаешь: «Выключила ли я кофеварку?» вместо «Что теперь будет с моими детьми?».

Но грабитель молчал, не менее напуганный, чем все остальные. Страх постепенно перешел в замешательство. Анна-Лена выпалила:

– А? Вы ведь грабить нас хотите?

Грабитель попытался возразить, но не успел. Анна-Лена подергала Рогера за одежду, как до этого дергала занавески, и крикнула:

– Рогер, доставай деньги!

Рогер скептически осмотрел грабителя. На лице у него отобразилась сложная борьба чувств. С одной стороны, Рогер был скуповат, но с другой стороны, его не приводила в восторг перспектива умереть в квартире с таким простором для ремонта. Он вытащил бумажник из заднего кармана, где все мужчины обычно хранят свои бумажники, за исключением тех случаев, когда они разгуливают по пляжу (тогда они прячут их в обувь), и обнаружил, что там ничего нет. Поэтому Рогер повернулся к стоявшей возле балкона Заре и спросил:

– У вас наличные есть?

Зара посмотрела на него, ошарашенная то ли видом пистолета, то ли вопросом.

– Наличные? Голубчик, разве я похожа на наркодилера?

Тем временем грабитель шарил взглядом по комнате, смаргивал пот, поправлял отверстие в балаклаве и наконец закричал:

– НЕТ!.. Нет, это не ограбление… Я только… – Но тут же осекся и выпалил: – То есть это должно было стать ограблением! Но вы здесь ни при чем! Теперь это скорее захват заложников! Прошу прощения! У меня сегодня был трудный день!

С этого все и началось.

Глава 30

ДОПРОС СВИДЕТЕЛЯ

Дата: 30 декабря

Имя свидетеля: Анна-Лена

Джек: Здравствуйте, меня зовут Джек.

Анна-Лена: Я не желаю разговаривать с полицией.

Джек: Очень вас понимаю. Я задам несколько коротких вопросов.

Анна-Лена: Если бы здесь был Рогер, он сказал бы, что вы, чертовы недотепы, упустили грабителя, который был заперт в квартире!

Джек: Поэтому и я хотел бы задать вам вопросы. Чтобы поймать грабителя.

Анна-Лена: Я хочу домой.

Джек: Я все понимаю, поверьте, мы просто хотим понять, что произошло. Можете описать, как злоумышленник вошел в квартиру с пистолетом в руке?

Анна-Лена: Эта Зара ходила по квартире в обуви. А эта Ру съела лайм. Так не ведут себя на показах. Есть неписаные правила!

Джек: Извините?

Анна-Лена: Она съела лайм. Который был для красоты! Как можно есть лаймы, которые риелтор положила, чтобы украсить квартиру?! Вообще-то я хотела все рассказать риелтору, чтобы эту Ру удалили с показа, – нельзя так себя вести. Но в этот момент в дверях показалась эта чокнутая личность с пистолетом в руке.

Джек: Так! И что было дальше?

Анна-Лена: Поговорите с Рогером, у него такая хорошая память.

Джек: Рогер – это ваш муж? Вы смотрели квартиру вместе?

Анна-Лена: Да. Рогер сказал, что это хорошая инвестиция. Это у вас икейский стол? Да, точно, сама вижу. Помню его. У них еще был такой же, но с белыми ножками. Он бы лучше подошел по цвету к стенам.

Джек: Признаюсь, я не отвечаю за интерьер в комнате для допросов.

Анна-Лена: А что, комната для допросов не может быть уютной? Вы же все равно были в «Икее». На складе стол с белыми ножками лежит прямо рядом с вашим. И все-таки вы взяли его. Ну что ж, хозяин барин.

Джек: Попробую обсудить это с начальством.

Анна-Лена: Как вам будет угодно.

Джек: Когда Рогер сказал, что квартира будет хорошей инвестицией, он имел в виду, что вы не собираетесь жить в этой квартире? Вы хотели купить ее, чтобы потом продать?

Анна-Лена: А почему вы спрашиваете?

Джек: Пытаюсь понять, кто был на показе и с какой целью, чтобы исключить наличие связи с преступником у кого-либо из заложников.

Анна-Лена: Какой еще связи?

Джек: Возможно, кто-то ему помог.

Анна-Лена: И вы думаете, что это были мы с Рогером?

Джек: Нет. Конечно нет. Я просто должен задать положенные вопросы. Вот и все.

Анна-Лена: Значит, вы думаете, что это та Зара?

Джек: Я такого не говорил.

Анна-Лена: Вы же сказали, что кто-то помог грабителю. Я сразу поняла: эта Зара очень подозрительная, больно она богатая, чтобы покупать такую квартиру. А еще я слышала, как беременная сказала своей жене, что эта Зара похожа на Стервеллу Де Виль. Небось из какого-то фильма. Что ни говори, а все это очень подозрительно. А может, вы думаете, что это Эстель помогла грабителю? Да вы что! Ей почти девяносто лет. Неужели вы будете обвинять древнюю старуху в сообщничестве? Это так теперь полицейские работают?

Джек: Я никого не обвиняю.

Анна-Лена: Мы с Рогером никогда никому не помогаем на показах, это я вам как на духу говорю. Рогер считает, что, как только мы переступаем порог квартиры, мы оказываемся в стане врагов – наших конкурентов. Поэтому он и хотел, чтобы я всем сказала, что квартира нуждается в капитальном ремонте, который выльется в кругленькую сумму. К тому же там пахнет плесенью, вы почувствовали? И много чего еще. У Рогера здесь огромный опыт. Мы уже сделали прекрасные инвестиции.

Джек: То есть вы покупаете квартиру не в первый раз? Покупаете, чтобы перепродать?

Анна-Лена: А какой смысл делать инвестиции, если не собираешься продавать, говорит Рогер. Мы берем квартиру, Рогер делает там ремонт, я занимаюсь обстановкой, а потом мы ее продаем и покупаем новую.

Джек: Какое необычное занятие для пенсионеров.

Анна-Лена: Нам с Рогером нравится, что у нас есть общее дело.

Джек: Все в порядке?

Анна-Лена: Да.

Джек: Похоже, вы плачете.

Анна-Лена: У меня был тяжелый день!

Джек: Простите. Я не должен был так говорить.

Анна-Лена: Я знаю, по Рогеру не скажешь, что он чувствительный, но это так. Он хочет, чтобы нас объединяло общее дело, иначе нам будет не о чем говорить. Он считает, что просто так я не могу быть ему интересна.

Джек: Уверен, это неправда.

Анна-Лена: Да что вы об этом знаете!

Джек: Полагаю, что ничего. Извините. И все же мне придется задать вам несколько вопросов о других покупателях.

Анна-Лена: На самом деле Рогер такой ранимый.

Джек: Я понял. Что вы можете рассказать о других покупателях, пришедших на показ?

Анна-Лена: Им нужен был дом.

Джек: Дом?

Анна-Лена: Рогер говорит, покупатели бывают двух типов. Одни хотят сделать хорошие инвестиции, другим нужен дом. Тех, кому нужен дом, мы с Рогером называем впечатлительными идиотами – они готовы переплатить, лишь бы квартира досталась им, потому что думают, будто все их проблемы решатся, как только они переедут.

Джек: Я не очень понимаю, что вы имеете в виду.

Анна-Лена: Мы с Рогером принимаем решение хладнокровно, без всяких эмоций. Не то что все остальные. Вроде двух баб на том показе – беременной и той, что с ней.

Джек: Юлия и Ру?

Анна-Лена: Да, точно!

Джек: По-вашему, они из тех, кому нужен дом?

Анна-Лена: Конечно. Они ходят на показы и думают, что, если только они купят эту квартиру, все станет хорошо. Им будет легче дышать по утрам. Они больше не увидят в зеркале того, от чего в груди все болит от тоски. Они будут меньше ругаться. Гладить друг другу руки, как это было в самом начале, – так, будто не могут сдержаться. Вот о чем они думают.

Джек: Извините, что я опять спрашиваю, но, похоже, вы плачете?

Анна-Лена: Не ваше дело!

Джек: Хорошо, хорошо. Вы много думали о чувствах тех, кто ходит смотреть квартиры, да?

Анна-Лена: Думает в основном Рогер. Рогер настоящий интеллектуал, сами увидите. Он говорит, врагов надо чуять за версту, иначе потом не расхлебаешь. Им лишь бы заселиться и прописаться там на веки вечные. Однажды Рогер смотрел документальный фильм об акулах – он вообще очень интересуется документальным кино, – и там рассказывали о таком виде акул, которые умирают, если перестают плавать. Это как-то связано с кислородом – чтобы дышать, им необходимо все время двигаться. Примерно так устроен наш брак.

Джек: Извините. Теперь я ничего не понимаю.

Анна-Лена: Вы знаете, что самое невыносимое, когда ты на пенсии?

Джек: Нет.

Анна-Лена: Появляется слишком много свободного времени, начинают приходить всякие мысли. Людям нужно общее дело, вот так мы с Рогером и стали акулами – если перестанем двигаться, наш брак умрет от кислородного голодания. Поэтому мы покупаем, делаем ремонт и продаем, и так по кругу. Я предлагала Рогеру заняться гольфом, но ему не нравится.

Джек: Извините, что перебиваю, но, кажется, мы потеряли нить. Расскажите мне о захвате заложников, а не о себе и своем муже.

Анна-Лена: В том-то вся и проблема.

Джек: В чем?

Анна-Лена: В том, что, по-моему, он больше не хочет быть моим.

Джек: Почему вы так думаете?

Анна-Лена: Вы знаете, сколько в Швеции магазинов «Икея»?

Джек: Нет.

Анна-Лена: Двадцать. Знаете, сколько из них мы посетили вместе с Рогером?

Джек: Нет.

Анна-Лена: Все. Все до единого. В последнем мы были совсем недавно, и я думала, что Рогер уже сбился со счета, но, когда мы пошли обедать в кафе, он вдруг остановился и спросил: «А почему бы нам не полакомиться тортом?» Мы никогда не едим торты в «Икее». Только обед, никакого сладкого. И тут я поняла, что он вовсе не сбился со счета. Я знаю, что Рогер не производит впечатления романтика, но иногда он становится самым романтичным мужчиной на земле, имейте в виду.

Джек: Да, конечно, это так романтично.

Анна-Лена: На первый взгляд он выглядит строгим, но он вовсе не ненавидит детей.

Джек: Что?

Анна-Лена: Все думают, будто Рогер ненавидит детей, потому что очень злится, когда видит в плане квартиры детскую комнату. Он злится только потому, что дети взвинчивают стоимость квадратного метра. Он не ненавидит детей. Он их обожает. Поэтому мне приходится отвлекать его посторонними разговорами, когда мы проходим через детский отдел в «Икее».

Джек: Мне очень жаль.

Анна-Лена: Это почему?

Джек: Если я правильно вас понял, вы не можете иметь детей. Вот я и говорю, мне очень жаль.

Анна-Лена: У нас двое детей!

Джек: Прошу прощения. Я вас неправильно понял.

Анна-Лена: У вас есть дети?

Джек: Нет.

Анна-Лена: Мои дети – ваши ровесники, но они не собираются заводить детей. Сын хочет заниматься карьерой, а дочь считает, что наша планета и без того перенаселена.

Джек: Мм.

Анна-Лена: Представляете, какой плохой матерью надо быть, чтобы твои дети не захотели иметь собственных?

Джек: Никогда об этом не думал.

Анна-Лена: Рогер был бы прекрасным дедушкой, можете не сомневаться. Но сейчас он не хочет быть даже моим мужем.

Джек: Уверен, что бы ни случилось, у вас все наладится.

Анна-Лена: Да вы и не знаете, что случилось. Не знаете, что я сделала, это я во всем виновата. Но я сыта по горло: одна квартира, вторая, третья – и так много лет подряд. Наконец я не выдержала. Мне тоже захотелось иметь свой дом. Но все же у меня не было права так поступать с Рогером. Не стоило мне платить за того кролика.

Глава 31

Взять в заложники идиотов гораздо сложнее, чем кажется на первый взгляд.

Грабитель долго думал, шапка покалывала кожу, все на него таращились. В конце концов он попытался что-то сказать, но его перебил Рогер, выставивший вперед руку со словами:

– Наличных нет!

Анна-Лена, стоявшая у него за спиной, тотчас повторила через его плечо:

– У нас нет денег, понимаете? – Она потерла указательный палец о большой, потому что считала, что Рогер говорит на языке, понятном только ей, будто Рогер был лошадью, а она волшебником, понимавшим язык лошадей, поэтому Анна-Лена всегда пыталась доходчиво объяснить окружающим, что он имеет в виду. Когда в ресторане Рогер просил счет, Анна-Лена поворачивалась к официанту и артикулировала одними губами: «Счет, пожалуйста!» – и при этом изображала, что пишет пальцем у себя на ладони. Если бы Рогер прислушивался к тому, что говорит Анна-Лена, это привело бы его в раздражение.

– Мне не нужны ваши деньги… пожалуйста, просто помолчите немного… Я хочу… – сказал грабитель, прислушиваясь к доносившимся из-за двери звукам – возможно, лестничная клетка уже кишит полицейскими.

– Что же вы здесь делаете, раз вам не нужны деньги? Если вы берете нас в заложники, потрудитесь сформулировать свои требования, – фыркнула Зара, стоявшая у балконной двери. Она смотрела на грабителя весьма скептически.

– Дайте мне минуту на размышления, – попросил грабитель.

К сожалению, дать время грабителю заложники были явно не готовы. Можно подумать, что при виде пистолета люди сразу выполнят то, что им скажут, но те, кто увидел пистолет впервые, решают, будто такого просто не может быть, и при всей серьезности ситуации всерьез ее не воспринимают.

Рогер, который не видел пистолета даже по телевизору, потому что в основном смотрел документальные фильмы про акул, снова потряс рукой в воздухе (на этот раз другой рукой, чтобы подчеркнуть серьезность своих намерений) и потребовал четкого и ясного ответа:

– Так это ограбление или нет? Или вы передумали и решили взять нас в заложники? Вы уж определитесь!

Анна-Лена сразу поняла, что к чему: если Рогер в течение двух минут пустил в ход обе руки, это плохой признак, поэтому она прошипела:

– Рогер, может, не будем его провоцировать?

– Едрить твою налево, дорогая, мы должны знать, что происходит! – обиженно произнес Рогер, снова повернулся к грабителю и повторил: – Это ограбление или нет?

Анна-Лена выглянула у него из-за плеча, выставила большой и указательный пальцы и сложила губы, изображая «пиф-паф», а потом беззвучно артикулируя: «Ограбление?»

Зажмурив глаза, грабитель сделал несколько глубоких вдохов, как бывает, когда дети на заднем сиденье машины ругаются между собой, а ты теряешь терпение и кричишь на них громче, чем собирался, и дети испуганно замолкают, а ты ненавидишь себя. Никто не хочет быть плохой матерью или плохим отцом. И после этого ты просишь прощения и объясняешь, что любишь детей, но сейчас тебе необходимо сосредоточиться на дороге, – именно таким тоном грабитель попросил всех присутствующих:

– Вы не могли бы… можно попросить вас лечь на пол и помолчать? Мне надо… немного подумать.

Никто его не послушался.

– Только после того, как нам объяснят, что происходит, – сказал Рогер.

– Вы видели, какой здесь пол? Вот почему люди среднего класса заводят домашних животных: им все равно! – сказала Зара.

– Если я сяду в кресло, мне потом вставать из него двадцать минут! Не буду я никуда ложиться! – сказала Юлия.

И тут грабитель заметил, что Юлия беременна. Ру тотчас встала перед ней, закрывая ее руками, и с улыбочкой проговорила:

– Не обращайте внимания на мою жену, она очень вспыльчивая, не надо стрелять! Мы сделаем все, что вы скажете!

– Вовсе я не вспыльчивая… – запротестовала Юлия.

– У человека в руках пис-то-лет! – рявкнула Ру, хотя вообще-то была напугана не больше, чем когда в последний раз фотографировала на мобильный свои ботинки и вместо этого сделала селфи.

– Да он не похож на настоящий, – сказала Юлия, как будто от выстрела могла получить максимум аллергию на никель.

– Ну конечно, давай рискнем, в конце концов, что мы теряем – всего лишь нашего ребенка! – съязвила Ру.

Грабитель понял, что хватил через край, и обратился к Юлии:

– Я… не сразу видно, что вы беременны. Можете идти. Я не хочу никому навредить, мне просто надо немного подумать.

На этих словах Рогера осенила блестящая идея.

– Да! Правильно! Идите! – воскликнул он. Он сделал шаг вперед и добавил с серьезным видом: – Вы могли бы выпустить и всех остальных. Одного заложника вам достаточно, правда? Как вам такое решение?

Рогер ткнул себя пальцем в грудь, чтобы уточнить, кого именно надо оставить в качестве единственного заложника, и сказал:

– И риелторшу. Мы можем остаться вдвоем.

Юлия подозрительно посмотрела на Рогера и прошипела:

– Ишь чего захотел! Пока нас нет, договоришься о покупке квартиры?

– Не твое дело! – ответил Рогер.

– И думать об этом забудь, мы вас наедине не оставим!

Рогер обиженно потряс брыллами.

– Эта квартира не для вас! Здесь нужен человек с золотыми руками!

Юлия была слишком азартным покупателем, чтобы это стерпеть, и в ответ проревела:

– У моей жены такие золотые руки, что тебе и не снилось!

– Что? – удивилась Ру, как будто узнала, что у Юлии есть другая жена.

Анна-Лена подумала вслух:

– Не кричите. Подумайте о ребенке.

Рогер рьяно закивал:

– Вот именно! Подумайте о ребенке!

Анна-Лена была счастлива, что Рогер ее услышал, а у Юлии потемнело в глазах.

– Ах ты, мошенник! Я не уйду отсюда, пока мы не купим эту квартиру!

Ру дернула ее за руку и шикнула:

– Вечно ты со всеми ругаешься!

Ру явно уже видела Юлию в таком состоянии. Много лет назад на их первом свидании Юлия вышла из бара покурить, пока Ру делала заказ. Через две минуты к Ру подошел охранник и, ткнув рукой в окно, спросил: «Она с вами?» Ру кивнула, и ее тотчас вышвырнули из бара. Выяснилось, что возле бара была очерчена площадка для курения, за которую нельзя было выходить, а Юлия стояла в двух метрах от нее. Когда охранник попросил ее зайти на площадку, Юлия стала прыгать по линии и дразнить его: «А здесь можно? Здесь можно стоять? А что, если я буду стоять здесь, а сигарету держать внутри? А так? Если сигарета внутри, а дым я выдыхаю наружу?» Когда Юлия была навеселе, авторитетов для нее не существовало, – возможно, это было не самое подходящее качество, которое можно продемонстрировать на первом свидании, но, когда Ру вышвырнули из бара, она спросила охранника, как он догадался, что они вместе, и тот с мрачным видом ответил: «Я попросил ее уйти, а она помахала в витрину и сказала, что вы ее девушка и без вас она никуда не уйдет!» Ру впервые назвали своей девушкой. В тот вечер она безнадежно и бесповоротно влюбилась.

Впоследствии выяснилось, что пьяная Юлия мало чем отличается от Юлии беременной, и Ру пришлось пережить восемь ужасных месяцев; но жизнь преподносит свои сюрпризы.

– Пожалуйста, милая! – снова начала Ру.

– Попробуй уйди – как вернешься, квартира уже будет продана! – прошипела в ответ Юлия. – Сколько квартир мы посмотрели? Двадцать? Тебе всегда что-то не нравилось. Я больше не могу! Мы во что бы то ни стало купим эту квартиру, и пусть после этого кто-нибудь только попробует сказать, что…

– Ты пистолет видишь? – спросила Ру.

– Это ты, что ли, вот-вот выпердишь пятикилограммовую обезьяну из другой дырки? Нет? Тогда заткнись!

– Нельзя при каждом удобном случае использовать беременность как аргумент в спорах, мы об этом уже говорили… – пробормотала Ру, поглубже засунув руки в карманы платья, из чего Юлия поняла, что зашла слишком далеко, потому что последний раз Ру так глубоко засовывала руки в карманы, когда соседские дети убили ее птицу.

– Что вы сказали? Прошу прощения, но… – прокашлялся грабитель, недвусмысленно подняв пистолет, так что собравшиеся вспомнили, что происходит.

Сложив руки на животе, Юлия еще раз громогласно объявила:

– Я никуда не пойду!

Ру вздохнула так глубоко, что едва не достала до нефтеносного пласта, и решительно кивнула:

– Без нее я отсюда ни ногой.

Момент был ужасно трогательный, но Зара все испортила своей ухмылкой:

– А вам никто и не предлагает. Вы вроде не на сносях.

При этих словах Ру засунула руки так глубоко в карманы, что в них прорвалась дыра, и пробормотала:

– Вообще это путешествие для двоих.

Тем временем Рогер, который был в корне не удовлетворен происходящим и считал, что никто из присутствующих не хочет сосредоточиться на главном и не дает ему нужную информацию, воздел руки в сторону грабителя и спросил:

– Вам что вообще надо? А? Вы пришли за квартирой?

Анна-Лена принялась наподобие мима чертить в воздухе четырехугольник, пытаясь проиллюстрировать слово «квартира». Грабитель застонал от отчаяния:

– С какой стати я… ну нельзя же… вы что, думаете, я хочу украсть эту квартиру?

Только теперь Рогер понял, как неуместно прозвучали его слова, но поскольку Рогер был человеком, никогда не признающим свои ошибки, даже если они очевидны для всех, сказал:

– Квартира нуждается в капитальном ремонте!

Грабитель еще раз прокашлялся, чувствуя, как подступает мигрень, и сделал еще одну попытку:

– Не могли бы вы просто… лечь на пол? Буквально на пять минут. Я не хочу вас… да, в моих планах было ограбить банк, а не… этого у меня в планах не было!

Вдруг в комнате по разным причинам стало так тихо, что слышны были только всхлипывания грабителя. Плачущий человек с пистолетом в руке – зрелище малокомфортное, поэтому никто не знал, как себя вести. Ру слегка толкнула Юлию и сказала:

– Видишь, что ты наделала.

А Юлия пробормотала в ответ:

– Не я, а ты…

Рогер повернулся к Анне-Лене и прошептал:

– Без капитального ремонта не обойтись!

Анна-Лена тотчас отозвалась:

– Точно! Ты совершенно прав! Но… тебе не кажется, что здесь сыровато? Наверняка стены покрыты плесенью.

Грабитель продолжал всхлипывать. Все избегали смотреть в его сторону: как уже было сказано, взрыв чувств у вооруженного человека – не самое приятное зрелище. И только Эстель осторожно сделала несколько шажков по направлению к грабителю. То ли она недооценивала ситуацию, то ли, наоборот, оценивала ее слишком трезво. Возможно, вам покажется странным, что Эстель до сих пор не фигурировала в нашей истории, но это вовсе не потому, что об Эстель легко забыть, нет, просто о ней трудно вспомнить, – она была, если можно так сказать, совершенно прозрачной. Костлявая старушка восьмидесяти семи лет, скрюченная наподобие корня имбиря, шагнула к грабителю и вымолвила:

– Все в порядке, дружочек?

Грабитель не сразу нашелся что ответить, и тогда Эстель как ни в чем не бывало продолжила:

– Меня зовут Эстель, я здесь по поручению моей дочери. Мой муж Кнут ищет, где бы припарковаться. Да, здесь не так просто найти место для парковки, особенно сейчас, когда всю улицу заполнили полицейские автомобили. Мне просто показалось, что вам нехорошо. Не подумайте, будто это я в укор, про парковку, вы здесь, конечно же, ни при чем. Как вы себя чувствуете? Может, воды?

Похоже, пистолет Эстель не пугал, хотя, с другой стороны, она была настолько любезна, что, если бы ее даже убили, она сочла бы это знаком внимания. Грабитель вытер слезы и сказал:

– Да, спасибо.

– У нас есть лайм! – воскликнула Ру, указывая на вазочку у прикроватной тумбочки, где лежало около дюжины лаймов – настолько популярного элемента декора в квартирах, выставленных на продажу, что, если бы профессия риелтора попала под запрет, поверхность земли покрылась бы невостребованными лаймами так густо, что выжили бы только подростки, у которых всегда наготове маленький ножичек и которые самозабвенно любят мексиканское пиво.

Эстель принесла грабителю стакан воды, и тот приподнял край балаклавы, чтобы попить.

– Вам получше? – спросила Эстель.

Грабитель медленно кивнул и вернул стакан Эстель.

– Простите… что так получилось.

– Что вы, дружочек, ничего страшного, – ответила Эстель. – Я вам больше скажу, мне кажется, это прекрасно, что вы не имеете видов на эту квартиру. Иначе полиции ничего бы не стоило вас найти! Кстати, вы хотели ограбить тот банк, что дальше по улице? Разве там теперь не безналичный расчет?

– Да, спасибо. Теперь я знаю.

– Ловко придумано! – фыркнула Зара.

Грабитель тотчас вышел из себя и обратился к Заре тоном, каким обращаются к детям, когда они ссорятся на заднем сиденье машины, а ты – за рулем:

– Откуда мне знать?!! Все могут ошибаться!

Рогер, который всегда инстинктивно, независимо от контекста, норовил переорать орущего, повысил голос:

– Я ТРЕБУЮ ИСЧЕРПЫВАЮЩЕЙ ИНФОРМАЦИИ!

– ДА ДАЙТЕ ЖЕ МНЕ ПОДУМАТЬ! – крикнул грабитель.

В ответ Рогер проорал:

– ГРАБИТЕЛЬ ИЗ ТЕБЯ НИКУДЫШНЫЙ, ПОНЯЛ?!

Размахивая пистолетом, грабитель крикнул:

– ТВОЕ СЧАСТЬЕ!

И тогда Ру сделала несколько шажков вперед и гаркнула:

– А НУ ПРЕКРАТИЛИ ОРАТЬ! ЭТО ВРЕДНО ДЛЯ РЕБЕНКА!

Что правда, то правда, крик приводит зародыша в состояние дисгармонии, об этом Ру прочитала в той же книге, где говорится о том, что беременность – это путешествие для двоих. После этой тирады Ру повернулась к Юлии в ожидании, что та наградит ее медалью. Юлия закатила глаза:

– Ру, ты серьезно? У человека в руках пистолет, а ты беспокоишься, что кто-то поднял голос.

Эстель ласково потрепала грабителя по руке, в которой тот держал пистолет, и сказала:

– Да, у этих двоих, как видите, скоро будет ребенок, хотя они… сами понимаете.

Она подмигнула грабителю, как будто он сам должен был догадаться, что она имеет в виду. Но намек, похоже, остался не понят. Тогда Эстель поправила платье и сказала:

– Не надо ссориться. Давайте-ка лучше познакомимся. Меня зовут Эстель. А вот вы так и не представились.

Склонив голову набок, грабитель сделал неопределенный жест в сторону балаклавы.

– Я… как бы… вы вообще о чем?

Кивнув с извиняющимся видом, Эстель повернулась к остальным:

– Да-да, наш друг, понятное дело, хотел бы сохранить анонимность. Но вы-то могли бы представиться? – сказала она Рогеру.

– Рогер, – пробормотал тот.

– Анна-Лена, – встряла Анна-Лена, привыкшая не дожидаться, пока ее спросят.

– Меня зовут Ру, а это моя жена Юлия. Ой! – воскликнула Ру, схватившись за лодыжку.

Грабитель переводил взгляд с одного на другого, потом коротко кивнул:

– Всем привет.

– Вот мы и познакомились! Очень приятно! – подытожила Эстель и радостно захлопала в ладоши. Для старушки с такой конституцией хлопала она на редкость энергично. Не сказать чтобы это было хорошим решением в помещении, где находился вооруженный грабитель, потому что некоторые из присутствующих приняли это за звуки пистолетного выстрела и бросились на пол.

Грабитель в изумлении смотрел на лежавших. Затем почесал макушку. Повернулся к Эстель и сказал:

– Благодарю. Очень мило с вашей стороны.

Анна-Лена лежала на ковре возле дивана и секунд тридцать не могла толком вздохнуть, пока не обнаружила, что на ней лежит Рогер, который, услышав выстрел, плашмя бросился на нее.

Глава 32

ДОПРОС СВИДЕТЕЛЯ

Дата: 30 декабря

Имя свидетеля: Эстель

Джим: Мне очень жаль, что так вышло. Постараемся доставить вас домой как можно скорее.

Эстель: Да что вы, ничего страшного. Если честно, это меня хорошо взбодрило. В жизни мало чего случается, когда тебе почти девяносто!

Джим: Да-да, конечно. Прежде всего мы с коллегой хотели бы попросить вас посмотреть на этот рисунок. Мы нашли его на лестничной клетке, и нам кажется, что на нем изображены обезьяна, лягушка и лось. Вам не знаком этот рисунок?

Эстель: Нет, к сожалению, нет. Вы думаете, это лось?

Джим: Не знаю, не знаю. Вообще-то это не имеет значения. Не могли бы вы вкратце рассказать, почему пришли на этот показ?

Эстель: Я была там с моим мужем Кнутом. Точнее, его там не было. Он пытался припарковать машину. Мы присматриваем квартиру для нашей дочери.

Джим: Вы не заметили у других покупателей каких-либо странностей, до того как в дом ворвался грабитель?

Эстель: О нет, до этого я разговаривала с двумя милыми женщинами, которые… ну вы меня поняли… они из Стокгольма.

Джим: Кого вы имеете в виду?

Эстель: Сами знаете. Из Стокгольма. Этим все сказано.

Джим: Вы так подмигиваете, будто я должен понимать, о чем идет речь.

Эстель: Ру и Юллан. Они ждут ребенка. Хотя обе, м-м-м, ну понимаете, из Стокгольма.

Джим: Вы имеете в виду, что они лесбиянки?

Эстель: Я не сказала, что с ними что-то не так.

Джим: А я разве говорю?

Эстель: Теперь это совершенно нормально.

Джим: Конечно. Я ведь ничего не сказал.

Эстель: Я думаю, это прекрасно. Любовь сегодня не имеет границ.

Джим: Я хотел бы подчеркнуть, что полностью разделяю ваше мнение.

Эстель: Знаете, в мои времена это была сенсация, если такие женились и заводили детей, сами понимаете.

Джим: Такие из Стокгольма?

Эстель: Ну да. Но мне-то Стокгольм всегда был по душе. Человек должен прожить свою жизнь так, как он этого хочет. Не поймите меня неправильно, сама я, разумеется, не из тех, кто хочет в Стокгольм. Я никогда, так сказать, и ни за что, я счастлива в браке. С Кнутом. Мне по душе обычные отношения.

Джим: Что-то я вас не понимаю.

Глава 33

Когда на улице раздались первые полицейские сирены, грабитель выскочил на балкон и перегнулся через перила. Именно в тот момент и были сделаны первые смазанные снимки на телефоны «человека с пистолетом и в маске», которые оказались в интернете. Полицейские продолжали прибывать.

– Черт, – выругался грабитель себе под нос. – Черт, черт, черт! – И вернулся в квартиру, где все, кроме Юлии, по-прежнему лежали на полу.

– Я не могу больше лежать, мне надо в сортир! Вы что, хотите, чтобы я написала на пол? – прошипела Юлия, хотя грабитель не успел раскрыть рта.

– Это мало что изменит, – сказала Зара, с омерзением приподняв голову.

Ру, привыкшая выслушивать нотации еще до того, как она успевала что-то сказать, уселась на полу и ободряюще похлопала грабителя по ноге.

– Не обращайте внимания. Она легко выходит из себя – сами понимаете, ребенок толкается.

– Ру, не забывай о личном пространстве!!! – взревела Юлия.

У нее и Ру было общее личное пространство, хотя только Юлия знала, где пролегают его границы.

– Да я же говорю только с грабителем, ты же сказала, что мне запрещено говорить с другими покупателями, – защищалась Ру.

– Да никакой я не гра… – начал было грабитель, но Юлия его перебила:

– Какая разница, Ру! Хватит со всеми брататься! Я знаю, чем это кончится. Сначала перескажешь все события своей жизни, а потом, когда дойдет до торгов, тебя начнет мучить совесть!

– Это было один раз! – рявкнула Ру.

– Не один, а три! – рявкнула Юлия, дергая дверь в туалет.

Ру приподнялась, делая извиняющийся жест в сторону грабителя:

– Юллан говорит, я из тех, кто перестает есть рыбные палочки, посмотрев шоу с дельфинами в зоопарке.

Грабитель понимающе кивнул:

– Прямо как мои дочки.

Ру улыбнулась:

– У вас дочки? Сколько им?

Слова сами выпрыгнули из уст грабителя.

– Шесть и восемь.

Прокашлявшись, Зара спросила:

– Они унаследуют семейное дело?

Грабитель обиженно сморгнул и покрепче взялся за пистолет.

– Я никогда прежде… со мной такое впервые… Я не преступник.

– Да уж, надеюсь, что нет, вы в этом мало преуспели, – съязвила Зара.

– Зачем сразу критиковать? – одернула ее Ру.

– Я не критикую, я даю фидбэк, – дала фидбэк Зара.

– Сами бы попробовали кого-то ограбить – не так-то это и просто, – заметила ей Ру.

– Я не граблю людей, я граблю банки, – поправил грабитель.

– И как вы оцениваете свою деятельность по шкале от одного до десяти? – поинтересовалась Зара.

Грабитель выглядел удручающе.

– Наверное, на два.

– У вас хотя бы есть план, как отсюда выбраться? – спросила Зара.

– Что вы пристали к человеку! Критика еще никого лучше не сделала! – выпалила Ру.

Зара посмотрела на нее взглядом исследователя:

– Вас-то уж точно. И что, довольны собой?

– На себя посмотрите… – начала было Ру, а грабитель попытался их урезонить:

– Ну неужели нельзя… пожалуйста! Нет у меня никакого плана. Мне надо подумать. Откуда мне было знать, что все так повернется.

– Что повернется? – спросила Ру.

– Жизнь, – всхлипнул грабитель.

Достав из сумки мобильник, Зара объявила:

– Я звоню в полицию – иначе никакого порядка.

– Нет! Не делайте этого! – попросил грабитель.

Зара закатила глаза:

– Чего вы боитесь? Думаете, они не знают, что вы здесь? Вы должны поговорить с ними и назвать размер выкупа.

– Ничего не получится, здесь мобильник не ловит, – сообщила Ру.

– Мы что, в гетто? – спросила Зара и встряхнула свой телефон, как будто это могло спасти ситуацию.

Ру засунула руки в карманы и попыталась рассуждать вслух:

– Собственно говоря, может, это и хорошо. Я читала, что у детей, выросших в доме, где нет гаджетов, интеллект выше. Новые технологии тормозят развитие мозга.

Зара кивнула, саркастически улыбнувшись:

– Вот как? Тогда расскажите скорее обо всех нобелевских лауреатах, родившихся в семьях амишей.

– Я читала исследование о том, что мобильные волны способны вызвать рак, – не сдавалась Ру.

– А что вы будете делать в экстренной ситуации? Вот представьте: переехали вы в эту квартиру, а у ребенка орех в горле застрянет, и он умрет, потому что вы не смогли вызвать скорую помощь.

– Да вы больная на всю голову!

– Не я же хочу, чтобы мой ребенок задохнулся из-за…

И тут в спор вмешалась возникшая рядом Юлия:

– Вы что несете?

– Она первая начала! – возмутилась Ру, тыкая пальцем в Зару. – Я честно пыталась быть вежливой, это совсем не то же самое, что не есть рыбные палочки.

Юлия издала тихий стон и посмотрела на Зару с извиняющимся видом:

– Ру рассказывала вам о зоопарке? Вообще-то дельфины – это не рыба.

– Какое это имеет значение? Ты вроде в туалет собиралась, – сказала Ру.

– Там занято, – ответила Юлия, пожав плечами.

Грабитель почесал балаклаву. Пересчитал покупателей. Удивился:

– Э… погодите… что значит «занято»?

– А то и значит! – сказала Юлия, как будто это могло спасти ситуацию.

Грабитель подошел к туалету и дернул ручку. Дверь была заперта.

С этого места начинается история о кролике.

Глава 34

Эстель: Хочу подчеркнуть, что, на мой взгляд, Стокгольм невероятно милый. Если вам, конечно, по душе стокгольмцы. И я вам скажу, у Кнута тоже нет никаких предрассудков. Однажды, когда мы были еще молодыми, я убиралась у него в кабинете и нашла целый журнал о Стокгольме.

Джим: Прекрасно.

Эстель: Тогда мне так не показалось. Мы с Кнутом из-за этого здорово поругались.

Джим: Понимаю. Но давайте вернемся к Юлии и Ру – чем они были заняты до того, как появился грабитель?

Эстель: Они держат птиц. И все время ругаются. Но выглядит это мило. Та, вторая пара – Анна-Лена и Рогер – тоже постоянно ругалась, но это совсем не выглядело мило.

Джим: По какому поводу они ругались?

Эстель: Из-за кролика.

Джим: Из-за какого кролика?

Эстель: Ой, скажу я вам, это долгая история. Они еще ругались насчет цены за квадратный метр. Рогер говорил, что все взвинчивают цену. Он сказал, что эти проклятые риелторы, чертовы банкиры и стокгольмцы манипулируют рынком недвижимости.

Джим: Погодите, он что, имел в виду, что люди с гомосексуальной ориентацией манипулируют рынком?

Эстель: Гомосексуалы? С чего бы это? Большей глупости в жизни не слышала! Это кто такое сказал?

Джим: Вы сказали, что виноваты стокгольмцы.

Эстель: Да, но я имела в виду стокгольмцев. А не стокгольмцев.

Джим: А есть разница?

Эстель: Да. Одни из них стокгольмцы, а другие стокгольмцы.

Джим: Извините, но я вконец запутался. Давайте приведем все сказанное в хронологический порядок.

Эстель: Конечно, конечно, не торопитесь, я никуда не спешу.

Джим: Прошу прощения, но нам лучше вернуться к первому вопросу.

Эстель: Это к какому?

Джим: Вы не заметили ничего странного в других покупателях?

Эстель: Зара выглядела несчастной. Анне-Лене не нравились зеленые занавески. Ру боялась, что гардеробная слишком мала. На самом деле это был вполне полноценный чулан или хобби-комната, как они это называют. Впервые услышала это выражение из уст Юлии.

Джим: Погодите-ка, здесь что-то не так. В плане квартиры нет никакого чулана.

Эстель: Возможно, он там просто слишком маленький.

Джим: Разве не предполагается, что план должен быть точным?

Эстель: Конечно, предполагается.

Джим: На плане квартиры гардеробная занимает не больше половины квадратного метра. Позволю себе спросить, по-вашему, какого она размера в реальности?

Эстель: На глаз не скажешь. Но Ру говорила, что хочет устроить там хобби-комнату. Дело в том, что она увлекается сыроделием. И выращивает цветы. Ну, или какие-то там растения. Юллан от этого не в восторге. Однажды Ру попыталась своими руками приготовить шампанское и забрызгала ящик с трусами Юлии, потом был «грандиозный скандал».

Джим: Извините, не могли бы мы все же сосредоточиться на том, какого размера гардеробная?

Эстель: Юллан очень следит за тем, чтобы ее называли гардеробной, а не хобби-комнатой.

Джим: Как вы думаете, можно ли в ней спрятаться?

Эстель: Кому?

Джим: Кому угодно.

Эстель: Думаю, да. Это имеет значение?

Джим: Нет, нет, наверное, не имеет. Просто мой коллега просил меня выяснить у свидетелей, есть ли в квартире место, куда можно спрятаться. Хотите кофе?

Эстель: Это было бы невероятно любезно с вашей стороны, не стану скрывать!

Глава 35

Грабитель посмотрел на дверь туалета. Затем на заложников. И спросил:

– Там кто-нибудь есть?

В ответ Зара с саркастической улыбкой спросила:

– Вы сами-то как думаете?

Грабитель заморгал так часто, что можно было подумать, будто он передает сигналы азбукой Морзе.

– Значит, вы думаете, что там кто-то есть?

– Может, ваши родители еще на первом свидании выяснили, что у них одинаковые фамилии? – поинтересовалась Зара.

Ру попыталась заступиться за грабителя:

– Неужели обязательно говорить гадости, как вздорная бабка?

Юлия пнула Ру и прошипела:

– Не лезь не в свое дело, Ру!

– После этого ты еще говоришь, что мы вырастим ребенка, который сможет противостоять буллингу! Я не допущу, чтобы она так разговаривала с…

– С кем? С грабителем? И это буллинг? Ты всерьез считаешь, что человек с пистолетом может почувствовать себя оскорбленным? – простонала Юлия.

– Я не… – начал грабитель, но Юлия предостерегающе подняла указательный палец:

– Знаете что? Вы заварили эту кашу, так что заткнитесь, пожалуйста!

Зара, разглядывавшая пылинки на своей одежде с таким лицом, будто только что встала с кучи испражнений, заметила:

– Хорошо, что у вашего ребенка среди родителей хоть один не коммунист.

Юлия развернулась к Заре:

– Вы тоже заткнитесь.

На этих словах Зара и правда заткнулась. Чему больше всех удивилась она сама.

Тем временем Рогер осторожно поднялся. И помог встать Анне-Лене. Она посмотрела на него, а он не знал, куда девать глаза, – они никогда не притрагивались друг к другу при свете. Анна-Лена покраснела, а Рогер отвернулся и стал растерянно постукивать по стене, чтобы чем-то занять руки. Он всегда стучал по стенам на показах квартир; почему он так делал, Анна-Лена не знала, хотя Рогер говорил, что проверяет, «можно ли сверлить». Для Рогера было важно, что стены можно сверлить, равно как важно было, какая стена несущая. Если снести несущую стену, все рухнет. А определить ее, разумеется, можно, постучав, – Рогер, по крайней мере, сразу поймет, что это за стена. Он простукивал стены на всех показах: тук, тук, тук. Иногда Анна-Лена думала, что многое о человеке можно узнать по первым секундам общения, мгновение – и вы как на ладони; так вот, в этих простукиваниях был весь Рогер. Время от времени – так быстро, что никто, кроме Анны-Лены, этого бы не заметил, – постучав в стену, Рогер молча с тоской смотрел на нее. В эти моменты в Рогере было что-то детское. Как будто он ждал, что однажды кто-то постучит в ответ. За это Анна-Лена любила его.

Тук-тук-тук. Тук. Тук. Тук.

Внезапно Рогер перестал стучать. Он услышал обрывки дискуссии между Ру, Юлией и Зарой касательно закрытой двери туалета. По спине у него пробежал холодок, Рогер понял, что это худший сценарий развития событий: в туалете скрывается еще один покупатель. Рогер решил незамедлительно взять ситуацию в свои руки, шагнул в сторону туалетной двери и занес было руку, чтобы постучать, но его опередил крик Анны-Лены:

– Нет!!!

Рогер повернулся и с удивлением посмотрел на жену. Та дрожала всем телом, покраснев до кончиков пальцев.

– Пожалуйста, не открывай, – прошептала она. Рогер никогда не видел ее такой испуганной, и не понимал, что с ней происходит. Стоявшая рядом Зара переводила взгляд с одного на другую. Затем подошла к двери и постучала. Через мгновение прозвучал ответный стук.

И тогда из глаз Анны-Лены хлынули слезы.

Глава 36

ДОПРОС СВИДЕТЕЛЯ

Дата: 30 декабря

Имя свидетеля: Рогер

Джек: Все в порядке?

Рогер: Странный вопрос.

Джек: По-моему, у вас из носа течет кровь.

Рогер: Да-да-да, со мной такое бывает, этот шарлатан в поликлинике говорит, во всем виноват стресс. Ладно, черт с ним. Задавайте свои вопросы.

Джек: Хорошо, тогда приступаем. Вы пришли на просмотр квартиры вместе с женой Анной-Леной, так?

Рогер: Откуда вы знаете?

Джек: Так написано у меня в бумагах.

Рогер: Почему это в ваших бумагах написано о моей жене?

Джек: Мы допрашиваем всех свидетелей.

Рогер: У вас не должно быть никаких бумаг о моей жене.

Джек: Не волнуйтесь.

Рогер: Я и не волнуюсь, черт побери!

Джек: По моему опыту, так всегда говорят те, кто волнуется.

Рогер: Я не собираюсь отвечать на вопросы про мою жену!

Джек: Нет-нет, хорошо. А на вопросы о грабителе?

Рогер: Смотря какие.

Джек: Для начала такой: где он, по-вашему, может скрываться?

Рогер: Кто?

Джек: А вы как думаете?

Рогер: Грабитель?

Джек: Нет, Уолли.

Рогер: Кто это?

Джек: А вы не в курсе? Это название одной детской книжки – «Где Уолли?»[1] Не обращайте внимания, это была неудачная шутка.

Рогер: Я не читаю детские книги.

Джек: Извините. Как по-вашему, где скрывается злоумышленник?

Рогер: Откуда мне знать?

Джек: Я надеюсь, вы извините меня за этот вопрос, но у нас есть веские причины полагать, что злоумышленник до сих пор прячется в квартире. Я думаю, вы могли бы нам очень помочь – ваша жена говорила, накануне каждого показа вы проводите серьезное исследование. Выверяете с линейкой чертежи и планы квартир.

Рогер: Да, агентам веры нет. Эти черти полосатые не могут даже одну линейку другой измерить.

Джек: Вот об этом я и говорю. Как по-вашему, в чем специфика этой квартиры?

Рогер: Риелторша дура.

Джек: Почему?

Рогер: На чертеже между стенами не хватает метра.

Джек: Серьезно? Между какими стенами? Вы можете показать, где именно?

Рогер: Здесь. Это слышно, если постучать по стене. Внутри пустота.

Джек: Почему так получилось?

Рогер: Возможно, потому, что раньше эта и соседняя квартиры были одним помещением; тогда люди в городе были богаче, а квартиры дешевле. А теперь весь рынок устроен так, что простым людям это не по карману. Во всем виноваты агенты. И банкиры. И стокгольмцы. Взвинтили цены как незнамо что. Чего глаза закатываете?

Джек: Извините. Это не мое дело. Но разве вы с женой в последние годы не занимались перекупкой квартир? Разве вы не повышали цены?

Рогер: А что в этом плохого, нельзя подзаработать?

Джек: Я этого не говорил.

Рогер: Да, я хороший бизнесмен! Ничего незаконного мы не делали!

Джек: Да-да, конечно.

Рогер: Во всяком случае, я считал себя хорошим бизнесменом.

Джек: Что-то я вас не понимаю.

Рогер: Я был инженером. До того, как вышел на пенсию. Это у вас записано?

Джек: Что? Нет.

Рогер: Значит, это не играет никакой роли? Я всю жизнь проработал, а у вас об этом ни слова? И знаете, как было дело в последние годы?

Джек: Нет.

Рогер: Они все подделывали. Как и она.

Джек: Ваша жена?

Рогер: Нет, Уолли.

Джек: Что?

Рогер: Думаете, только ваше поколение умеет ехидничать? Сопляк!

Глава 37

Юлия кивнула на дверь туалета и, протянув руку грабителю, потребовала:

– Дайте мне пистолет.

– Ни за… ни за что! Что вы хотите сделать? – спросил грабитель в полном недоумении и спрятал пистолет за пазуху, словно это был котенок, которого остальные разыскивали.

– Я беременна, и мне надо в туалет. Дайте пистолет, и я прострелю замок, – сообщила Юлия.

– Нет, – уперся грабитель.

Юлия развела руками:

– Тогда сделайте это сами. Выстрелите в замок.

– Не хочу.

Глаза Юлии опасно сузились.

– Что значит «не хочу»? Вы взяли нас в заложники, под окнами собралась полиция, а неизвестный заперся в туалете. Это может быть кто угодно. Сделайте так, чтобы вас уважали! Вы должны быть успешным грабителем! Иначе все будут указывать вам, что надо делать!

– Но ведь вы сами указываете, что мне делать… – попытался возразить грабитель, но Юлия тотчас его перебила:

– А ну быстро прострелите замок!

Грабитель уже был готов сделать, что ему говорят, но не успел. Послышался тихий щелчок, ручка двери медленно повернулась вниз, из туалета раздался голос:

– Не стреляйте. Пожалуйста, не стреляйте.

Из туалета вышел мужчина, одетый в костюм кролика. Вернее, если уж быть точным, частично одетый. А именно – на нем была маска в виде кроличьей головы, трусы и носки. Судя по всему, лет ему было пятьдесят, а его телосложение, мягко говоря, не располагало к подобному минимализму в одежде.

– Не надо, пожалуйста, я всего лишь выполняю свою работу! – воздев руки, со стокгольмским выговором заверещал мужчина из-под кроличьей головы. По всему выходило, что он стокгольмец. Настоящий, из самого Стокгольма, а не такой, что в речи Джима и Джека служил синонимом слова «идиот». (Это, разумеется, не исключало того, что мужчина мог быть форменным идиотом, – в конце концов, мы в свободной стране.) Он не был стокгольмцем и в том смысле, который вкладывала в него Эстель, подразумевая определенный семейный уклад, который, впрочем, вовсе не осуждала (а даже будь он из тех стокгольмцев, то и тут, безусловно, ничего такого нет!). Он был самым обычным стокгольмцем, который в ужасе прокричал из-под кроличьей головы:

– Анна-Лена, скажи им, чтобы не стреляли!

Все замолчали, особенно Рогер. Он посмотрел на Анну-Лену, та посмотрела на Кролика и заплакала. Избегая встречаться с Рогером взглядом, она барабанила пальцами по бедрам. Анна-Лена не припоминала, когда в последний раз могла чем-то удивить Рогера, что совершенно понятно, ведь они были женаты не первый год. И совершенно понятно, что у каждого человека должно быть в жизни что-то, вернее, кто-то, в кого можно верить и на кого положиться. Анна-Лена знала: в то самое мгновение для Рогера все рухнуло.

– Не бей его, – в отчаянии прошептала она. – Это Леннарт.

– Так вы знакомы? – прохрипел Рогер.

Анна-Лена беспомощно кивнула:

– Это не то, что ты подумал!

– Он что… он что… – Рогер, задыхаясь, выдавил слова, которые невозможно было произнести вслух: – Еще один покупатель?

Анна-Лена потеряла дар речи. Рогер развернулся и так решительно ринулся к туалету, что Юлия и Ру (Зара предусмотрительно отпрыгнула в сторону) были вынуждены схватить его за руки, чтобы тот не задушил Кролика.

– Почему моя жена плачет? Кто вы? Вы хотите купить квартиру? Отвечайте немедленно! – потребовал Рогер.

Тем не менее никто ему не ответил, отчего Анна-Лена совсем скуксилась. Рогера всегда ценили и уважали на работе, к нему прислушивалось даже начальство. Он не вышел на пенсию, он угодил на нее. Первое время Рогер часто проезжал мимо офиса, иногда по нескольку раз за день, в глубине души надеясь, что они без него не справятся. Но они справлялись. Найти ему замену оказалось не так трудно: он сидел дома, а его предприятие продолжало существовать как ни в чем не бывало. Этот факт лег на душу Рогера таким тяжким грузом, что вся его жизнь замедлилась.

– ОТВЕЧАЙТЕ! – снова потребовал Рогер, но Кролик был занят тем, что пытался снять с себя кроличью голову, в которой явно застрял. Капельки пота прыгали с волоска на волосок на его голой спине, словно играли в пинбол помимо воли хозяина, а трусы съехали набок.

Грабитель молча стоял в стороне, что навело Зару на мысль о том, что пора дать фидбэк, и она пнула грабителя в бок.

– Вы будете действовать?

– В каком смысле?

– Наведите порядок! Вы же взяли заложников!

– Я не террорист, а грабитель, – возразил тот.

– Да кому до этого дело!

– Прошу вас, не надо ко мне придираться.

– Пфф! Застрелите Кролика, и будет порядок. Вас начнут уважать. Достаточно просто выстрелить ему в ногу.

– Пожалуйста, НЕ СТРЕЛЯЙТЕ! – взмолился Кролик.

– Хватит мне приказывать! – попросил грабитель.

– А вдруг он из полиции? – подсказала Зара.

– Я не хотел бы…

– Тогда отдайте мне пистолет.

– Нет.

Зара как ни в чем не бывало повернулась к Кролику:

– Вы кто? Коп или?.. Отвечайте, не то стрелять будем.

– Стреляю здесь я! Точнее, не стреляю здесь я! – взвился грабитель.

Зара снисходительно потрепала грабителя по плечу:

– Конечно-конечно, никто не спорит.

Грабитель топнул ногой:

– Меня никто не слушает! Вы худшие в мире заложники!

– Пожалуйста, не стреляйте, у меня голова застряла, – умолял Леннарт. – Анна-Лена все объяснит, мы… я… я вместе с ней.

Рогер задохнулся от возмущения. Он повернулся к Анне-Лене так медленно, как в тот раз в середине 90-х, когда обнаружил, что она перепутала видеокассеты и записала новую серию мыльной оперы на очень важный документальный фильм об антилопах. Такого предательства он не ожидал – ни тогда, ни сейчас. Оба были не из тех, кто способен выражать свои чувства напрямую, – пожалуй, Анна-Лена надеялась, что с появлением детей все наладится, но получилось наоборот. На протяжении долгих лет дети впитывают в себя горечь семейной жизни родителей с такой силой, что, уже став взрослыми, год за годом не могут выразить своих чувств, пока вовсе не позабудут, как это делается.

Любовь Рогера проявлялась не в словах. А в повседневных мелочах: он каждый день проверял винты и петли шкафчика в ванной, чтобы дверца открывалась и закрывалась без усилий. В то время суток, когда Анна-Лена открывала свой шкафчик, она не готова была встретить сопротивление, и Рогер об этом знал. На закате лет Анна-Лена стала интересоваться дизайном интерьеров и прочитала в одной из книг, что каждый дизайнер, равно как и каждый объект в интерьере, нуждается в «якоре». Это должно было быть нечто определенное и незыблемое, на чем держится все вокруг, а весь остальной интерьер должен постепенно вырастать из этой точки. Для Анны-Лены таким якорем был шкафчик в ванной комнате. Рогер понимал это, поскольку вообще ценил неподвижные объекты в квартире, – такие как несущие стены. То, что нельзя приспособить под себя, – только самому к ним приспособиться. Поэтому при переезде Рогер развинчивал шкафчик в последнюю очередь и собирал его первым делом на новой квартире. Так проявлялась его любовь. И вот она стояла перед ним, женщина-загадка, и говорила:

– Это Леннарт, мы с ним… понимаешь, ну… у нас… любимый, я не хотела, чтобы ты об этом узнал!

Молчание. Предательство.

– Значит, вы… ты и… вы… у меня за спиной? – выговорил Рогер.

– Это не то, что ты подумал, – упиралась Анна-Лена.

– Совсем не то, – вторил ей Кролик.

– Вообще не то! – добавила Анна-Лена.

– Или… в чем-то вы правы, это зависит от того, что именно вы подумали, – признался Кролик.

– Леннарт, молчи! – приказала Анна-Лена.

– Просто скажи ему правду! – попросил Кролик.

Анна-Лена закрыла глаза и дышала через нос.

– Леннарт только… мы познакомились в интернете. Мы не собирались… это случилось само собой.

Руки Рогера бессильно повисли. Наконец он ткнул в Кролика пальцем и, повернувшись к грабителю, произнес:

– Сколько вы хотите за то, чтобы застрелить его?

– Хватит мне приказывать, я не хочу никого убивать! – проворчал грабитель.

– Представим все как несчастный случай, – пообещал Рогер.

Анна-Лена в отчаянии шагнула к Рогеру и попыталась дотронуться до его руки.

– Милый, любимый Рогер, успокойся, пожалуйста…

Не тут-то было. Рогер вытянул руку вперед и указал на Кролика:

– Ты! Ты труп, понял? Труп!

В панике Анна-Лена крикнула первое, что пришло в голову:

– Погоди, Рогер! Если кто-то умирает, то квартира становится местом преступления, и цена за квадратный метр растет! Люди такое обожают!

Тут Рогер остановился. Его кулаки дрожали, он сделал глубокий вдох и заставил себя успокоиться. Квадратный метр – это святое. Плечи его опустились, он весь сдулся, как шарик. И прошептал, глядя в пол:

– Давно это продолжается? У вас с ним… с этим Кроликом?

– Год, – ответила Анна-Лена.

– ГОД?

– Рогер, милый, я делала это ради тебя.

Щеки Рогера подрагивали от растерянности и отчаяния, губы беззвучно шевелились, не в силах высказать то, что он чувствовал. Человек-Кролик решил использовать шанс и попытаться объяснить, как все было на самом деле, что он и сделал со всем жаром, на который способен мужчина средних лет, говорящий на махровом стокгольмском диалекте:

– Послушай, Рогге, – можно я буду так тебя называть? Не принимай это на свой счет! Женщины часто ко мне обращаются, это обычное дело. Я готов делать ту работу, которую не тянут их мужья.

Рогер поник и сморщился:

– Какую еще работу? Чем вы там занимались?

– Только делом, я в этом дока! – ответил Кролик.

– Дока? Анна-Лена, ты что, платила ему за то, что он с тобой спал? – выкрикнул Рогер.

Глаза у Анны-Лены стали как блюдца.

– Ты с ума сошел! – прошептала она.

Кролик шагнул вперед, намереваясь прояснить ситуацию:

– Нет, что вы, я имел в виду профессионализм иного толка. Я ни с кем не сплю. Ну, то есть на профессиональной основе. Я занимаюсь тем, что порчу показы квартир, вот моя визитка. – Кролик выудил из носка карточку. На ней было написано: «Леннарт-Без-Границ». Точнее, «ООО Леннарт-Без-Границ», что как бы указывало на серьезность предприятия.

Анна-Лена прикусила губу и добавила:

– Да. Леннарт помогал мне. Точнее, нам.

– Какого черта?! – взорвался Рогер.

Кролик гордо кивнул.

– Да ладно тебе, Рогер. Иногда я изображаю соседа-алкоголика, иногда снимаю квартиру этажом выше той, что показывают, и врубаю там порнофильм на всю громкость. Но это уже услуга из ВИП-пакета. – Кролик взмахнул рукой, как бы демонстрируя свой наряд – от длинных носков до кроличьей головы, которую не мог снять, и пояснил: – «Какающий Кролик». Услуга класса премиум. Накануне показа я проникаю в квартиру и прячусь в туалете. Когда покупатели открывают дверь в туалет, они видят на толчке взрослого голого человека с кроличьей головой. Люди к такому не готовы. Это вам не вытертые полы или драные обои – сделал ремонт и забыл. Это – какающий кролик! – Кролик постучал по кроличьему виску: – Такое не забудешь! И жить в подобной квартире ни один нормальный человек не захочет! – Причем вид Кролика не оставлял у присутствующих сомнений в его полной правоте.

Анна-Лена потянулась в Рогеру, но тот отпрянул как от огня.

– Рогер, миленький, – всхлипнула она, – помнишь ту квартиру в красном здании рубежа веков, где поменяли все коммуникации? Там вдруг появился ужасный сосед, который стал кидать в покупателей спагетти с фаршем.

Рогер обиженно фыркнул:

– Пфф! Конечно, помню! Мы купили ее на триста двадцать пять тысяч дешевле рынка!

Кролик удовлетворенно кивнул:

– Не буду хвастаться, но сосед-алкоголик, разбрасывающий спагетти, – один из моих самых популярных персонажей.

Рогер уставился на Анну-Лену:

– Ты хочешь сказать, что… но… А как же мои переговоры с риелтором? Неужели моя тактика не помогла?

Анна-Лена отвела глаза.

– Мне было так жаль тебя, когда ты не смог продолжить торги. Мне очень хотелось, чтобы ты… победил.

Анна-Лена сказала только половину правды. Ей нужен был настоящий дом. Ей надоело покупать квартиры. Ей хотелось сходить в кино на обычный, выдуманный фильм, а не смотреть документалку по телевизору. Ей не хотелось быть акулой. Но она боялась, что такое предательство Рогера добьет.

– Сколько раз ты прибегала к его услугам? – подавленно прошептал Рогер.

– Три, – соврала Анна-Лена.

– Вообще-то шесть! Я помню наизусть все адреса – сначала… – встрял Кролик.

– Замолчи, Леннарт! – всхлипнула Анна-Лена.

Послушно кивнув, Леннарт попытался стянуть с себя кроличью голову. Он долго возился, затем радостно прокричал:

– Кажется, пошло!

Рогер смотрел в пол, изо всех сил поджав пальцы в ботинках – он прятал чувства там. По круговой траектории он направился в сторону балкона, по дороге споткнулся о плинтус и тихо-тихо-тихо выругался в адрес проклятого плинтуса и Кролика.

– Ах ты, чертов… чертов… чертов… – бормотал он в поисках самого подходящего и унизительного ругательства. Наконец он нашел его и продолжил: – Чертов стокгольмец! – Пальцы ног болели не меньше, чем сердце. Рогер сжал кулаки и поднял взгляд к небу, а затем ринулся через всю квартиру так стремительно, что никто не успел его остановить, и врезал Кролику. Один раз, но изо всех сил, изо всей любви.

Кролик растянулся на пороге туалета. К счастью, удар смягчила кроличья голова и другие мягкости самого Леннарта, который по плотности приближался к клецке. Когда он открыл глаза и посмотрел в потолок, то увидел над собой лицо Юлии.

– Вы живы? – спросила она.

– Голова снова застряла, – ответил Леннарт.

– Ничего себе не сломали?

– Кажется, нет.

– Отлично, тогда вставайте, мне надо пописать!

Бормоча извинения, Кролик выполз из туалета. По дороге он успел протянуть Юлии визитную карточку, кивнуть ее животу так выразительно, что кроличьи уши упали на глаза, и пояснить:

– А еще я устраиваю детские праздники. Для тех, кто не любит своих детей.

Юлия закрыла за ним дверь, но карточку сохранила. Так поступил бы на ее месте любой нормальный родитель.

Анна-Лена посмотрела на Рогера, но Рогер не посмотрел на нее в ответ. Из носа у него капала кровь. Врач говорил Анне-Лене, что это может быть реакцией на стресс, ведь у Рогера диагностировали профессиональное выгорание.

– У тебя кровь идет, я принесу салфетки, – прошептала она, но Рогер вытер нос рукавом.

– Я просто немного устал, едрить твою налево!

Он решительно вышел в прихожую, просто чтобы сменить пространство, на ходу проклиная открытую планировку. Анна-Лена хотела было кинуться за ним следом, но поняла, что Рогер хочет побыть один, поэтому развернулась и направилась в гардеробную, – самое дальнее помещение от прихожей. Там она уселась на табуретку и предалась отчаянию. Так что не заметила, что дует, будто из открытого окна. Хотя, казалось бы, откуда взяться сквозняку в гардеробной?

Грабитель стоял, окруженный стокгольмцами, как в буквальном смысле, так и в переносном. Ведь и для Рогера, и для всех нас Стокгольм – не столько город, сколько выражение для обозначения всех тех, кто действует нам на нервы и не дает жить спокойной счастливой жизнью. Тех, кто считает себя лучше, чем мы. Банкиров, которые не дают кредиты; психологов, которые задают вопросы, вместо того чтобы прописать снотворное; покупателей, которым достается приглянувшаяся нам квартира; и кроликов, которые уводят наших жен. Всех тех, кто нас не замечает, не понимает, и тех, кому мы безразличны. Стокгольмец у каждого свой, и даже у настоящих стокгольмцев есть свои собственные – «те, что живут в Нью-Йорке», или «политики из Брюсселя», или другие идиоты откуда угодно еще, где люди думают, будто они еще лучше стокгольмцев.

У всех, кто в тот день находился в квартире, имелись свои комплексы, демоны, страхи: Рогер был обижен, Анна-Лена тосковала о настоящем доме, Леннарт не мог снять кроличью голову, Юлия устала, Ру беспокоилась, Заре было больно, Эстель… н-да… никто толком не знал, что чувствовала Эстель. Возможно, даже она сама. Иногда люди могут использовать слово «Стокгольм» в положительном смысле: как мечту о чем-то большем, где мы сможем стать кем-то другим. О том, чего мы хотим, но на что не решаемся. У каждого, кто находился в квартире, имелась на этот счет собственная история.

– Простите, – вдруг произнес грабитель, нарушив тишину.

На первый взгляд могло показаться, что его никто не услышал, но на самом деле его услышали все. Благодаря тонким стенам и открытой планировке (черт бы ее побрал!) это слово было слышно даже в гардеробной, прихожей и туалете. Возможно, у собравшихся не было ничего общего, но все они знали, каково это – совершить ошибку.

– Простите, – повторил грабитель чуть тише, и, хотя никто ему не ответил, в этот момент началась история о том, как грабителю удалось скрыться. Одного этого слова оказалось достаточно, потому что всем, кто его услышал, необходимо было кого-то простить.

Стокгольмским бывает еще и синдром.

Глава 38

Джек: Прекрасно. Замечательно. А теперь вернемся к нашим вопросам.

Рогер: Так вот, значит, чертов Кролик. Такие, как он, манипулируют рынком. Банкиры, риелторы и поганые кролики. Они захватили власть. Кругом обман!

Джек: Вы имеете в виду Леннарта? Он есть в списке свидетелей, но, когда он выходил из квартиры, кроличьей головы на нем не было. Что вы имеете в виду под словом «обман»?

Рогер: Да все! Весь мир – обман! И на работе у меня сплошной мухлеж.

Джек: А на показе квартиры?

Рогер: Ах, вот вы о чем! На работе я получил серьезное заболевание, но вам, конечно, до этого нет дела! В нашем обществе потребления людей просто используют, разве это не так?

Джек: Нет, нет, я сейчас не об этом.

Рогер: А этот идиот врач сказал, что у меня профессиональное выгорание. Нет у меня никакого выгорания, я просто немного устал. Но вдруг на работе все стали ко мне снисходительно относиться, а шеф вызвал меня на беседу об «условиях труда». Я хочу работать, черт побери! Я мужик! А они весь год выдумывали мне какие-то задания и давали вести несуществующие проекты. Я был им не нужен, они просто меня жалели. Думали, я не понимаю, а я понимал, я же мужик, черт возьми. Ясно вам?

Джек: Полностью с вами согласен.

Рогер: Настоящий мужик хочет, чтобы ему говорили правду, глядя в глаза. Они должны были сказать мне всю правду, а они обманывали. И Анна-Лена туда же. Выходит, я никакой не дока по части покупки квартир, всю работу делал за меня чертов Кролик.

Джек: Понимаю.

Рогер: Ничего ты не понимаешь, сопляк!

Джек: Я понимаю, что вы очень обижены.

Рогер: И знаешь, что после моего ухода случилось с предприятием, где я работал?

Джек: Нет.

Рогер: А ничего не случилось. Все осталось как раньше.

Джек: Мне очень жаль.

Рогер: Так я тебе и поверил.

Джек: Может, расскажете подробнее о пустом пространстве между стенами? Не могли бы вы показать мне это место на плане квартиры? Какого размера этот промежуток? Там может спрятаться взрослый мужчина?

Рогер: Вот здесь. Минимум метр. Когда одну квартиру поделили на две, то поставили между ними еще стену – вместо того, чтобы укрепить существующую.

Джек: Почему?

Рогер: Потому что идиоты.

Джек: И между стенами осталось пустое пространство?

Рогер: Да.

Джек: Вы хотите сказать, что грабитель прошел сквозь стену?

Рогер: Ничего смешного.

Джек: Подождите.

Рогер: Ты куда?

Джек: Мне надо поговорить с коллегой!

Глава 39

Рогер долго стоял в прихожей, крепко сжав пальцами ноздри, чтобы остановить кровь, а другой рукой держась за ручку входной двери. В прихожую вышел грабитель, но, увидев Рогера, не нашел в себе силы ему помешать.

– Рогер, вы можете идти, если хотите, – сказал он. – Я все понимаю.

Рогер колебался. Нажал ручку, но открывать дверь не стал. Пнул ботинком плинтус так, что тот отлетел.

– Не надо мне указывать, что надо делать!

– Хорошо, – ответил грабитель, решив не педалировать, что в этом и состоит задача всех грабителей.

Они не знали, о чем говорить, но, порывшись в кармане, грабитель достал пакет бумажных платков, протянул Рогеру и тихо сказал:

– У моей дочери тоже иногда идет кровь из носа, поэтому я всегда ношу с собой…

Рогер со скептической ухмылкой взял упаковку и засунул по платку в каждую ноздрю. Он все еще сжимал ручку двери, но не мог заставить себя сдвинуться с места. Его ноги словно не знали, куда им идти без Анны-Лены.

В прихожей стояла банкетка. Грабитель присел на край, и вскоре на другой край присел Рогер. Кровотечение прекратилось. Рогер вытер рукавом под носом и заодно под глазами. Они долго молчали, и наконец грабитель сказал:

– Мне жаль, что вы оказались втянуты в эту историю. Я не хочу причинить вам зла. Мне просто нужно было добыть шесть тысяч пятьсот крон, чтобы заплатить за квартиру, поэтому пришлось попытаться ограбить банк. Но в моих планах было вернуть деньги. С процентами.

Рогер промолчал. Подняв руку, он постучал по стене у себя за спиной. Осторожно, почти нежно, словно боялся пробить ее насквозь. Тук-тук-тук. Он не настолько разбирался в своих чувствах, чтобы сказать все как есть: что Анна-Лена была его несущей стеной. Поэтому просто спросил:

– С фиксированными процентами или нет?

– Что? – переспросил грабитель.

– Вы сказали, что вернете деньги с процентами. Вот я и спрашиваю.

– Не знаю.

– Разница будь здоров.

Мало грабителю других забот.

Тем временем Юлия вышла из туалета и по привычке бросила укоризненный взгляд на Ру:

– Где Анна-Лена?

Ру посмотрела на нее с тем же недоумением, как в тот раз, когда узнала, что есть правильный способ загружать посуду в посудомоечную машину, а есть неправильный.

– Кажется, пошла в гардеробную.

– Одна?

– Ну да.

– И ты не пошла проверить, как там она? Ей только что устроил сцену ее пээмэсный мужик, хотя она все делала ради него, и ты даже за ней не пошла? Она, можно сказать, на грани развода, а ты оставила ее одну? Как можно быть такой черствой?

Ру облизала губы.

– Э… чисто… чтобы прояснить ситуацию. Ты имеешь в виду Анну-Лену или себя? Может, я тебя как-то обидела, а ты теперь типа делаешь вид, что обиделась за Анну-Лену, чтобы я поняла, что…

– Иногда ты ничего не понимаешь! – буркнула Юлия и направилась в гардеробную.

– Просто иногда ты как бы обижаешься не на то, в чем меня упрекаешь, а на что-то другое! И я хочу знать, я черствая, потому что я черствая из-за… – крикнула Ру вслед Юлии, но та красноречиво шагала прочь с таким видом, какой у нее припасен на случай общения со злобными мужиками в машинах немецкой марки. Ру пошла в гостиную, взяла лайм, откусила прямо с кожурой и стала нервно жевать. Но возле балкона стояла Зара, а Ру ее немного побаивалась, как делали все мало-мальски сообразительные люди, и поэтому поспешила в прихожую.

В прихожей на разных концах банкетки сидели грабитель и Рогер. Все то время, пока Ру и Юлия были вместе, первой приходилось слушать о том, что «надо уважать чужие границы!», но она так до конца и не поняла, что имела в виду Юлия, поэтому вклинилась между грабителем и Рогером. Возможно, «вклинилась» не совсем верное слово, но так это называл папа Ру. Он тоже имел проблемы с границами. Юлия говорила, что если эти двое откроют карту, то увидят там только безбрежный океан. А ведь именно папа научил Ру всему, и хорошему, и плохому.

Грабитель бросил на Ру косой взгляд, а Рогер с раздражением глянул на нее с другого конца банкетки: обоим пришлось наполовину с нее сползти.

– Хотите лайм? – бодрым голосом предложила Ру.

Грабитель и Рогер покачали головой. Ру виновато посмотрела на Рогера.

– Сорри, – сказала она, – зря моя жена назвала вас пээмэсным мужиком.

– Как она меня назвала?

– Вы не слышали? Ладно, тогда проехали.

– Что значит ПМС?!

– Не принимайте близко к сердцу, у Юлии изощренные ругательства, люди их не всегда понимают, хотя сразу ясно, что она хочет сказать что-то злобное. По части оскорблений у нее просто талант. Кроме того, я уверена, что вы с Анной-Леной далеки от мысли о разводе.

Рогер выпучил глаза:

– Кто сказал про развод?

Ру поперхнулась лаймовой кожурой. Где-то в глубине той части ее мозга, которая отвечает за логику и рациональное поведение, проскочили тысячи крошечных нервных импульсов с воплем: «Сейчас же замолчи!» Но Ру с удивлением услышала собственные слова:

– Что вы, никто и не говорит о разводе! Лично я уверена, что у вас все наладится. А если и не наладится, это так романтично – развестись в пожилом возрасте. Я всегда так радуюсь, когда пенсионеры верят, что могут влюбиться и начать новую жизнь.

Рогер сложил руки на груди и процедил сквозь зубы:

– Спасибо за оптимизм. Просто цитата из книги по аутотренингу – только наоборот.

Нервные импульсы Ру достигли ее языка.

– Сорри, – сглотнув, пробормотала она. – Что-то я разболталась. Юлия считает, что я слишком много говорю. Она считает, я настолько позитивная, что ввожу всех в депрессию. У меня стакан всегда наполовину полон, и этого вполне достаточно, чтобы там утонуть, и…

– С чего она это взяла, – фыркнул Рогер.

– Точнее, она это раньше говорила, – расстроенным голосом добавила Ру, – что я слишком позитивная. С тех пор как она забеременела, мы стали такими серьезными, ведь мы теперь родители и должны типа соответствовать. Иногда я чувствую, что не готова взять на себя ответственность, как когда мой телефон требует обновления, а я кричу: «Хватит на меня давить!» На ребенка так кричать нельзя. А ребенку постоянно нужны обновления, он ведь может нечаянно себя угробить, когда переходит улицу в неположенном месте или грызет орех! За сегодняшний день я потеряла телефон трижды, даже не знаю, готова ли я к испытаниям.

Грабитель сочувственно кивнул:

– На каком она месяце?

Ру просияла:

– Может родить в любой момент!

Рогер нервически моргнул и с не меньшим сочувствием произнес:

– Если вы не хотите покупать эту квартиру, то я вам советую не рисковать – не позволяйте ей рожать ребенка здесь, иначе в ней проснется сентиментальность в отношении этой квартиры. И тогда цена за квадратный метр скандально повысится.

Ру, видимо, следовало бы разозлиться, но на лице ее отобразилось страдание.

– Я подумаю.

Грабитель на другом конце банкетки вздохнул и мрачно заметил:

– Возможно, мой сегодняшний поступок – доброе дело? Захват заложников наверняка снизит цену за квадратный метр.

Рогер фыркнул:

– Как бы не так. Эта проклятая риелторша добавит в объявление: «Квартира, известная по телерепортажам», и цена подскочит.

– Простите, – промямлил грабитель.

Ру прислонилась к стене и дожевала лайм вместе с кожурой и всем остальным. Грабитель посмотрел на нее с восхищением.

– Первый раз вижу, чтобы кто-то ел лайм целиком. Вкусно?

– Не-а.

– Полезно для профилактики цинги. В прежние времена матросы ели их в мореплаваниях, – сообщил Рогер.

– Вы бывший матрос? – поинтересовалась Ру.

– Нет, но я много смотрел телевизор, – ответил Рогер.

Ру задумчиво кивнула, ожидая, что кто-нибудь ее о чем-нибудь спросит, а когда этого не произошло, сообщила:

– Если честно, я эту квартиру покупать не хочу. Пока мой папа ее не посмотрит и не одобрит. Он всегда сначала смотрит на то, что я покупаю, и говорит свое мнение. Мой папа во всем разбирается.

– И когда он придет? – подозрительно спросил Рогер. Он достал простой карандаш и блокнот с надписью «ИКЕА» и стал корябать там расчеты предположительной стоимости квадратного метра. Он сделал таблицу, в которой перечислялись факторы риска, способные повысить стоимость: роды, убийство (если об этом расскажут в новостях по телевизору), стокгольмцы. В другом столбце перечислялись факторы, способные снизить цену: влажность, плесень, необходимость ремонта.

– Он не придет, – ответила Ру и, набрав в легкие воздуха, продолжила: – Он болен. Старческая деменция. Лежит в пансионате для пожилых. Ненавижу это слово – что он лежит там, а не живет. Он терпеть не мог этот пансионат, там все сломано – краны текут, вентиляция гудит, оконные петли разболтаны, никто не может ничего починить. Папа мог починить все, что угодно. У него на все был ответ. Я даже упаковку яиц не могла без него купить – звонила и спрашивала.

– Это очень грустно, – посочувствовал грабитель.

– Спасибо, – прошептала Ру. – Все в порядке. Папа говорил, что яйца хранятся гораздо дольше, чем мы думаем.

Рогер внес в свою таблицу пункт «старческая деменция» и расстроился, поняв, что это не принесло ему радости. Конкуренты больше не играли никакой роли, когда рядом не было Анны-Лены. Он спрятал блокнот с карандашом в карман и пробормотал:

– Это правда. Все это происки политиков, которые хотят, чтобы мы поскорее съедали яйца.

Он узнал об этом из документального фильма, который показывали сразу после фильма про акул. Рогер не особо интересовался яйцами, но иногда засиживался допоздна, потому что Анна-Лена засыпала у него на плече и он не хотел ее беспокоить.

Ру потерла пальцы друг о друга – ее чувства были сосредоточены в кончиках пальцев – и сказала:

– А еще папе не нравятся пансионатские батареи. Знаете, современные, с датчиками, которые регулируют температуру в доме в соответствии с уличной. Человек должен сам решать, сколько градусов у него дома.

– Пфф! – фыркнул Рогер, тоже считавший, что имеет право решать, какая температура будет у него дома.

Ру слегка улыбнулась.

– Но папа любил Юллан, очень любил. Он так гордился, когда мы поженились. Папа говорил, что там, где Юллан, там порядок, – сообщила Ру, и вдруг брякнула: – Я буду плохим родителем.

– Да нет же, не будете, – утешал ее грабитель.

Но Ру не поддавалась:

– Буду. Я ничего не знаю о детях. Однажды я сидела с сыном моей двоюродной сестры. Он не хотел есть и все время жаловался, что у него что-то болит. Ну, я ему и сказала, что болит, потому что у него растут крылышки, поскольку дети, которые не хотят есть, превращаются в бабочек.

– Как мило, – улыбнулся грабитель.

– А потом выяснилось, что у него острый аппендицит, – добавила Ру.

– Ой, – перестал улыбаться грабитель.

– Говорю же, я ничего не умею! Мой папа умрет, и мне придется стать взрослой, и я хочу быть таким родителем, каким был он. А ведь я не успела его ни о чем расспросить. Когда ты родитель, надо столько всего знать, с первых дней, когда ребенок появился на свет. Юллан говорит, я должна уметь принимать решения, а я даже не знаю… я не могу даже яйца купить. Я не справлюсь. Юллан считает, я нарочно нахожу недостатки во всех квартирах, потому что боюсь… не знаю чего. Просто потому что боюсь.

Привалившись к стене, Рогер ковырял под ногтем кончиком икейского карандаша. Он прекрасно понимал, чего боится Ру: если ты покупаешь квартиру без малейших изъянов, а жизнь все равно не складывается, значит, виноват ты сам. За последние годы Рогер успел это уяснить, просто не мог сказать вслух, потому что был невероятно зол. Будешь тут злиться, когда старость отнимает у тебя такие вещи, как способность, например, делать то, что ты всегда умел, и даже способность внушить тому, кого любишь, что ты еще умеешь это делать. Анна-Лена насквозь его видела, теперь он это понял, она видела, что он ничего не в состоянии ей предложить. Их брак держался усилиями проклятого Кролика, который прятался в туалете; квартирой больше, квартирой меньше, это не играло никакой роли. Рогер ковырял ноготь карандашом, пока грифель не сломался, а затем, кашлянув, преподнес Ру лучший подарок, который мог прийти ему в голову:

– Ты и твоя жена должны купить эту квартиру. С ней все в порядке. Немного подремонтируете, и все. Никакой влажности и плесени здесь нет, кухня и ванная в отличном состоянии, финансы управляющей компании тоже на высоте. Несколько плинтусов отошло, но их можно прибить на место.

– Я не умею чинить плинтусы, – прошептала Ру.

Рогер долго молчал, а потом, не глядя на Ру, произнес самые трудные слова, какие только способен сказать пожилой человек молодому:

– У тебя все получится.

Глава 40

На кухне в полицейском участке Джим заварил кофе, но выпить не успел, потому что со своего допроса прибежал Джек и закричал:

– Мы должны вернуться в квартиру! Я знаю, где прячется грабитель! В стене!

Джим понятия не имел, что это значит, но сделал, как сказал Джек. Они вышли из участка, сели в машину и, исполненные надежды, вернулись на место преступления, полагая, что, как только они войдут в квартиру, все встанет на свои места, – они просто пропустили некий очевидный факт, который даст им ответы на все вопросы, прежде чем на место прибудут стокгольмцы и попытаются присвоить всю славу себе.

Отчасти они, конечно, будут правы. Джек и Джим явно что-то упустили.

На лестничной клетке нес вахту молоденький полицейский, который охранял квартиру от журналистов и любопытных зевак. Джек и Джим его, разумеется, знали, городок у них небольшой. У полицейских применительно к младшим коллегам есть такая шутка: «холостой патрон в обойме». Так вот, стоявший у двери полицейский был не то что холостым патроном, он был даже не в обойме. Он даже не заметил, когда мимо него, недовольно переглянувшись, прошли Джим и Джек.

– Будь моя воля, я бы никогда его не поставил стеречь место преступления, – проворчал Джек.

– Я бы ему не доверил сторожить мое пиво, пока я в сортире, – проворчал в ответ Джим так, что осталось неясным, какое из поручений он считает более серьезным. Но за день до Нового года и выбирать в участке было не из кого.

Полицейские разделились. Джек простукивал стены сперва костяшками пальцев, затем светил фонариком; Джим делал вид, что у него тоже есть свои планы и идеи, так что даже приподнял диван, чтобы посмотреть, не спрятался ли, случайно, кто-нибудь под ним. На чем все идеи и планы Джима и закончились. На столике у дивана стояли коробки из-под пиццы, и Джим приподнял крышку, чтобы посмотреть, не осталось ли там кусочка. При виде этого Джек выпучил глаза и раздул ноздри:

– Папа, ты что, хочешь доесть эту пиццу? Она же простояла здесь целый день!

Джим обиженно закрыл крышку.

– Пицца не портится.

– Если ты навозная муха с помойки, тогда – да, – пробормотал Джек и вернулся к простукиванию. Он стучал по всем стенам, то тихонько, то во всю силу, сначала с надеждой, потом с отчаянием, руки прощупывали обои, как будто искали потерянный в море ключ. Внешняя уверенность пошла трещинами, наружу рвались сдерживаемые весь день усталость и отчаяние.

– Нет. Черт побери. Я ошибся. Никого здесь нет.

Он стоял перед стеной, которую указал на плане Рогер, но никакой двойной перегородки там не было. Если грабитель находился внутри, значит, кто-то должен был проделать в стене отверстие, а затем заделать обратно, а стена при этом была идеально зашпаклевана и покрашена. Вряд ли у заложников было время привести все в порядок. Джек выдал энергичную комбинацию из наименований половых органов и названий домашних животных. Когда он прислонился к стене, в спине что-то хрустнуло. Джим заметил, как неудача изменила черты сына, как голова ушла в плечи, а те поникли, и спросил, исполненный отцовского сострадания:

– А что насчет гардеробной?

– Она слишком маленькая, – отрезал Джек.

– Это только на чертеже. Если верить словам Эстель, там настоящая хобби-комната…

– Что?

– Она так сказала. Разве я не записал это в расшифровке допроса?

– Почему ты раньше мне не говорил? – простонал Джек, направляясь к гардеробной.

– Я не думал, что это важно, – попытался оправдаться Джим.

Сунувшись в гардеробную в поисках выключателя, Джек ударился о вешалку лбом, ровно тем его местом, где уже была шишка. Было так больно, что он со всей дури врезал по вешалке кулаком. Теперь болел и кулак. И все-таки Джим оказался прав: гардероб был больше, чем на плане квартиры.

Глава 41

В гардеробную постучали.

Тук-тук-тук.

– Войдите! – крикнула Анна-Лена в надежде, что это Рогер, но ее ждало разочарование.

– Можно? – робко спросила Юлия.

– Зачем? – отвернувшись, спросила Анна-Лена, почувствовав, что плач – дело куда более интимное, чем отправление естественных потребностей в туалете.

Юлия пожала плечами:

– Устала я от них. Похоже, вы тоже. Значит, у нас есть что-то общее.

Анна-Лена подумала, что за долгое время у нее не было ничего общего ни с кем, кроме Рогера, и что со стороны Юлии это очень мило. И молча кивнула, высунувшись из плотного ряда вешалок с допотопными костюмами.

– Извините, что я плачу. Я знаю, что не права, – прошептала она.

Юлия оглянулась в поисках подходящего места, куда можно сесть, достала из глубины гардеробной стремянку, расставила ее и уселась на нижнюю ступеньку.

– Когда моя мама узнала, что я беременна, она первым делом сказала мне: «Теперь тебе надо научиться плакать в гардеробе, а то дети будут пугаться».

Анна-Лена вытерла слезы и высунулась из-за костюмов:

– Это было первым, что сказала ваша мама?

– Я была сложным ребенком, поэтому у мамы сформировалось специфическое чувство юмора, – улыбнулась Юлия.

Анна-Лена слегка улыбнулась. Дружелюбно кивнула в сторону живота:

– Как себя чувствуете? Я имею в виду вы и… малыш.

– Спасибо, ничего. Писаю тридцать пять раз на дню и ненавижу компрессионные чулки. Начинаю думать, что террористы, которые подкладывают бомбы в общественный транспорт, на самом деле беременны и по-настоящему чувствуют, как пахнет в автобусах. Там все пукают! Понимаете, я чувствую, что мужик рядом со мной сегодня наелся салями! Хотя вообще-то у нас с малюткой все хорошо, спасибо.

– Ужасно в таком состоянии попасть в заложники, – посочувствовала Анна-Лена.

– Да ладно, вам тоже несладко. У меня просто двойная ноша.

– Боитесь грабителя?

Юлия спокойно покачала головой:

– Не особо. Честно говоря, я думаю, пистолет ненастоящий.

– Я тоже так думаю, – кивнула Анна-Лена, хотя не имела на этот счет ни малейшего понятия.

– Полиция может спасти нас в любую минуту, главное – соблюдать спокойствие, – пообещала Юлия.

– Будем надеяться, – кивнула Анна-Лена.

– Похоже, грабитель напуган больше, чем мы.

– Тут вы правы.

– Вы сами-то как себя чувствуете?

– Я… даже не знаю. Я очень обидела Рогера.

– Да ладно, что-то мне подсказывает, что за столько лет вам пришлось ради него такого дерьма нахлебаться, так что теперь вы квиты.

– Вы его просто не знаете. Сразу не скажешь, но он очень ранимый. Просто принципиальный.

– Ранимый и принципиальный, знаем мы таких, – кивнула Юлия и подумала о том, что это отличная характеристика всех мужиков в мировой истории, которые начинали войны.

– Однажды в гараже молодой человек с черной бородой попросил Рогера уступить ему парковочное место. Прежде чем уступить, Рогер прождал двадцать минут. Из принципа!

– Миленько, – сказала Юлия.

– Вы его не знаете, – продолжала настаивать Анна-Лена с мокрым от слез лицом.

– При всем моем уважении: если он у вас такой чувствительный, то в гардеробной сейчас плакал бы он, а не вы.

– Он ранимый… внутри. Вот только не понимаю, как… он увидел Леннарта и сразу подумал, что у нас с ним был… роман. Как он мог обо мне такое подумать?

Юлия попыталась усесться поудобнее на стремянке и посмотрела на свое отражение в металлической стенке. Н-да, так себе.

– Если он подумал, что вы ему изменяли, то это его проблема, а не ваша.

Анна-Лена изо всех сил прижала ладони к коленям, чтобы пальцы не дрожали. И перестала моргать.

– Вы его не знаете.

Подбородок Анны-Лены двигался туда-сюда.

– Он прождал двадцать минут, из принципа. Утром мы по телевизору видели одного мужчину, политика, который сказал, что нам пора перестать помогать мигрантам. Они сюда понаехали и думают, будто все им положено бесплатно, а общество так не может. Он очень ругался и сказал, что все они одинаковые, эти мигранты. И Рогер проголосовал за партию, в которой состоит этот политик. У Рогера свой взгляд на экономику, нефтяные ресурсы и всякое такое, и ему не нравится, что стокгольмцы за всех решают, как люди будут жить в других городах. Рогер может быть очень ранимым. Иногда он бывает немного бестактным, что есть, то есть, но он очень принципиальный. Никто не может упрекнуть его в отсутствии принципов. Так вот, на следующий день после этой передачи мы были в торговом центре – как раз накануне Рождества, гараж был переполнен, и машины выстроились в длинную очередь. Очень длинную. И вот этот молодой человек с черной бородой увидел, как мы идем к нашей машине, опустил стекло и спросил, собираемся ли мы уезжать и может ли он занять наше место.

На этих словах Юлия встала, направляясь к выходу.

– Знаете что, Анна-Лена? Я не уверена, что хочу услышать конец этой истории…

Анна-Лена понимающе кивнула. Для нее было не в новинку, что мало кто хочет слушать ее истории. Но она так привыкла выражать свои мысли вслух, что все равно закончила свой рассказ:

– Очередь была такой длинной, что тот мужчина подъехал к нашей части гаража только через двадцать минут. Рогер отказывался двигаться с места, пока не подошла его очередь. На заднем сиденье у того мужчины сидело двое детей – я не видела, но Рогер заметил. Когда мы уехали, я сказала Рогеру, что горжусь им, а он ответил, что это вовсе не значит, что он изменил свое мнение об экономике, нефтяных ресурсах или стокгольмцах. А потом добавил, что в глазах мужчины с бородой Рогер выглядел так же, как тот политик из телевизора – они были примерно одного возраста, с волосами похожего цвета, говорили на одном диалекте и все такое. И Рогер не хотел бы, чтобы бородатый мужчина подумал, будто мы все одинаковые.

Анна-Лена высморкалась в рукав висевшего рядом пиджака. Как бы ей хотелось, чтобы это был пиджак Рогера!

Надо сказать, что все оставшееся время Юлия пыталась встать с лестницы, а этот маневр занял немало времени – примерно столько же, сколько последующая попытка снова принять сидячее положение. Когда она наконец открыла рот, чтобы что-то сказать, оттуда раздался кашель, перешедший в смех.

– Это самая прекрасная и сумасшедшая история, давно такого не слышала!

Анна-Лена смущенно подвигала кончиком носа.

– Мы с Рогером часто ругаемся из-за политики, у нас совершенно разные взгляды, но, понимаете… можно ведь быть заодно, хоть мы и не согласны друг с другом. Многие считают, что Рогер хам, но он не всегда хам в их понимании этого слова.

– Я и Ру тоже голосуем за разные партии, – согласилась Юлия.

Она хотела прибавить, что, когда речь заходит о политике, Ру занимает позицию чокнутого хиппи, а такое обнаруживается иной раз, уже когда отношения зашли чересчур далеко. Так что приходится любить несмотря на.

Анна-Лена вытерла рукавом пиджака все лицо.

– Напрасно я действовала у Рогера за спиной! Он столького добился на работе, он должен был стать начальником, но ему так и не представился шанс. И с этими квартирами он всегда так расстраивался, что… не может выиграть. Мне так хотелось, чтобы он чувствовал себя победителем. Вот я и позвонила этому «Леннарту-Без-Границ» и сказала себе, что попробую один разочек, но… с каждой новой квартирой это становилось все проще. Я говорила себе, что это только ради Рогера, но я делала это для себя. Я обставила много квартир так, чтобы люди чувствовали себя в них как дома, чтобы человек, переступивший порог, подумал: «О, я хочу здесь жить!» Мне хотелось, чтобы когда-нибудь таким человеком стала я. Человеком, у которого есть дом. У нас с Рогером давно не было постоянного жилья. Мы только и делали, что переезжали с места на место.

– Сколько лет вы вместе?

– С тех пор, как мне исполнилось девятнадцать.

Юлия долго обдумывала свой вопрос, прежде чем произнести его вслух:

– Неужели такое возможно?

Анна-Лена ответила не задумываясь:

– Пока вы любите, вы не можешь жить друг без друга. А как только любовь ослабевает… чуточку… то можно немного пожить отдельно.

Пару минут Юлия молчала. Ее мама всю жизнь прожила одна, а родители Ру были женаты сорок лет. Как бы Юлия ни любила Ру, она всегда приходила в ужас от этой мысли. Сорок лет. Как можно любить друг друга так долго? Махнув рукой на дверь гардеробной, Юлия улыбнулась Анне-Лене:

– Моя жена доводит меня до ручки. Она хочет делать вино и хранить сыр в гардеробной.

Анна-Лена выглянула между двумя парами брюк одинаковой расцветки и ответила так, будто раскрыла страшную тайну:

– Рогер иногда тоже доводит меня до ручки. Он использует фен… как бы сказать… он дует им себе под полотенце. Понимаете, фен не для этого. Мне хочется наорать на него.

Юлия вздрогнула.

– Надо же! Ру делает то же самое. Это так гадко, что мне блевать хочется.

Анна-Лена прикусила губу:

– Признаться, я никогда бы не подумала, что у вас те же проблемы. Я всегда думала, что проще было бы жить с… женщиной.

Юлия громко захохотала.

– Люди влюбляются не в мужчин и женщин, а в идиотов!

Анна-Лена тоже засмеялась – громче, чем обычно. Они посмотрели друг на друга – Анна-Лена была вдвое старше Юлии, но у них оказалось что-то общее. Они замужем за идиотами, которые не видят разницы между волосами на голове и снизу. Анна-Лена улыбнулась животу Юлии:

– Когда у вас срок?

– Да я – хоть сейчас! Слыхал, ксеноморфик? – ответила Юлия, обращаясь одновременно к Анне-Лене и личинке чужого у себя в животе.

Судя по всему, Анна-Лена ничего не слыхала о расе чужих, но, закрыв глаза, она сказала:

– У нас есть сын и дочь. Ваши ровесники. Но своих детей они не хотят. Рогер из-за этого очень переживает. По нему не скажешь, но он был бы прекрасным дедушкой, если бы ему дали шанс.

– Ну, время-то у них еще есть, – сказала Юлия, главным образом потому, что это были ее ровесники, и ей не хотелось думать, будто она настолько старая, что окажется старородящей.

Анна-Лена печально покачала головой:

– Нет. Это их выбор. Ну что ж, теперь так многие делают, другие времена на дворе. Дочь говорит, что планета и так перенаселена, она боится глобального потепления. Как будто мало других вещей, которых надо бояться. Зачем выдумывать новые?

– Поэтому она не хочет детей?

– Да. Так она говорит. Может, я неправильно ее поняла. Наверное, так и есть. Может, для окружающей среды не помешало бы немного сократить население. Мне просто хочется, чтобы Рогер опять почувствовал себя нужным.

Юлия не увидела тут логики:

– И что, внуки дадут ему это почувствовать?

Анна-Лена слегка улыбнулась.

– Вы когда-нибудь держали за руку трехлетнего ребенка по пути из детского сада?

– Нет.

– Никогда в жизни вы не почувствуете отчетливей, что вы кому-то нужны.

Они сидели молча, дрожа от непонятно откуда взявшегося сквозняка.

Глава 42

Эстель бесшумно появилась в прихожей – ее старое тело в последние годы стало таким легким, что из нее получился бы прекрасный охотник, если бы она, конечно, помалкивала. Она обвела по очереди ласковым взглядом грабителя, Рогера и Ру, а когда никто из них ее не заметил, прокашлялась и, извиняясь, спросила:

– Позвольте узнать, может быть, кто-то проголодался? В морозилке есть еда, я могла бы что-то состряпать. Точнее, я думаю, что там должна быть еда. На кухне. Обычно на кухне люди хранят еду.

Эстель не знала другого способа показать людям свою заботу – она спрашивала, хотят ли они есть. Грабитель посмотрел на нее удрученно, но с благодарностью:

– Спасибо, перекусить сейчас не помешало бы, но не хочется вас напрягать.

Ру возбужденно кивнула – она была так голодна, что смогла съесть лайм с кожурой:

– Давайте закажем пиццу?

Эта мысль ее так взбудоражила, что она нечаянно задела локтем Рогера, погруженного в свои мысли. Он поднял глаза:

– Что?

– Пицца! – повторила Ру.

– Пицца? Сейчас? – фыркнул Рогер, глядя на часы.

В свою очередь, грабителя посетило новое соображение. Вздохнув, он сокрушенно добавил:

– Ничего не получится. У меня нет денег, чтобы заплатить за пиццу. Я даже заложников не могу взять, чтобы они не померли с голоду…

Сложив руки на груди, Рогер посмотрел на грабителя. Впервые без осуждения – скорее с любопытством.

– Могу я спросить, какой у вас план? Как вы собираетесь отсюда выбраться?

Грабитель скорбно моргнул и сообщил прямым текстом:

– Не знаю. Я так далеко не загадываю. Я просто пытаюсь… мне нужны были деньги, заплатить за квартиру. Я сейчас развожусь, и если у меня не будет крыши над головой, то они отнимут детей. Моих девочек. Да ну это долгая история, не буду вас грузить… простите. Я понимаю, мне лучше сдаться!

– Если вы сдадитесь, то полиция вас убьет, как только вы выйдете на улицу, – сказала Ру упавшим голосом.

– Скажешь тоже! – вступилась Эстель.

– Это правда. Вы опасный вооруженный преступник, они сразу выстрелят, – сообщил Рогер.

Из отверстий для глаз в балаклаве смотрели два мокрых от слез глаза.

– Это игрушечный пистолет.

– Да, не похож на настоящий, – подтвердил Рогер, исходя из своих катастрофически скудных познаний в данном вопросе.

– Я идиот, – прошептал грабитель. – Настоящий идиот и лузер. У меня нет никакого плана. Если хотят – пусть стреляют. Все равно у меня ничего толком не получается.

Грабитель встал и, набравшись решимости, двинулся к входной двери.

Ру преградила ему дорогу. Отчасти потому, что грабитель заговорил о детях, отчасти потому, что в данный период своей жизни Ру очень симпатизировала тем, кто совершает ошибки. (Кроме того, Ру очень, очень, очень хотелось пиццы.) Она крикнула:

– Алё! После всего, что было, вы просто сдадитесь? Можем мы хотя бы заказать пиццу? Я видела в кино, что полиция всегда присылает заложникам пиццу. Бесплатно!

Эстель сложила руки на животе.

– Ничего не имею против пиццы. Как думаете, они подадут к ней такие вкусненькие салатики?

– Бесплатно? – буркнул Рогер, не поднимая глаз. – Вы серьезно?

– Серьезно, как камни в почках, – заверила его Ру. – В кино заложникам всегда присылают пиццу! Нам бы только установить контакт с полицией, а за ними дело не станет!

Рогер долго сидел, уставившись в пол. Затем искоса посмотрел на гардеробную в другом конце квартиры, ища поддержки у жены. Складки у него под глазами подергивались. Затем он словно принял решение, потому что, по его опыту, ничего лучшего в голову после долгих раздумий не придет. Рогер хлопнул себя по коленям и встал. Он решил взять инициативу в свои руки. От этого по телу пошли теплые волны.

– Ладно! Я закажу пиццу!

Он промаршировал к балкону. Эстель тотчас юркнула на кухню, чтобы достать тарелки. Ру направилась к гардеробной, чтобы спросить, какую пиццу хочет Юлия. Грабитель с пистолетом в руке остался в прихожей один и пробормотал:

– Никудышные заложники. Хуже не придумаешь.

Глава 43

Джек и Джим перевернули всю гардеробную, но следов грабителя не нашли. Стоящий в углу сундук оказался пуст, если не считать множества винных бутылок разной степени опорожненности – это каким нужно быть алкашом, чтобы прятать бутылки в гардеробной? Полицейские перерыли всю одежду – мужские костюмы и дамские платья, сшитые, судя по всему, еще до изобретения цветного телевизора. И не нашли ничего. В процессе поисков Джим так запарился, что не почувствовал, как в гардеробной холодно. А Джек остановился и стал принюхиваться, как лабрадор в ночном клубе.

– Пахнет сигаретным дымом, – констатировал он, потирая шишку на лбу.

– Наверное, кто-то из покупателей тайком курил в гардеробной, – предположил Джим, – что при подобных обстоятельствах неудивительно.

– Да, но тогда бы запах был сильнее. В квартире больше нигде не пахнет. Такое впечатление, что здесь… проветривали.

– Как можно проветривать гардеробную?

Джек не ответил. Он переходил с места на место, пытаясь понять, откуда дует. Вдруг он наткнулся на перевернутую металлическую стремянку, валявшуюся на полу. Джек отодвинул одежду, вскарабкался на лестницу и стал прощупывать потолок, пока тот не подался.

– Похоже, здесь старый вентиляционный люк!

Джим не успел ответить, как Джек просунул в люк голову. Пользуясь случаем, Джим потряс бутылку, стоявшую в сундуке, и сделал глоток. Вино ведь тоже не портится.

Джек крикнул сверху:

– Здесь есть узкий лаз над потолком. Думаю, дует с чердака.

– Что-что? Там можно куда-то пролезть?

– Черт его знает, здесь очень тесно, но кто-то маленький может… погоди…

– Ты что-то нашел?

– Я пытаюсь посветить, чтобы понять, куда ведет этот ход, но здесь что-то лежит. Что-то… мягкое.

– Мягкое? – обеспокоенно переспросил Джим и сразу подумал обо всех тех несчастных мертвых животных, которых Джек мог обнаружить в вентиляционном отверстии. Животных Джек не любил даже живых.

Джек выругался, вытащил что-то и бросил вниз. Это была кроличья голова.

Глава 44

Рогер перегнулся через балконные перила, набрал воздуха и крикнул:

– Нам нужна еда!

– Беда? Кто-то ранен? – крикнул стоявший внизу полицейский. Его звали Джим, и у него был не самый хороший слух, к тому же он на своем веку не часто участвовал в операциях по освобождению заложников. А строго говоря, не участвовал вообще.

– Нет! Мы проголодались! – крикнул Рогер.

– Вы облажались? – переспросил полицейский.

Рядом с ним стоял полицейский помоложе. Он пытался заткнуть пожилого, чтобы разобрать, что именно кричит Рогер, но тот его не слушал.

– Нет! ПИЦЦА! НАМ НУЖНА ПИЦЦА! – но поскольку в каждой ноздре у него было по ватному тампону, говорил он невнятно.

– ПТИЦА? РАНЕНА ПТИЦА? – орал пожилой полицейский.

– ВЫ МЕНЯ НЕ СЛЫШИТЕ!

– НЕ ДЫШИТЕ?

– Помолчи, папа, я не слышу, что он гово… – заорал молодой полицейский, но Рогер к тому моменту уже вернулся обратно в квартиру злой как черт – в последний раз из него сыпалось столько ругательств, когда какие-то проклятые лоббисты поменяли название его любимых сладостей[2], поскольку оно оскорбляло одну из групп населения. Рогер вышел с балкона, размахивая блокнотом и икеевским карандашом.

– Надо составить список того, что нам нужно, и бросить вниз, – сообщил он. – Кто какую пиццу хочет? Начнем с тебя! – Рогер ткнул пальцем в грабителя.

– Я? Мне все равно. Любая годится, – пискнул грабитель.

– Что, кончился порох в пороховницах? Хоть раз в жизни примите решение! Иначе все перестанут вас уважать! – гаркнула сидящая на диване Зара (прежде чем сесть, она принесла из ванной полотенце и подстелила себе под зад – черт его знает, что за представители среднего класса сидели здесь до нее, небось эти, с татуировками, или еще кто вроде того).

– Я не могу ничего решать, – сказал грабитель, и не соврал; это были первые искренние слова, произнесенные им за весь день. Дети мечтают вырасти, стать взрослыми и самим все решать, а когда вырастают, то понимают, что это и есть худшее во взрослой жизни. Надо все время взвешивать и принимать решения: за какую партию голосовать, какие выбрать обои, какая сексуальная ориентация и какой йогурт лучше отражает твою индивидуальность. Ты все время кого-то выбираешь, а кто-то выбирает тебя, каждую секунду. В разводе это самое худшее, думал грабитель, – ты сделал выбор, и тут оказывается, что надо делать его заново. У нас ведь уже есть обои, сервиз и почти новая балконная мебель, но тут выясняется, что пора отдавать детей в бассейн. Мы живем вместе, неужели этого недостаточно? Грабитель, казалось, достиг той отметки в жизни, когда наконец можно… расслабиться. Ты не готов к тому, что тебя вышвырнут в чисто поле и придется все решать заново. Грабитель попытался разобраться со всеми этими мыслями, но Зара не позволила:

– Вы должны выставить требования!

– Она права, – подтвердил Рогер. – Иначе полиция начнет нервничать и будет стрелять. Я видел документальный фильм о захвате заложников. Вам надо сказать, что вы хотите, и начать переговоры.

Грабитель ответил печально и искренне:

– Я хочу домой, к моим детям.

Рогер призадумался. Затем сказал:

– Ладно, закажу вам «Капричозу», ее все любят. Следующий! Вам что заказать?

Он посмотрел на Зару. Та была в шоке:

– Мне? Я не ем пиццу, голубчик.

В ресторане Зара всегда заказывала мидий, подчеркивая, что те должны подаваться в ракушках, чтобы она могла быть уверена: на кухне никто не дотрагивался до их содержимого. Если в ресторане не было мидий, Зара заказывала яйца, сваренные вкрутую. Ад ей представлялся как шведский стол, который обчихал тот, кто стоял перед ней в очереди.

– Пиццу будут все! Это бесплатно! – объяснил Рогер и высморкался.

Зара поморщилась:

– Люди едят пиццу руками. Теми же руками, какими делают ремонт.

Но Рогер не сдавался. Он перевел взгляд на ее сумку, сапоги и часы на браслете и что-то накорябал в своем блокноте.

– Я пишу, что вы будете самую дорогую пиццу, договорились? Возможно, у них есть пицца с трюфелями, посыпкой из чистого золота и черепашками, занесенными в Красную книгу. Бывают же какие-нибудь ВИП-маринары. Следующий!

Необходимость быстро принять решение застала Эстель врасплох, и она прокудахтала:

– Такую же, как Заре.

Рогер посмотрел на нее и записал в блокноте: «Капричоза».

Когда дошла очередь до Ру, выражение лица у нее сделалось таким, которому способна умиляться лишь мать или производитель дефибрилляторов.

– Кебаб-пицца с чесночным соусом! С двойным соусом. И двойным кебабом. Желательно пригоревшую. Погодите, я спрошу, что будет Юллан.

Ру постучала в гардеробную.

– Что еще? – крикнула Юлия.

– Мы заказываем пиццу!

– МНЕ ГАВАЙСКУЮ БЕЗ АНАНАСОВ И ВЕТЧИНЫ, НО С БАНАНАМИ И АРАХИСОМ! И СКАЖИ, ЧТОБЫ ДОЛГО В ПЕЧИ НЕ ДЕРЖАЛИ!

Ру вздохнула так глубоко, что в позвоночнике что-то хрустнуло. Подошла поближе к двери.

– Милая, ну почему ты хоть раз в жизни не можешь заказать нормальную пиццу, которая есть в меню? Обычную чертову пиццу. Почему я вечно должна звонить в доставку и инструктировать их – примерно как помогать слепому посадить самолет?

– И двойной сыр, если он у них качественный! Спроси, что у них за сыр!

– Почему ты не можешь, как все нормальные люди, заказать обычную пиццу?!

Возможно, Юлия не услышала эти слова, а может, не придала им значения, но из гардеробной послышалось:

– И маслины! Только не перепутай с оливками!

– Но это уже не гавайская пицца, – пробормотала Ру себе под нос.

– НЕТ, КОНЕЧНО!

Рогер строчил в блокноте, стараясь ничего не упустить. Затем дверь в гардеробную приоткрылась, оттуда выглянула Юлия и сообщила с неожиданной любезностью:

– Анна-Лена будет такую же, как и вы, Рогер.

Рогер медленно кивнул своему блокноту. Ему пришлось выйти на кухню и вырвать из блокнота листок, потому что предыдущий был мокрый от слез. Когда он вернулся, Кролик поднял руку.

– А я хочу… – послышалось из головы.

– «Капричозу», – перебил его Рогер, сморгнув слезу, и взглядом дал Кролику понять, что сейчас неподходящий момент объявлять о том, что ты вегетарианец или что-то в этом духе. Кролик смиренно кивнул и пробормотал:

– Нет проблем, порядок, ветчину я могу выковырять.

Рогер оглянулся вокруг в поисках чего-нибудь тяжелого, что можно было бы завернуть в бумагу, и взгляд его упал на подходящий предмет. Стоявшие внизу полицейские услышали, как кто-то кричит с балкона. Джек поднял голову и получил по лбу лаймом.

На этом месте образовалась большая шишка. «Активное слушание» – еще и вот это.

Глава 45

Джеку удалось протиснуться в узкий лаз над гардеробной лишь наполовину, потом он застрял. Джим вскарабкался на стремянку и со всей силы потянул его за обе ноги, как крысу, которая забралась в бутылку, выпила газировку, а потом раздулась так, что не может протиснуться сквозь горлышко. Когда Джиму наконец удалось вытащить Джека, оба упали на пол: Джим с грохотом, а Джек с громким шлепком. Они были сполошь опутаны дамскими нарядами прошлого века, а рядом приземлилась кроличья голова, перевернувшись и возвратив из небытия комья пыли. Джек снова произвел вербальную ревизию известных ему анатомических частей деревенской фауны, затем поднялся и сообщил:

– Там есть узкий вентиляционный короб с выходом на другом конце. Наверное, дымом тянет оттуда. Но человеку там не протиснуться. Это факт.

Вид у Джима был крайне несчастный, главным образом потому, что несчастным выглядел Джек. Сын выскочил наружу, а отец остался внутри, чтобы дать ему спокойно выругаться в одиночестве. Когда Джим наконец вышел, то увидел Джека, в задумчивости стоящего напротив открытого камина.

– Думаешь, злоумышленник мог скрыться через дымоход? – спросил Джим.

– Думаешь, он рождественский гном? – ядовито переспросил Джек и тут же пожалел. – В камине зола, и она до сих пор теплая, кто-то недавно его разжигал.

Джек аккуратно разгреб золу карманным фонариком и увидел остатки балаклавы. Он поднес их к свету. Осмотрел лужу крови на полу, мебель вокруг и попытался сложить пазл.

Тем временем Джим, слонявшийся по квартире, оказался на кухне и открыл холодильник (вполне возможно, что слонялся он не бесцельно). Там он обнаружил прилагавшийся к пицце салат, переложенный в керамическую посуду и заботливо завернутый в пленку. Неужто заложники будут заниматься такими вещами? Да и кому вообще придет в голову перекладывать и заворачивать недоеденные салаты? Какой сумасшедший с ампутированными вкусовыми рецепторами решит, что завтра будет еще съедобно? Джим закрыл холодильник и вернулся в гостиную. Джек так и стоял у камина, опустив руки с остатками сгоревшей шапки.

– Не понимаю, как он мог уйти из квартиры, пап. Я уж и так, и сяк крутил – невозможно это, и все тут.

Джек выглядел таким несчастным и жалким, что отец решил подбодрить его и спросил:

– А кровь? Как грабитель мог потерять столько крови и при этом… – начал Джим, но внезапно из прихожей донесся голос. Он принадлежал полицейскому, дежурившему у двери.

– А это не его кровь, – печально произнес тот, ковыряя в зубах.

– В каком смысле? – спросил Джек.

– Шушшчнушулле, – ответил полицейский, засунув пальцы в рот, как будто кровь куда менее важна, чем застрявший где-то там фрагмент обеда. Наконец пальцы показались на свет вместе с кусочком кешью, а губы расплылись в довольной улыбке.

– Простите? – сказал Джим, теряя остатки терпения.

Довольный полицейский кивнул на засохшую кровь.

– Я говорю, это не настоящая кровь. Смотрите, как она сохнет. Настоящая кровь выглядит по-другому, – сказал он, рассматривая то, что осталось от ореха, как будто не мог решить – выбросить его или повесить на стенку в память об очередном личном достижении.

– Откуда вы знаете? – спросил Джим.

– Я подрабатываю волшебником. Вернее, подрабатываю-то я в полиции!

В этом месте, по прогнозам полицейского, Джек и Джим должны были засмеяться, но ожидания оказались завышеными. И пришлось, смущенно кашлянув, пояснить:

– Я иногда участвую в представлениях. Ну знаете, в домах престарелых и все такое. Иногда по сценарию я себя режу, и для этих случаев у меня есть реквизит – бутафорская кровь. Кстати, у меня неплохо выходит. Если у вас собой есть колода карт, я могу…

Джек был меньше всего похож на человека, у которого есть с собой колода карт. Он кивнул на кровь:

– Вы точно уверены, что это не кровь?

Полицейский уверенно кивнул.

Джек и Джим задумчиво кивнули друг другу. Каждый зажег свой фонарик, хотя в квартире горели люстры, и стал прочесывать квартиру сантиметр за сантиметром. Шаг за шагом. Они все осмотрели, но ничего не нашли. Рядом с коробками из-под пиццы на столе стояло блюдо с лаймами. Стаканы были аккуратно расставлены на салфетке. На полу было обведено место, где полиция нашла пистолет. Рядом с этим местом стоял маленький столик с маленькой лампой.

– Пап? Где был телефон, который мы передали преступнику? – вдруг спросил Джек.

– Лежал на этом столике.

– Тогда все ясно, – вздохнул Джек.

– Что ясно?

– Все это время мы ошибались.

Глава 46

ДОПРОС СВИДЕТЕЛЕЙ

Дата: 30 декабря

Имена свидетелей: Юллан и Ру

Джек: Поскольку вы являетесь свидетелями по очень серьезному делу, я настаиваю на том, чтобы допросить вас поодиночке.

Юллан: Это еще почему?

Джек: Таков порядок.

Юллан: Неужели в вас вселился тот же демон, что в мою мамочку? Что значит «таков порядок»?

Джек: Вы проходите свидетелем по делу о захвате заложников. Здесь есть свои правила.

Юллан: Вы что, кого-то из нас подозреваете?

Джек: Нет.

Юллан: Ну вот и хорошо. Тогда будете допрашивать нас вместе. Знаете почему?

Джек: Нет.

Юллан: А потому!

Джек: Господи, за что ты послал мне таких свидетелей, хуже не бывает.

Юллан: Вы что-то сказали?

Джек: Да так, ничего.

Юллан: Ну уж нет, я слышала, как вы что-то бормочете.

Джек: Не обращайте внимания. Вы победили, буду допрашивать вас вдвоем!

Ру: Дело в том, что Юллан боится, как бы я не ляпнула какую-нибудь глупость.

Юллан: Молчи, дорогая.

Ру: Вот видите?

Джек: Ради бога, перестаньте тараторить! Я же сказал «да»! Я буду допрашивать вас обеих одновременно – что вам еще надо!

Ру: Зачем так сердиться?

Джек: Я не сержусь!

Ру: Ладно.

Юллан: Ага, заметно.

Джек: Мне понадобятся ваши настоящие имена.

Ру: А это и есть наши настоящие имена.

Джек: Разве это не прозвища?

Юллан: Пожалуйста, допрашивайте нас, а не выясняйте имена. А то мне надо в туалет.

Джек: Да, да, конечно, это был слишком трудный вопрос.

Юллан: Хватит бурчать, давайте допрашивайте.

Джек: Да-да, конечно, вам виднее, я ведь всего лишь полицейский.

Юллан: Что?

Джек: Да так, ничего. Я должен выяснить, находились ли вы в квартире все время, пока грабитель удерживал заложников. Это так?

Ру: Что вы заладили – заложники, заложники. Зачем так жестко?

Юллан: Ру, дорогая, ну что ты, мы ведь и были заложниками. Нас ведь не случайно держали под прицелом.

Ру: Мы просто стали жертвами неудачного решения.

Юллан: Ты думаешь, кто-то споткнулся и угодил головой в балаклаву?

Джек: Вы не могли бы сосредоточиться на моем вопросе?

Юллан: На каком?

Джек: Вы все время находились в квартире?

Ру: Юллан довольно долго сидела в хобби-комнате.

Юллан: Это не хобби-комната!

Ру: Хорошо, в гардеробной! Не цепляйся к словам.

Юллан: Ты прекрасно знаешь, как это называется.

Джек: Значит, вы были в гардеробной? Как долго вы там пробыли?

Юллан: Что вы имеете в виду?

Джек: Что я имею в виду? Нет, я ничего не имею в виду.

Юллан: Нет уж, позвольте. Что вы хотели сказать?

Джек: Ничего. Я ни на что не намекал, просто сказал, что вы вышли из гардеробной, в самом прямом, физическом смысле.

Юллан: Да, мы все это время находились в квартире.

Ру: Ну почему ты все время язвишь?

Юллан: Возможно, во мне играют гормоны! Ты это хотела сказать, Ру?!

Ру: Вовсе нет, что ты. Или ладно, хотела, но не сказала, а это не считается.

Джек: Я понимаю, у вас был трудный день, но я просто пытаюсь понять, кто где находился в разные отрезки времени. Например, когда принесли пиццу.

Ру: Это важно?

Джек: Да, важно, потому что именно тогда мы видели злоумышленника последний раз.

Ру: Когда мы ели пиццу, я сидела в шезлонге.

Джек: Где?

Юллан: Точнее, на диване в прихожей. С краю. Типа банкетки.

Ру: Сколько раз тебе можно объяснять, что это не диван?! Как можно диван перепутать с шезлонгом?

Юллан: Ну, началось! Опять будем ссориться, как в тот раз из-за козетки? Вы знаете, что такое козетка?

Джек: Самка козла?

Юллан: Вот видишь, я тебе говорила!

Ру: При чем тут козлы!!

Юллан: Всем известно, что это такая кушетка!

Джек: Впервые слышу.

Юллан: Как и все нормальные люди.

Ру: Серьезно? Вы выросли в джунглях? Козетка – это от французского слова «козет», оно означает «легкая беседа»!

Джек: Э?

Юллан: Как можно знать, что такое козетка, и при этом называть гардеробную хобби-комнатой?

Ру: Потому что хобби-комнату выдумала какая-то гламурная блогерша, которая три года не могла просраться. А козетка – это настоящая мебель!

Юллан: Теперь вы понимаете, каково мне приходится? На протяжении трех месяцев в прошлом году она была одержима козетками и хотела стать столяром. Незадолго до этого она хотела быть инструктором по йоге, а потом – дилером в хедж-фонде.

Ру: Зачем ты преувеличиваешь? Я не хотела быть дилером.

Юллан: А кем же хотела?

Ру: Дей-трейдером.

Юллан: Они чем-то отличаются?

Ру: Не успела этого выяснить, я увлеклась сыроделием.

Джек: Я хотел бы вернуться к нашему вопросу.

Ру: Вид у вас усталый. Вы жуете язык, это вредно.

Джек: Я буду выглядеть менее усталым, если вы ответите на мой вопрос.

Юллан: Мы сидели на диване и ели пиццу. Это ответ на ваш вопрос.

Джек: Спасибо! Кто в тот момент находился в квартире?

Юллан: Мы, Эстель, Зара, Леннарт, Анна-Лена, Рогер. И грабитель.

Джек: А риелтор?

Юллан: Да, конечно.

Джек: Где в тот момент находилась риелтор?

Юллан: Вот прямо в тот момент?

Джек: Да.

Юллан: Я у вас вместо навигатора?

Джек: Я просто хотел подтверждения, что остальные тоже сидели за столом и ели пиццу.

Юллан: Думаю, да.

Джек: Вы уверены?

Юллан: Что вы ко мне пристали? Я беременна, нам всем угрожали пистолетом, у меня есть о чем подумать, я вам не воспитательница в детском саду, которая детей пересчитывает.

Ру: Это у вас конфеты?

Джек: Нет, жвачка.

Юллан: Хватит жрать!

Ру: Я просто спросила!

Юллан: Представляете, она на всех показах лезет в холодильник! Вы думаете, это нормально?

Джек: Меня это не касается.

Ру: Послушай, они сами хотят, чтобы покупатели осматривали холодильник. Всем понятно, это часть интерьера. Однажды я нашла там такос. А у меня такос в топ-три любимых блюд.

Юллан: Погоди, ты что их, ела?

Ру: Они для этого там и стояли.

Юллан: Ты ешь еду на показах квартир? Шутишь?

Ру: А что такого? Я ела курицу. Кажется. Все продукты похожи на курицу, когда полежат в холодильнике. Кроме черепахи. Я рассказывала, что я пробовала черепаху?

Юллан: Что? Замолчи, а то меня вырвет. Я серьезно.

Ру: Что значит «замолчи»? Ты же сама говорила, что у нас не должно быть друг от друга секретов.

Юллан: Говорила, но передумала. Кажется, мы уже достаточно друг о друге знаем.

Ру: А что такого в том, чтобы есть такос на просмотре квартиры?

Джек: Был бы очень признателен, если бы вы не втягивали меня в свои ссоры.

Юллан: Он тоже считает, что это отвратительно.

Ру: А вот и нет! Знаете, что на самом деле отвратительно? Юллан прячет сладости. Разве взрослые люди так поступают?

Юллан: Было дело, я прятала дорогой шоколад, потому что живу с троглодитом.

Ру: Неправда! Один раз она купила шоколад, который не содержит сахар, я видела. Шоколад без сахара! Его она тоже спрятала, как будто я такой адский социопат, который будет есть шоколад без сахара!

Юллан: В результате ты его съела.

Ру: Чтобы тебя проучить. А шоколад мне совсем не понравился.

Юллан: Так, я готова ответить на ваши вопросы.

Джек: Ура! Наконец-то мне повезло.

Юллан: Так вы будете задавать ваши вопросы?

Джек: Да, конечно. Вы помните, кто вместе с вами спускался по лестнице, когда преступник отпустил вас и вы покинули квартиру?

Юллан: Все заложники в полном составе.

Джек: Вы можете их пересчитать?

Юллан: Конечно. Я, Ру, Эстель, Леннарт, Зара, Анна-Лена и Рогер.

Джек: А риелтор?

Юллан: Да-да, и риелтор.

Джек: Риелтор ведь была с вами?

Юллан: Это был последний вопрос?

Ру: Я хочу есть.

Глава 47

В каждой профессии существуют свои технические тонкости, непонятные тем, кто не в теме, есть свои инструменты и свой птичий язык. А уж в полицейском деле особенно, у них сленг все время меняется, старые полицейские отстают от жизни, а молодые выдумывают все новые словечки. Джим не знал, как называется эта хреновина. Он понимал только, что это специальное приспособление, которое позволяет звонить туда, где нет мобильной связи, и Джек очень радовался, что у них в участке есть такая штука. По Джиму, так Джек перебарщивал насчет этого драгоценного гаджета, но, так или иначе, они отправили его грабителю в самом конце истории, и оказалось, что, несмотря ни на что, это очень полезная штука. Вообще-то все придумал Джим, но он не стал этим гордиться. После того как заложников отпустили, на хреновину позвонил переговорщик, чтобы убедить грабителя добровольно сдаться. И тогда они услышали выстрел.

Джек, разумеется, подробно объяснял Джиму, что это за устройство, но Джим по-прежнему называл его «хреновина, которая ловит где угодно». Перед тем как отправить этот чудесный гаджет грабителю, Джек настойчиво просил Джима проследить, чтобы звонок был включен. Но он, конечно же, был выключен.

Джек осмотрелся вокруг.

– Папа, ты точно убедился, что звук включен, перед тем как посылать телефон грабителю?

– Ну да, естественно, – невозмутимо ответил Джим.

– То есть, если честно… звонок был выключен?

– Возможно, я забыл…

Джек потер ладонями лицо.

– Он мог быть в режиме вибрации?

– Да, вполне.

Джек провел рукой по столику, где лежал телефон, когда они ворвались в квартиру, – хлипкая трехногая конструкция была настоящим вызовом закону всемирного тяготения. Джек осмотрел место на полу, где был найден пистолет. Проследил взглядом за невидимой траекторией полета и подошел к зеленой шторе. Пуля сидела в стене.

– Преступник не застрелился, – тихо сказал Джек. – Когда произошел выстрел, его в квартире не было.

– Ничего не понимаю, – удивился Джим, но в его голосе звучала не злость, какую испытали бы многие отцы, а гордость, на которую способны отцы немногие. Джим любил, когда сын объяснял нечто, находящееся за границами его понимания, но в тот момент в голосе Джека не было ни капли удовлетворения.

– Телефон лежал на этом хлипком столике. Пистолет, по всей вероятности, лежал рядом. После того как заложники вышли из квартиры, телефон стал вибрировать. Столик зашатался, пистолет упал на пол и выстрелил. Пап, мы думали, что преступник застрелился, а его уже не было в квартире. Он ушел. Кровь… точнее, то, что мы приняли за кровь, разлили заранее.

Джим долго смотрел на сына. Потом почесал бороду.

– Знаешь что? С одной стороны, это самое хитрое преступление, что когда-либо…

Джек кивнул, потер шишку на лбу и закончил мысль отца:

– …а с другой стороны, тот, кто его совершил, полный идиот.

И по крайней мере один из них был прав.

Джек плюхнулся на диван, а Джим приземлился рядом так, словно его толкнули. Джек достал свою сумку, извлек оттуда протоколы допросов и, не говоря ни слова, разложил их на диване. Он еще раз перечитал все протоколы. Отложив последнюю страницу, он стал методично жевать язык, потому что у Джека стресс сидел там.

– Я идиот, – сказал Джек.

– Почему? – удивился Джим.

– Черт. Так-растак твою мать… я ИДИОТ! Пап, сколько людей находилось в квартире?

– Ты имеешь в виду покупателей?

– Нет, всего. Сколько всего людей находилось в квартире?

Джим стал с понимающим видом нести все, что приходит в голову:

– Так-так, давай посчитаем… семь покупателей. Или… н-да… Ру и Юллан, Рогер и Анна-Лена, Эстель – все, кто интересовался покупкой квартиры.

– То есть пять человек, – нетерпеливо кивнул Джек.

– Да, пять. Точно. Плюс Зара, которая непонятно что там делала. Леннарт, которого наняла Анна-Лена. Итого… раз, два, три, четыре, пять…

– Всего семь! – кивнул Джек.

– Плюс преступник, – прибавил Джим.

– Правильно. Плюс… риелтор.

– Плюс агент. Итого девять человек! – подытожил Джим, окрыленный своими математическими способностями.

– Пап, ты уверен? – вздохнул Джек.

Он долго смотрел на отца в ожидании, что тот поймет, но этого не случилось. Папа молчал. На Джека уставились два непонимающих глаза с выражением, знакомым с детства: так бывало уже много-много раз, когда они вместе смотрели фильм и в финале Джеку приходилось объяснять Джиму: «Пап, ну ты чего, этот лысый умер. Поэтому его мог видеть только маленький мальчик!» В ответ папа кричал: «Он что, был привидением? Как такое возможно? Мы ж его видели!»

А она – мать Джека и жена Джима – смеялась, боже, как она хохотала. Им так ее не хватало. Они до сих пор, быть может, понимают друг друга только благодаря ей, несмотря на то что ее больше нет.

После ее смерти Джим быстро состарился, сник и даже дышать стал не так глубоко, как раньше. В ту ночь, что он провел в больнице, жизнь предстала ему черной прорубью – руки разжались и отпустили острый ледяной край, он скользнул в темноту где-то внутри себя и в ярости прошептал Джеку: «Я пытался разговаривать с Богом, правда пытался, но что это за Бог такой, который допустил, чтобы пастор заболел такой болезнью? Она ничего, кроме добра, никогда не делала, что это за Бог такой, который послал ей эту болезнь?!»

Тогда Джек не смог ответить на этот вопрос. Не смог и потом. В ту ночь он молча сидел в приемном покое и обнимал папу до тех пор, пока их слезы не перемешались. На следующее утро они ненавидели солнце за то, что оно встало, не могли простить миру, что в нем все осталось на месте, как ни в чем не бывало.

Но когда пришло время, Джек, взрослый и уверенный в себе, встал, прошел через множество дверей и остановился у входа в ее палату. Гордый молодой человек с твердыми убеждениями, он был чужд малейшей религиозности, и мама ни разу в жизни его за это не упрекнула. Она служила пастором и всю жизнь получала нагоняи от верующих за недостаток веры, а от всех остальных – за чрезмерную религиозность. Она была с моряками в открытом плавании, с солдатами в пустыне, с убийцами в тюрьме, в больнице с грешниками и атеистами. Могла пропустить стаканчик и отмочить крепкую шутку, несмотря на свой статус. А когда спрашивали, что скажет на это Бог, всегда отвечала: «Мы с ним не во всем сходимся, но, думаю, он знает, что я делаю все, что от меня зависит. Думаю, он знает: я работаю на него, но служу людям». Когда ее просили сформулировать свое отношение к жизни, она цитировала Мартина Лютера: «Если бы я знала, что завтра наступит конец света, сегодня я посадила бы яблоню». Она могла сделать так, чтобы сын полюбил ее яблочный пирог, но веру – нельзя. В ту ночь, в тупике коридора, в тусклом свете ламп, в той самой больнице, где мама столько раз держала за руку умирающих, одинокий Джек встал на колени и попросил Бога не забирать его маму.

А когда Бог все же забрал ее, Джек подошел к постели и сжал ее руку так крепко, будто надеялся, что она проснется и отругает его за это. И безутешно прошептал: «Не волнуйся, мама, я позабочусь о папе».

Затем он позвонил сестре. Она, конечно, как всегда, обещала, что сделает все на свете. Единственное, что ей нужно, – это деньги на самолет. Само собой. Джек выслал ей деньги, но на похороны она не прилетела. Джим, разумеется, никогда не называл ее торчком или наркоманкой, хороший папа никогда не назовет так ребенка. Джим всегда говорил «она страдает от зависимости», так ему было легче. А Джек называл вещи своими именами и считал сестру наркоманкой. Сестра была на семь лет старше его, а когда ты маленький, старшая сестра становится кумиром. Когда она уехала из родительского дома, он не мог уехать с ней вместе; когда она искала себя, он не мог ей помочь; когда она пошла на дно, он не мог ее спасти.

И вот Джек и Джим остались одни. Всякий раз после ее звонков они посылали ей деньги, всякий раз она говорила, что приедет домой, вот только помогите деньгами на билет – в последний разочек. Ну, и еще немного на то, чтобы отдать долги. Ничего страшного, так, мелочи, сейчас она все уладит, вот только… разумеется, они знали, что давать денег не стоит. Это всегда известно наперед. Наркоманы злоупотребляют наркотиками, а их близкие злоупотребляют надеждой. Они тоже плотно сидят на крючке. Каждый раз, когда звонят с незнакомого номера, папа надеется, что это она, а ее брат с ужасом понимает, что уверен, будто на этот раз звонят, чтобы сообщить о ее смерти. У обоих одни и те же немые вопросы: какие из них полицейские, раз они не могут позаботиться о своей родной девочке? Что у них за семья, раз они не могут заставить ее помочь самой себе? Что это за Бог, который послал болезнь пастору, и что это за дочь, которая не приехала на похороны собственной матери?

Когда брат и сестра были маленькими и жили в родительском доме, однажды вечером Джек спросил у мамы, каково ей проводить последние часы у постели умирающих, держа их за руки и осознавая, что она не может спасти их. Мама поцеловала его в лоб и ответила: «Как можно съесть слона, дружочек?» Он ответил так, как отвечает ребенок, слышавший эту шутку тысячу раз: «По кусочку, мам». И в тысячный раз она рассмеялась, как всегда в ответ смеются родители. Затем крепко взяла его за руку и ответила: «Мы не можем изменить мир. Чаще всего мы не можем за раз изменить человека. Если только по кусочку. Поэтому мы помогаем, когда есть возможность. Спасаем тех, кого можно спасти. Делаем все, что от нас зависит. А затем ищем слова, чтобы… убедить себя: мы сделали все возможное. И продолжаем жить с тем, что имеем, пытаясь не потонуть».

Джек не смог помочь сестре. Не смог спасти человека на мосту. Тот, кто хотел прыгнуть, – прыгнул. Приходит новый день: пасторы и полицейские снова идут на работу.

Джек посмотрел на остатки того, что они приняли за кровь, перевел взгляд на дырку в стене, на маленький столик, где лежал телефон и на большой стол, где лежали коробки от пиццы.

Он перевел взгляд на Джима. Тот развел руки и беспомощно улыбнулся:

– Я сдаюсь. Ты гений, сынок. Что еще?

Джек кивнул на коробки из-под пиццы. Смахнул вихор с шишки на лбу. Еще раз перечислил всех:

– Рогер, Анна-Лена, Ру, Юллан, Эстель, Зара, Леннарт, грабитель, риелтор. Итого девять.

– Все правильно.

– Но на бумажке, в которую был завернут лайм, попавший мне в голову, было написано восемь имен.

На лице Джима отобразилось мыслительное усилие.

– Может, грабитель не любит пиццу?

– Может, и так.

– А ты что скажешь?

– Думаю, дело не в этом.

– А в чем?

Джек встал, убрал в сумку свидетельские показания. Пожевал язык.

– Риелтор до сих пор в участке?

– Ну да.

– Позвони туда и скажи, чтобы ее ни в коем случае не отпускали.

Лоб Джима покрылся такими глубокими морщинами, что в них запросто можно было уронить скрепку.

– Но… зачем, сынок? Что ты хочешь ска…

Джек не выдержал и перебил отца:

– Я думаю, что все это время в квартире было не девять человек, а восемь. Нас водят за нос! Черт побери, папа, неужели ты ничего не понял? Эта воровка и не думала прятаться, она на глазах у нас вышла из дома вместе со всеми заложниками!

Джек впервые назвал вещи своими именами.

Глава 48

Женщина с пистолетом одиноко сидела в прихожей. Голоса людей, которых она взяла в заложники, доносились словно из параллельной реальности. Между ней и остальными, между тем, кем она была утром, и тем, кем стала сейчас, пролегла бездна. Да, в квартире она была не одна, но никто в мире не мог разделить с ней последствия происшедшего, в том-то и заключается вселенское одиночество: на своем пути ты один. Как только все выйдут из дома и ступят на тротуар, они станут жертвами. А она – преступницей. Если полиция не пристрелит ее на месте, ее посадят в тюрьму на… она даже не представляла на сколько, – возможно, лет на десять, а то и больше. Она состарится в камере. Она никогда не увидит, как ее дочери научились плавать.

Девочки. Ее девочки. Мартышка и Лягушка. Они вырастут и тоже начнут врать. Она надеялась, что их папа, по крайней мере, научит их делать это с умом. Они будут говорить, что их мать умерла. Она медленно стянула больше не нужную балаклаву. Взрослому человеку не стоит питать иллюзий. Ей не уйти от полиции. Из-под шапки вывалились волосы – потные и всклокоченные. Она взвесила в руке пистолет, сжала его чуть сильнее. Морщины на лице стали чуть резче, костяшки пальцев на мгновение побелели, а указательный палец лег на спуск. Будь он настоящим, застрелилась бы она?

Ответить на собственный вопрос женщина не успела, потому что внезапно кто-то взял ее за руку. Не отобрал пистолет, а просто опустил ее руку вместе с ним. Перед нею стояла Зара и смотрела ей в глаза – без сострадания, без тревоги, но в то же время не отрывая руку от пистолета.

С того момента, как грабитель переступил порог, Зара пыталась ни о чем не думать. Вообще-то она постоянно избегала это делать; когда десять лет несешь свою боль, главное – овладеть этим навыком: не думать. Но теперь, при виде одинокой женщины с пистолетом в руке, что-то пробилось сквозь толстый панцирь. Вспомнился кабинет психолога и картина с женщиной на мосту; вспомнилось, как психолог, глядя на Зару, сказала: «Знаете, Зара, самое странное в страхе то, что мы пытаемся избавиться от хаоса с помощью хаоса. Оказавшись в отчаянном положении, мы не отступаем, а продолжаем двигаться вперед с еще большей скоростью. Мы строим свою жизнь на том месте, где другие разбились о стенку. Чем ближе к этой стенке мы сами, тем больше надеемся пройти сквозь нее. Чем она ближе, тем упрямее мы верим, что придут самые невероятные решения и чудесным образом спасут ситуацию, тогда как те, кто наблюдает за нами со стороны, ждут… удара».

Зара обвела кабинет взглядом и не увидела на стенах ни одного диплома о престижном образовании – как ни странно, настоящие обладатели этих дипломов хранят их в ящике письменного стола.

Зара спросила без тени презрения:

– Вы изучали разные теории устройства психики?

– Я изучила сотни теорий, – сказала психолог.

– В какую из них вы поверили?

– В ту, что гласит: если падаешь давно, то перестаешь видеть разницу между падением и полетом.

Зара гнала от себя все мысли, но эта все же пробилась наружу. Поэтому, стоя в прихожей, она накрыла руку грабителя своей рукой и сказала то, что женщина в ее положении может сказать преступнице на грани отчаяния. Всего лишь три слова:

– Не делайте глупостей.

Женщина посмотрела на нее глазами полными слез, в груди было пусто. Она не стала делать глупостей. И даже слегка улыбнулась. Этот миг явился неожиданным для них обеих. Зара повернулась и быстро зашагала к балкону, чувствуя что-то вроде отчаяния. Она достала из сумки наушники, вставила в уши и закрыла глаза.

Некоторое время спустя она первый раз в жизни ела пиццу. «Капричозу». Это тоже было весьма неожиданно. Ей понравилось.

Глава 49

Джек на ходу выпрыгнул из машины. Ворвавшись в участок, он помчался к комнате для допросов, где сидела риелтор, и рванул дверь с такой силой, что ударил себя точно по шишке на лбу. Джим, запыхавшись, бежал за ним следом, пытаясь успокоить сына, но это было бесполезно.

– Респект! Как дел… – завела было свою пластинку риелторша, но Джек гаркнул во все горло:

– Теперь я знаю, кто вы!!!

– Я не понимаю, о чем вы… – задохнулась риелторша.

– Джек, – пыхтя, попросил Джим и остановился на пороге, – успокойся, пожалуйста.

– Это вы!!! – Успокаиваться Джек вовсе не собирался.

– Я? – удивилась риелторша и, встретившись взглядом с Джеком, с облегчением и благодарностью отметила, что поблизости нет увесистого телефонного справочника.

Глаза Джека светились триумфом. Прислонившись к столу, он победоносно сжал в воздухе кулаки и прошипел:

– И как я только сразу не догадался? Никакого риелтора не было! Грабитель – это вы!

Глава 50

Каким надо быть идиотом, чтобы с самого начала не догадаться! Возможно, все дело в маме. Она хоть и сплачивала их с отцом, но иногда отвлекала от дела, а сегодня прямо поселилась в мыслях Джека и ни на мгновение не покидала их. После смерти она оставалась такой же несговорчивой, как и при жизни, – может, и был на свете более строптивый пастор, чем она, но уж точно один, черт побери, не больше. При жизни она вечно со всеми вздорила, а чаще всех, пожалуй, с сыном, и после смерти не угомонилась. Ведь самые бурные баталии у нас вспыхивают не с тем, кто на нас совершенно не похож, а совсем наоборот.

Она часто срывалась с места, когда в мире случались катаклизмы и миссии по спасению потерпевших скликали добровольцев. За это ее критиковали и в церкви, и в миру: одни за недостаток веры, другие – за избыток. Одни считали, что она вообще не должна помогать, другие – что должна, но в другом месте. Тому, кто сам ничего не делает, легко критиковать тех, кто пытается помочь. Однажды, угодив в разгар вооруженного мятежа на другом конце земли, она попыталась спасти истекающую кровью женщину, но в суматохе ее саму пырнули ножом в руку. Уже в больнице она раздобыла телефон и позвонила домой. Джим смотрел новости и ждал. Он терпеливо выслушал ее, как всегда, с радостью и облегчением оттого, что она жива, но когда Джек понял, что произошло, и дорвался до телефона, то заорал так, что телефон завибрировал: «Какого черта ты там забыла? Зачем надо рисковать жизнью? ПОЧЕМУ ТЫ НЕ ДУМАЕШЬ О СВОЕЙ СЕМЬЕ?!!»

Мама поняла, что сын кричит потому, что боится и переживает за нее, поэтому ответила как всегда: «В гавани кораблю спокойнее, но не для того он строился».

На это Джек ответил словами, о которых сразу же пожалел: «Думаешь, Бог защитит тебя от ножа только потому, что ты пастор?»

Она сидела в больнице на другом конце света, но даже оттуда она почувствовала его безграничный ужас, и в ее шепоте были слезы, когда она ответила сыну: «Бог не может защитить от ножа, сынок. Для того он и создал людей – чтобы они сами защищали друг друга».

Спорить с этой упрямой женщиной было бесполезно; Джек ненавидел себя за то, что так восхищался ею. А Джим любил ее так, что перехватывало дыхание. После того случая она ездила по миру уже не так часто и не отправлялась в такие дальние путешествия. Потом она заболела, они потеряли ее, и в мире стало одним защитником меньше.

Когда произошел захват заложников, когда за день до Нового года Джек и Джим оказались на улице перед домом, где продавалась квартира, когда начальство распорядилось, чтобы они ждали стокгольмцев, оба подумали про нее: что бы сделала она на их месте. Когда Джек получил по лбу лаймом и увидел, что тот завернут в бумагу, на которой перечислены пиццы, отец с сыном поняли: лучшей возможности наладить контакт со злоумышленником не предвидится. Джек позвонил переговорщику. Тот, хотя и был стокгольмцем, дал добро:

– Да-да, конечно, доставка пиццы, это может положить начало переговорам. А как насчет бомбы на лестнице? – поинтересовался он.

– Никакой бомбы там нет! – упрямо заявил Джек.

– С гарантией??

– Зуб даю, гадом буду и могу добавить еще гарантий, каким научила меня мама, а она могла их дать с лихвой на все случаи жизни. Этот преступник не опасен. Он просто напуган.

– Откуда вы знаете?

– Будь он опасен и понимай, что ему грозит, он не стал бы заказывать для заложников пиццу и бросать в нас лаймом. Позвольте мне пойти поговорить с ним. Я могу… – Джек осекся. Он собирался сказать: «Я могу всех спасти». Вместо этого он сглотнул и сказал: – уладить это дело. Могу с ним договориться.

– Вы опросили всех соседей? – спросил переговорщик.

– Дом пуст, – заверил его Джек.

Переговорщик застрял в аварии за много миль до места, где произошел захват заложников, и даже полицейские автомобили не могли объехать пробку, поэтому он согласился на план Джека. Но потребовал, чтобы в квартиру был доставлен телефон и переговорщик мог держать связь с грабителем и договариваться об освобождении заложников. «И присвоить себе всю славу, когда дойдет до дела», – с горечью подумал Джек.

– У нас хороший телефон, – сказал Джек, потому что телефон и правда был очень хороший, тот самый, который Джим называл хреновиной, которая ловит даже «хрен знает где».

– Позвоню им после того, как они съедят пиццу, – с сытыми проще договориться, – сказал переговорщик таким тоном, будто этому его научили на специальных курсах переговорщиков.

– А если они не откроют нам дверь, когда мы принесем пиццу? – спросил Джек.

– Оставьте пиццу и телефон под дверью.

– Как мы тогда убедимся, что телефон попал в квартиру?

– А почему он не должен туда попасть?

– Вы думаете, грабитель в таком состоянии может принимать рациональные решения? Он в панике и может подумать, что телефон – это ловушка.

И тут Джима осенило. Он сам удивился, что ему пришла в голову такая блестящая идея.

– Мы подложим телефон в коробку с пиццей! – предложил он.

Джек раскрыв рот смотрел на отца. Наконец он кивнул и сказал переговорщику:

– Мы подложим телефон в коробку с пиццей.

– Да-да, неплохая идея, – согласился переговорщик.

– Это папа придумал, – с гордостью пояснил Джек.

Джим отвернулся, чтобы Джек не видел его смущения. Он стал гуглить ближайшие пиццерии, позвонил в одну из них и сделал не самый распространенный заказ: восемь пицц и форму разносчика с соответствующим логотипом. При этом Джим проговорился, что он полицейский. Владелец пиццерии на том конце провода следил за новостями в локальных медиа и был отнюдь не глуп, поэтому сделал хорошую скидку на пиццы, но за прокат спецодежды взвинтил цену в два раза. Джим сердито поинтересовался у владельца, не мистер ли он Скрудж собственной персоной, на что тот спокойно спросил, знакомы ли полицейскому понятия «спрос» и «предложение». Когда наконец привезли пиццы и спецодежду, Джек попытался отнять их у Джима, но тот не дал.

– Ты что это придумал? Туда пойду я! – решительно заявил Джек.

Джим потряс головой:

– Нет. Я по-прежнему думаю, что на лестнице может быть подложена бомба. Поэтому пойду я.

– Тем более! Почему пойдешь ты?! Я, черт побе… – начал Джек, но отец уперся.

– Ты ведь уверен, что нет там никакой бомбы, правда, сынок?

– Да!

– Ну вот. Значит, ничего страшного, если пойду я.

– Тебе сколько лет? Одиннадцать?

– А тебе?

Джек беспомощно хватал ртом воздух в поисках аргументов.

– Я не позволю тебе…

Но Джим уже переодевался – прямо посреди улицы, несмотря на мороз. Отец и сын посмотрели друг на друга.

– Мама никогда бы меня не простила, если бы я тебя отпустил, – сказал Джим, опустив взгляд.

– А меня она, по-твоему, простила бы, если бы я тебя отпустил? Ведь ты был ее мужем, – сказал Джек, обращаясь к стене.

Джим кивнул, посмотрев в небо.

– Но мамой она была твоей.

Да, иногда с этим стариком невозможно договориться.

Глава 51

Полицейский участок. Комната для допросов. Риелтор, бледная как мел. Перепуганная до смерти:

– Гра-гра-грабитель? Я-я-я? Как-как-как я мо-мо-мо…

Джек мерил комнату шагами, размахивал в воздухе руками, как дирижер невидимого оркестра, необычайно довольный самим собой.

– И как я только не догадался? Вы ведь не можете ничего. Вся ваша невнятная болтовня о квартире. Ну не может риелтор так плохо знать свое дело!

Риелтор, казалось, вот-вот заплачет.

– Послушайте, я делаю все, что могу. Знали бы вы, каково быть риелтором в условиях современного рынка!

Джек вперил в нее взгляд:

– Но вы не риелтор! Вы грабитель!

Риелторша в отчаянии посмотрела на стоявшего на пороге Джима в поисках поддержки. Но тот лишь развел руками с несчастным видом. Джек ударил по столу кулаками и яростно вытаращился на риелторшу.

– Как же я не догадался! Когда другие свидетели рассказывали о произошедшем, они вас ни разу не упомянули. Потому что вас там и не было. Признайтесь! Вы отвлекли нас, попросив салют, а потом прошли у нас перед носом вместе с остальными заложниками. Скажите, что это правда!

Глава 52

Правда? Правда почти всегда проще, чем нам кажется. Во всяком случае, мы на это надеемся, потому что чувствуем себя умнее, если можем просчитать все заранее. Это история про мост, про идиотов, про захват заложников и показ квартиры. Но помимо прочего, это история любви. И не одна.

Накануне захвата заложников Зара пришла к психологу раньше назначенного времени. Она, конечно же, никогда не опаздывала, но прийти в неположенный час для нее было крайне нехарактерно.

– Что-то случилось? – спросила Надя.

– В смысле? – невозмутимо переспросила Зара.

– Обычно вы не приходите заранее. Что-то не так?

– А разве это не ваша работа – разбираться, что не так?

Надя вздохнула:

– Я просто спросила.

– Это капуста кейл?

Надя посмотрела на пластиковый контейнер у себя на столе и кивнула.

– Я обедала.

Другим пациентам, возможно, показалось бы, что это упрек, но только не Заре.

– Значит, вы веган, – констатировала Зара.

Психолог прокашлялась, словно ее поймали с поличным.

– По-вашему, это плохо? Да, я веган, но можно ведь есть капусту и просто так.

Зара поморщилась:

– Это капуста, купленная в ресторане. Значит, у вас был выбор. Но вы взяли капусту.

– Так поступают только веганы?

– Могу предположить, что ваша экономическая стратегия объясняется нехваткой витаминов.

Надя улыбнулась:

– Вы презираете меня за то, что я веган, или за то, что я за это плачу?

– Вас можно презирать за многое другое.

Проглотив последний кусочек капусты, а вместе с ним и остатки самоуважения, Надя закрыла пластиковый контейнер и спросила:

– Как ваши дела, Зара? Мы не виделись целую неделю.

Зара промолчала и, отвернувшись, достала из сумки флакончик с антибактериальной жидкостью и аккуратно протерла руки. Затем осмотрела книжную полку и заявила:

– Для психолога у вас многовато книг на посторонние темы.

– О чем же, по-вашему, эти посторонние книги?

– Об идентичности. Поэтому вы веган.

– Можно быть веганом и по другим причинам.

– По каким же?

– Ради окружающей среды.

– Возможно. Но такие, как вы, становятся веганами, чтобы чувствовать себя хорошими. Кстати, поэтому у вас плохая осанка. Вам не хватает кальция.

Надя невольно сменила позу и как можно незаметнее выпрямила спину.

– Зара, вы платите мне за время. Вы платите… слишком большую цену за то, чтобы критиковать мою экономическую стратегию. Хотите об этом поговорить?

Зара, похоже, приняла услышанное к сведению, но продолжала рассматривать книжную полку.

– Возможно, в следующий раз.

– Я очень рада.

– Чему?

– Тому, что мы обсудим это в следующий раз.

Тогда Зара повернулась и посмотрела на Надю, чтобы оценить, насколько искренней была ее радость. Но, так и не сумев этого понять, вернулась на свое место, снова намазала руки антибактериальным гелем, посмотрела в окно за спиной Нади и стала считать окна в здании напротив. Затем сообщила:

– В отличие от остальных психологов вы не рекомендуете мне принимать антидепрессанты.

– Вы бывали у других психологов?

– Нет.

– Значит, это самоанализ?

Зара посмотрела на картину, висевшую на стене.

– Я понимаю, что вы не хотите выписывать мне снотворное, потому что боитесь, что я покончу с собой. Но почему бы вам тогда не назначить мне антидепрессанты?

Надя аккуратно свернула две неиспользованные салфетки и убрала их в ящик стола. Кивнула:

– Вы правы. Я не прописываю таблетки. Антидепрессанты гасят перепады настроения; при правильном приеме человек не испытывает тоски, но и особой радости тоже. – Надя изобразила ладонью волну. – Становится… ровным. Можно подумать, что человеку при этом не хватает взлетов, правда? Но все наоборот. Большинство пациентов, принимающих антидепрессанты, жалуются, что не могут плакать. Они смотрят грустный фильм со своими любимыми и хотят… чувствовать то же, что и они.

– Я не люблю кино, – сообщила Зара.

Надя рассмеялась:

– Да-да, конечно. Но я не думаю, что вы должны испытывать тоску, Зара. Я считаю, вам нужен больший диапазон чувств. У вас не депрессия. У вас одиночество.

– Звучит крайне непрофессионально.

– Возможно.

– А вдруг я выйду от вас и покончу с собой?

– Не думаю.

– В смысле?

– Вы только что говорили про «следующий раз».

Зара вперила взгляд в подбородок Нади:

– И вы мне верите?

– Да.

– Почему?

– Я вижу, что вы не хотите подпускать людей близко. Чтобы не чувствовать себя слабой. Вы не боитесь, что вас ранят, вы боитесь ранить других. Вы гораздо более чуткий и нравственный человек, чем вам кажется.

Зара почувствовала себя крайне уязвленной, причем непонятно что было обиднее – что ее назвали слабой или что нравственным человеком.

– А может, я просто думаю, что не стоит тратить время на разговоры с людьми, если в конечном итоге устанешь от этого общения.

– Откуда вы знаете, вы ведь не пробовали.

– Я сижу здесь, перед вами, уже слишком долго, чтобы почувствовать: я устала от вас!

– Попробуйте отнестись к моим словам серьезно, – попросила Надя, хотя знала, что это бесполезно. Зара, как обычно, перевела разговор на другую тему:

– Так почему же вы веган?

Надя застонала:

– Неужели обязательно к этому возвращаться? Если вам так угодно: я веган, потому что беспокоюсь о глобальном потеплении. Если бы все были веганами, то…

Зара, ухмыляясь, перебила ее:

– Полярные льды перестали бы таять?

Надя призвала на помощь все терпение, которое нарабатывают веганы, празднуя Рождество с престарелыми родственниками.

– Не стоит воспринимать так буквально. Но это часть большой работы. А оттого, что тают полярные льды…

– А нужны ли нам пингвины? – спросила Зара, не дожидаясь продолжения.

– Я хотела сказать, что таяние полярных льдов – это симптом, а не сама проблема. Так же как и ваши проблемы со сном.

Зара еще раз пересчитала окна.

– Есть исчезающий вид лягушек, которые пожирают такое количество насекомых, что, по подсчетам ученых, мы просто помрем от комаров, если эти лягушки вымрут. А что пингвины? Кто пострадает, если они исчезнут? Производители пуховиков?

Надя утратила нить беседы, чего, видимо, и добивалась Зара.

– Из них не… что? Вы думаете, пуховики делают из пингвинов? Их делают из гусиного пуха!

– А гуси, значит, не настолько ценные, как пингвины? Не ожидала услышать такое от вегана.

– Я так не говорила!

– Да? А прозвучало именно так.

– Вы заметили, что у вас появилась привычка?

– Какая?

– Менять тему, как только мы начинаем говорить о настоящих чувствах.

Похоже, Надины слова заставили Зару всерьез задуматься. Затем она спросила:

– А как насчет медведей?

– Простите?

– Если на вас нападет медведь? Вы сможете его убить?

– С какой стати на меня нападет медведь?

– А вдруг вас кто-то похитит, накачает наркотиками, а очнетесь вы в клетке с медведем, и вам придется сражаться не на жизнь, а на смерть.

– Вы знаете, мне это надоело. Хочу подчеркнуть, что у меня достаточно глубокие познания в области психологии, чтобы заниматься профанацией.

– Да ладно вам, хватит. Ответьте на вопрос: вы могли бы убить медведя не ради еды? Если бы в руках у вас была бы не вилка, а нож?

Надя застонала:

– Вы опять за свое.

– За какое свое?

Надя посмотрела на часы. Зара это отметила. Она пересчитала окна еще два раза. Обе смотрели в сторону.

– Позвольте задать вам один вопрос, – наконец сказала Надя. – Вы хотите выставить движение в защиту окружающей среды в нелепом свете, потому что оно входит в противоречие с финансовым рынком, внутри которого вы работаете?

Зара ответила быстрее, чем собиралась, – иногда не знаешь, как остро отреагируешь на слова, пока они не прозвучат вслух:

– Что вы говорите! Движение в защиту окружающей среды само по себе смехотворно и не нуждается в том, чтобы его высмеивали! Я защищаю не финансовый рынок, а экономическую систему.

– В чем разница?

– Первое – это симптом. Второе – проблема.

Надя кивнула, словно поняла, о чем речь.

– А разве не люди построили экономическую систему? Ведь это тоже конструкция.

Зара ответила без ухмылки, почти сочувственно:

– В том-то и проблема. Мы построили слишком крепкую экономическую систему, забыв о том, какие мы жадные. У вас есть своя квартира?

– Да.

– Вы брали на нее кредит?

– Кредиты берут все.

– Нет. Кредиты надо выплачивать. Но когда та или иная семья с маленьким ребенком и средним доходом берет кредит на сумму, которую они не смогут выплатить на протяжении всей жизни, для банка это уже не кредит. А финансирование. А квартира – это уже не квартира, а инвестиции.

– Я не совсем понимаю, о чем речь.

– Это не значит, что бедные становятся еще беднее, богатые – богаче, а классовая граница пролегает между теми, кому дают кредиты, и теми, кому в них отказывают. Сколько бы ни получал человек, в конце месяца он лежит без сна и думает о деньгах. Все смотрят на вещи, купленные соседом, и думают: «Откуда у него деньги?» – ведь все мы живем не по средствам. Даже по-настоящему богатые люди не чувствуют себя богатыми, ведь все, что мы можем купить, – это всего лишь улучшенная версия того, что у нас уже есть. Того, что куплено в кредит.

Надя была похожа на кошку, которая впервые в жизни увидела хозяина на коньках.

– Я… мне надо подумать… от одного человека, который работал в казино, я слышала, что людей разоряет не проигрыш, а попытка отыграться. Вы об этом? Поэтому падают биржи и рынок недвижимости?

Зара пожала плечами:

– Конечно. Если вам так угодно.

Тогда психолог задала вопрос, которым, сама того не ожидая, послала пациентку в нокдаун:

– Раз так, то вы больше угрызаетесь, когда отказываете в кредите? Или когда одобряете слишком большой кредит?

Зара держала лицо, но так крепко вцепилась в подлокотники, что пальцы побелели. Чтобы скрыть это, она вновь принялась мазать руки антибактериальным гелем, избегая смотреть Наде в глаза и в сотый раз пересчитывая окна.

– Знаете что? – фыркнула она. – Если бы защитники животных их на самом деле защищали, они не советовали бы мне есть счастливых свиней.

Надя закатила глаза:

– Не понимаю, как это связано с моим вопросом.

– Все эти разговоры об органическом сельском хозяйстве, реклама кур на свободном выгуле и счастливых свиней… по-моему, это еще менее этично, чем есть этих самых свиней. – Зара пожала плечами. – Лучше съесть свинью, которая была несчастна, чем благополучную свинью, у которой были семья и друзья. Фермеры говорят, что мясо счастливых свиней вкуснее, а я думаю, они дожидаются, пока свинья влюбится, родит ребенка и достигнет вершины счастья, – вот тогда-то ее убьют выстрелом в голову и разложат по вакуумным упаковкам. Как по-вашему, это этично?

Психолог вздохнула:

– Как я понимаю, вы не хотите говорить о клиентах вашего банка и их кредитах.

Зара сжала кулаки так, что ногти вонзились в ладони.

– Вы не замечали, что веганы всегда говорят о спасении планеты так, будто планета их об этом попросила? Планета проживет без людей миллиарды лет. Убиваем мы только друг друга.

На это Наде, как всегда, ответить было нечего. Она снова посмотрела на часы. Тотчас пожалела, потому что Зара это снова заметила и, как обычно, встала. Зара никогда не доводила дело до того, чтобы ее попросили уйти. Постепенно привыкаешь следить за чужими часами. Когда человек смотрит на часы второй раз, ты встаешь и уходишь. Надя тотчас смутилась и выпалила:

– У нас еще есть время… если хотите… у меня после вас нет пациентов.

– Голубушка моя, у меня есть свои дела.

Тогда Надя собралась с духом и спросила напрямую:

– Вы можете рассказать хоть что-то личное о себе?

– Простите?

Надя встала, склонила голову набок и попыталась поймать Зарин взгляд.

– Все то время, что мы разговаривали, меня не покидало чувство, что вы избегаете рассказывать о чем-то личном. О чем угодно. Какой ваш любимый цвет? Любите ли вы искусство? Были вы когда-либо влюблены?

Брови Зары взлетели к макушке.

– Вы думаете, я буду лучше спать оттого, что влюблюсь?

– Нет, – рассмеялась Надя. – Я просто спросила. Я ведь о вас почти ничего не знаю.

Из всех странных моментов, которые им довелось пережить вдвоем, это был самый странный.

Несколько минут Зара выжидающе постояла возле своего стула. Затем сделала глубокий вдох и рассказала Наде то, чего не рассказывала никому:

– Я люблю музыку. Я слушаю музыку… громкую музыку, как только возвращаюсь домой. Это помогает мне собраться с мыслями.

– Как только приходите домой?

– В офисе я не могу включать музыку громко. А мне нужна максимальная громкость, иначе это не работает.

При этих словах Зара постучала себя по лбу, словно хотела показать, что именно не работает.

– А что за музыку вы слушаете? – осторожно спросила Надя.

– Дэт-метал.

– Ой.

– Это профессиональная реакция?

Надя хихикнула, смущенно и непрофессионально – на факультете психологии хихикать не учат.

– Это так неожиданно. Почему именно дэт-метал?

– Он такой мощный, что мысли в голове затихают.

Пальцы Зары, сжимавшие ручки сумки, побелели. Надя это заметила и, достав из ящика стола листок, написала что-то на нем и протянула Заре.

– Это рецепт на снотворное? – спросила та.

Надя покачала головой:

– Это марка хороших наушников. Тут неподалеку есть магазин электроники. Купите наушники, и сможете слушать музыку где угодно, как только вам станет плохо. Возможно, это поможет вам чаще выходить из дома, общаться с людьми и даже… влюбиться?

Надя тотчас пожалела о сказанном. Зара ничего не ответила. Она убрала листок в сумку, посмотрела на лежавшее на дне письмо и быстро захлопнула ее. Надя спохватилась, что слегка перебрала, и испуганно крикнула ей вслед:

– Вам не надо влюбляться, Зара, я не это имела в виду! Я только хотела сказать, что вам стоит попробовать что-то новое. Вам надо дать себе… дать себе шанс… от кого-то устать!

Подъехал лифт. Когда двери закрылись, Зара подумала о людях, которые берут кредиты. О тех, кому их дают, и о тех, кому не дают. И нажала на кнопку «стоп».

Глава 53

Стоявший внизу Джек наконец сообразил, как наладить связь с грабителем, прежде чем туда отправится Джим с пиццами. Он долго ломал над этим голову, потому что молодые всегда и во всем упрямы, а Джеку было необходимо на сто процентов увериться в том, что на лестнице не бомба, а уже потом посылать туда отца и проверять свою теорию.

– Погоди, пап, я… – начал он, потом взял телефон и сказал переговорщику: – Прежде чем мы доставим пиццу, я хотел бы убедиться, что все в порядке. Я могу зайти в дом напротив – возможно, оттуда просматривается лестничная клетка, где лежит возможная бомба.

Переговорщик был настроен скептически.

– А какая разница?

– Может, и никакой, – признался Джек, – а может, оттуда можно будет увидеть, бомба это или нет. Прежде чем я отправлю туда моего коллегу, я хочу быть уверен, что сделал все, что мог.

Переговорщик прикрыл динамик рукой, перекинулся парой слов с кем-то еще – не иначе со своим чертовым начальством. Затем сказал в трубку:

– Ладно, ладно, проверь.

Он не сказал Джеку, что восхищается полицейским, который называет своего папу коллегой в такой критической ситуации, хотя он на самом деле восхищался.

И Джек отправился в дом напротив. Переговорщик ждал с телефоном в руке. Когда Джек поднялся на один этаж, в трубке спросили:

– Чем ты там занимаешься?

– Поднимаюсь по лестнице, – сказал Джек.

– Там нет лифта?

– Я не люблю лифты.

Из трубки раздался такой звук, будто переговорщик постучал ею по лбу.

– То есть ты готов пойти в дом, где заложена бомба и находится вооруженный грабитель, но боишься лифтов?

– Я не боюсь лифтов! – рявкнул Джек. – Я боюсь змей и рака, а лифты я просто не люблю!

Было слышно, что переговорщик ухмыльнулся.

– Вызови подкрепление.

– Весь доступный персонал находится здесь. Они оцепили район и эвакуируют близлежащие дома. Я вызвал еще двоих, но они ждут своих жен.

– В смысле?

– Они уже выпили и не могут садиться за руль.

– Выпили? Уже? За день до Нового года? – удивился переговорщик.

– Не знаю, как у вас в Стокгольме, а мы к праздникам подходим серьезно, – ответил Джек.

Переговорщик рассмеялся:

– Ты же знаешь, для стокгольмцев нет ничего святого.

Джек ухмыльнулся. Вопрос, давно вертевшийся у него в голове, он решился задать только через пару ступенек.

– У тебя есть опыт в ситуации с захватом заложников?

Переговорщик явно колебался.

– Ну да, есть.

– Чем дело кончилось?

– Преступник отпустил всех и вышел после четырехчасовых переговоров.

Решительно кивнув, Джек остановился на лестничной клетке предпоследнего этажа. Он достал небольшой бинокль и посмотрел в окно дома напротив. Увидел проводки, свисавшие из коробки, на которой было что-то нацарапано фломастером. Он не был уверен на сто процентов, но надпись очень напоминала слово «рождество».

– Это не бомба, – объявил Джек в телефон.

– А что же это, по-твоему?

– Похоже на праздничную иллюминацию для балкона.

– Хорошо.

Джек поднялся на верхний этаж – если грабитель не задернул занавески, то вполне реально заглянуть в захваченную им квартиру.

– И как же ты его выманил? – спросил он переговорщика.

– Кого?

– Преступника. В прошлый раз.

– Ой, да как обычно. Пустили в ход все стандартные комбинации, все, чему нас учили. Не использовать негативные высказывания, не говорить «нет», «не может», «не хочет». Пытались найти между нами и им что-то общее. Анализировали его мотивацию.

– И он вышел?

– Нет, все не так просто. Я рассказал ему анекдот.

– Серьезно?

– Конечно. Мы говорили четыре часа подряд, и вдруг он замолчал. Первое, чему нас учили…

– Заговаривать ему зубы? Не делать пауз?

– Да, точно. Я не знал, что делать, поэтому решил попытать счастья и спросил его, хочет ли он услышать смешную историю. Он долго молчал, а потом сказал: «Да. Рассказывайте». И я рассказал про двух ирландцев в одной лодке. Ты в курсе?

– Нет, – сказал Джек.

– Два брата-ирландца пошли в море на лодке порыбачить. Начался шторм, и они потеряли весла. Наступила ночь, стало темно, волны били о борт, братья понимают, что настал их последний час. И вдруг один из них видит – в воде что-то поблескивает. Бутылка. Они откупорили ее, и – ПШШШ! – оттуда вылетает джинн и обещает выполнить одно желание – любое. Братья смотрят – вокруг бушует бескрайнее море, они сидят в лодке без весел за много миль от суши; и, пока первый брат думал, что бы загадать, второй и ляпнул: «Хочу, чтобы море превратилось в «Гиннесс»! Джинн смотрит на него, как на идиота, но желание исполняет. Раз – и море превратилось в пиво. Джинн исчез. Первый брат посмотрел на второго и прошипел: «Идиотина! У нас было одно желание на двоих, и ты загадал, чтобы море стало пивом! Что мы теперь будем делать?» Другой брат молчит, только головой качает от смущения. Тут первый в отчаянии разводит руками и говорит…

Переговорщик выдержал драматическую паузу, но концовку рассказать не успел – его перебил Джек:

– «Теперь нам придется ссать в лодку!»

Переговорщик фыркнул так, что в трубке пошли помехи.

– Ты знал!

– Моя матушка любила такие истории. Значит, после этого анекдота преступник сдался?

Трубка молчала, долго молчала.

– Возможно, он побоялся, что я расскажу еще одну историю.

Переговорщик попытался рассмеяться, но безуспешно. От Джека это не скрылось. Он дошел до верхнего этажа, посмотрел в окно на балкон дома напротив. Затем удивленно воскликнул:

– Черт… Ни фига себе!

– Что?

– Я вижу балкон квартиры, где находятся заложники. Там стоит какая-то тетка.

– Тетка?

– Да, тетка в наушниках.

– В наушниках?

– Да.

– В каких наушниках?

– А они сильно разные бывают? Это имеет значение?

Переговорщик вздохнул:

– Ладно. Глупый вопрос. Сколько ей лет?

– Слегка за пятьдесят. А может, и больше.

– Так пятьдесят или под шестьдесят?

– Да черт побери… не знаю! Тетка как тетка.

– Ладно, ладно, не волнуйся. Она напугана?

– Не похоже. Вид у нее скучающий. Ей явно ничего не грозит.

– Ничего себе захват заложников.

– Не говори. На лестнице нет никакой бомбы. Банк не работал с наличкой. Я с самого начала говорил, что преступник не профи.

Переговорщик молчал, обдумывая слова Джека.

– Да, пожалуй, ты прав.

Переговорщик пытался говорить уверенно, но в его голосе Джек почувствовал сомнение. Они долго молчали, пока Джек не попросил:

– Скажи правду. Чем кончился захват заложников в прошлый раз?

Переговорщик вздохнул.

– Преступник отпустил заложников. Но застрелился прежде, чем мы успели попасть в квартиру.

Эти слова проникнут Джеку под кожу и будут преследовать его весь день.

Джек стал спускаться, а переговорщик, прокашлявшись, сказал:

– Послушай, Джек, можно задать вопрос? Почему ты отказался от работы в Стокгольме?

Джек собирался соврать, но не нашел в себе сил.

– Откуда ты знаешь?

– Перед тем как выехать к вам, я говорил со своей шефиней. Спрашивал, что за люди на месте. Она сказала, что мне стоит поговорить с Джеком, потому что у него отличная голова. Еще она сказала, что предлагала тебе работу несколько раз, но ты отказался.

– У меня уже есть работа.

– Но она предлагала большее.

– Вы, стокгольмцы, – фыркнул Джек, – думаете, будто весь мир вертится вокруг вас.

Посредник расхохотался.

– Знаешь что, я вырос в местечке, от которого надо чесать сорок минут на машине, чтобы купить молоко. Ваш город там бы считался мегаполисом. А ты бы был для нас настоящим стокгольмцем.

Джек тоже расхохотался:

– Все мы для кого-то стокгольмцы.

– Так в чем же твоя проблема? Боишься, что придешь к нам работать и не потянешь?

Джек вытер ладони о брюки.

– Ты что, мой психолог?

– Похоже, тебе его не хватает.

– Слушай, давай сосредоточимся на работе.

Переговорщик немного помедлил и спросил:

– Твой отец знает, что тебе предлагали работу в Стокгольме?

Джек собрался ответить и на это, но не успел, потому что, посмотрев в окно, увидел, что Джима перед подъездом больше нет. Папа его не дождался, как они договаривались.

– Какого черта?! – рявкнул Джек. Нажал отбой и помчался вниз.

Глава 54

Зара как раз вышла на балкон, когда ее увидел Джек. Это было сразу после того, как она сказала грабителю «Не делайте глупостей» и ей срочно понадобилось глотнуть свежего воздуха. Со спины могло показаться, что ею движет отчаянное нетерпение, но при виде ее лица стало бы понятно, что на самом деле это – нестерпимое отчаяние. Там, в прихожей, она, к собственному изумлению, потеряла контроль над собой, дала волю чувствам. Другой бы на ее месте испытал легкую досаду, как бывает, когда обнаруживаешь, что слушаешь ту же музыку, что и родители, или съел кусочек паштета, приняв его за шоколад, но Зару охватила паника. Неужели в ней проснулась эмпатия?

Зара смазала руки антибактериальным гелем, несколько раз пересчитала окна в здании напротив, поглубже вздохнула. Слишком долго она находилась в этой квартире, слишком сжалось ее личное пространство – она к такому не привыкла. Она прислонилась к стене, чтобы снизу ее не было видно. Надела наушники и врубила на такую громкость, чтобы грохот и шум оттуда заглушили грохот и шум в голове. Чтобы удары басов стали громче ударов сердца.

И на мгновение поймала хрупкое равновесие. Заключила временное перемирие сама с собой.

Зима уютно расположилась на городских улицах. Зара любила зиму за тишину, но ей всегда претило ее самодовольство. Осень сделала свою работу, содрала с деревьев листву, стерла лето из памяти, и на смену ей пришел снег. Зиме достаточно ступить на землю, принести морозец и присвоить себе всю славу – как человеку, который двадцать минут жарил сосиски на гриле, но ни разу в жизни не готовил ужина.

Она не слышала, как открылась балконная дверь, но почувствовала, как по волосам пробежал ветерок, когда на балкон вошел Леннарт и встал рядом. Он постучал в наушники.

– Да-да? – вскрикнула Зара.

– Вы курите? – спросил Леннарт. Он так и не смог стащить с себя кроличью голову, но в ней имелось отверстие в области носа, через которое Леннарт рассчитывал пару раз затянуться.

– Конечно нет! – ответила Зара, снова натянув наушники.

Леннарт удивился, это было заметно даже несмотря на невозмутимое выражение кроличьей морды. Зара выглядела как дама курящая. Такие, даже если и не любят курить, все равно будут, чтобы испортить жизнь окружающим. Кролик снова постучал о наушники. Зара неохотно сняла их.

– Что вы делаете на балконе? – спросил он.

Зара смерила его долгим взглядом, начиная от длинных носков и трусов с растянутой резинкой и вплоть до голого торса с седыми волосами на груди.

– Вы серьезно полагаете, что вы вправе задавать людям вопросы об их жизненном выборе? – поинтересовалась она совсем не таким раздраженным голосом, каким хотела, что, конечно, раздражало.

Леннарт почесал большие застывшие кроличьи глаза и ответил:

– Вообще-то я не курю. Только в особо торжественных случаях. И во время захвата заложников!

Леннарт засмеялся, но Зара промолчала. Он осекся. Зара снова нацепила наушники, но Леннарт упрямо постучал в них.

– Можно я тут с вами минуточку постою? Боюсь, Рогер меня пришибет, если я вернусь.

Зара ничего не ответила, только снова надела наушники, но Кролик опять стал стучать.

– Вы здесь на сафари?

Зара удивленно посмотрела на него:

– В каком смысле?

– Вы просто наблюдаете за происходящим. Почти на всех показах попадается такой человек. Его не интересует покупка, ему просто интересно посмотреть. Попробовать чужой образ жизни. Поверьте, уж я-то знаю.

Зара ядовито зыркнула на него, но смолчала. Никому не нравится, когда за тобой наблюдают – хочется плотнее запахнуть одежду, особенно если сам привык быть наблюдателем. Ей хотелось ответить колкостью, задать дистанцию, но, к своему удивлению, она спросила:

– Вам не холодно?

Леннарт покачал головой так, что Заре пришлось увернуться от кроличьего уха. Он погладил свою пушистую мордочку и прокаркал:

– Нет. Говорят, семьдесят процентов тепла уходит через голову, так что благодаря этой штуке я сейчас теряю только тридцать процентов!

«Идиот», – подумала Зара, но вслух не сказала.

Кролик поежился и добавил:

– Да ладно, я пошутил. Я не мерзлявый.

Не тем обычно хвастаются мужчины в трусах в обтяжку при минусовой температуре, отметила про себя Зара. Она снова надела наушники, в надежде, что разговор окончен, но еще до того, как Кролик в очередной раз постучал в них, она поняла, что следующая реплика будет начинаться со слова «я».

– Я вообще-то актер. А показы – это так, халтура.

– Как интересно, – сказала Зара таким тоном, какой только дети и продавцы услуг и товаров по телефону сочли бы приглашением к продолжению разговора.

– Н-да, нелегкие сейчас времена для работников культуры, – кивнул Кролик.

Зара обреченно сняла наушники и повесила их на шею. Фыркнула:

– И это вам позволяет использовать в своих интересах рынок недвижимости, где сейчас тоже трудные времена? Получается, вы, «работники культуры», критикуете капитализм и при этом не гнушаетесь на нем заработать?

Зара не знала, зачем задала этот вопрос, он вырвался сам. Вдалеке между ушами Кролика виднелся мост. Уши задумчиво качнулись на декабрьском ветру.

– Извините, конечно, но вы не производите впечатления человека, который сочувствует продавцам квартир.

Зара злобно фыркнула:

– Мне плевать и на продавцов, и на покупателей. Я не об этом. Вы, похоже, не понимаете, что ваша «халтура» – это манипулирование экономикой.

Кроличья голова улыбалась глупой неподвижной улыбкой, а Леннарт внутри сосредоточенно думал. Затем изрек такую глупость, какую и кролик бы не смог:

– Какое отношение имею к экономике я?

Зара смазала руки. Пересчитала окна.

– В здоровом обществе рынок сам себя регулирует, но такие, как вы, нарушают баланс спроса и предложения, – сказала она грустно. Без тени злости.

На что Кролик ответил самым предсказуемым образом:

– Это не так. Если этого не сделаю я, это сделает кто-то другой. Я не нарушаю закон. Покупка квартиры – самая большая инвестиция, и люди хотят получить квартиру по самой низкой цене, а я здесь всего лишь выполняю…

– Жилье – это не инвестиция, – язвительно ответила Зара.

– А что же?

– Жилье – это жилье.

– Вы коммунистка? – каркнул Кролик.

Заре очень хотелось как следует треснуть его по носу, но вместо этого она показала на мост, видневшийся между ушами Кролика, и сказала:

– Когда десять лет назад разразился финансовый кризис, человек прыгнул с этого моста, потому что на другом конце света рухнул рынок недвижимости. Невинные обанкротились, а виноватые получили бонусы. И знаете почему?

– Тут вы немного преувели…

– Потому что такие, как вы, нарушают баланс в экономике.

Леннарт недовольно запыхтел внутри кроличьей головы, он все еще не понимал, зачем вступил в дискуссию.

– Тут вы не правы, финансовый кризис – это ошибка банка, я не диктую…

– Правила? Это вы хотели сказать? Вы не диктуете правила, а лишь играете в чужую игру? – устало перебила его Зара. Она охотнее выпила бы нитроглицерина и попрыгала на батуте, чем в очередной раз выслушивать размышления об экономической ответственности.

– Да! То есть нет! Но…

Немалую часть своей жизни Зара заседала в правлениях компаний, среди тех, кто носит запонки, и заранее знала, что скажет Кролик, поэтому решила поберечь свое время и его голосовые связки:

– Попробую угадать, к чему вы клоните. Вам плевать на продавца этой квартиры. Вам плевать на Рогера с Анной-Леной, вы думаете только о себе. А теперь вы собираетесь оправдать себя тем, что на рынке недвижимости мухлевать не получится, потому что на самом деле этого рынка не существует, это конструкт. Цифры на экране компьютера. Поэтому на вас нет никакой ответственности. Верно?

– Нет… – промямлил Леннарт, но не успел вздохнуть, как Зара продолжила:

– А потом, бьюсь об заклад, вы приплетете сюда какую-нибудь дурацкую теорию о том, что деньги не имеют никакой ценности, потому что они тоже всего лишь конструкт. А за этим последует исторический экскурс, и взрослый умный Леннарт будет объяснять глупой маленькой Заре теорию экономики и устройство биржи. Возможно, вы даже расскажете мне о событиях в Ханое в 1902 году, когда город подвергся нашествию крыс и жителям предложили вознаграждение за каждую убитую крысу – в полицию надо было принести хвосты. И к чему это привело? Правильно! Люди стали разводить крыс! Знаете, сколько раз мужчины рассказывали мне эту историю, чтобы объяснить: обычные люди эгоистичны и непорядочны? Вы знаете, что каждый божий день женщины встречают подобных вам мужчин, которые всякую мыслишку, приходящую в их крошечную голову, считают подарком, достойным того, чтобы преподнести его нам?

При этом Леннарт – надо отдать ему должное – отступил на три шага в сторону перил. Но Зара уже набрала обороты, поэтому он только и успел сказать:

– Я…

Зара тотчас перебила его и прошипела:

– Вы? Что вы? Вы не жадный, это все остальные? Вы это хотели сказать?

Кролик потряс ушами:

– Нет. Нет. Прошу прощения. Я не знал, что кто-то прыгнул с моста. Вы были с ним знакомы?..

У Зары горели щеки, шея под наушниками стала свекольного цвета. Она обращалась не к Леннарту, она сама не знала, с кем разговаривает в данный момент, но, казалось, ждала этого момента все десять лет. Ей надо было устроить кому-нибудь разгон. И прежде всего – себе.

– Проблема в таких, как вы, и таких, как я, понимаете? – взревела она. – Мы оправдываем себя тем, что всего лишь выполняем свою работу. Мы просто часть этого рынка. Человек сам во всем виноват. Люди жадные, нечего приносить в банк свои деньги. А потом сами удивляемся, почему рушатся биржи и город заполняется крысами…

От ярости взгляд у нее был дикий, из ноздрей валил дым. Кроличья голова ничего не ответила, она, не мигая, смотрела на Зару, пока та пыталась прийти в себя.

Затем из головы послышалось странное бульканье. Сперва Зара решила, что у Кролика случился инсульт, но тотчас поняла: тот хохочет утробным смехом.

– Если честно, я не очень понимаю, о чем вы. – Он всплеснул руками. – Но я сдаюсь! Вы победили!

Глаза Зары сузились от страха и злости. Разговаривать с Кроликом было проще, чем с человеком, ведь ему не нужно смотреть в глаза. Но к нахлынувшим чувствам она оказалась не готова. Наклонившись, Зара уперла руки в бедра, согнула и разогнула колени, повторила это еще раз. Затем сказала уже потише:

– Я действительно выиграла? И Анна-Лена с Рогером тоже? Он хочет разбогатеть, она хочет его порадовать, но на самом деле они просто-напросто отодвигают неизбежный развод. Но вас это только радует, ведь тогда им придется покупать две квартиры.

И тут что-то случилось. Леннарт впервые повысил голос:

– Ну знаете ли, с меня хватит! Это… это… я в это не верю!

– А во что же вы тогда верите? – рявкнула Зара. Голос ее треснул. Она зажмурилась и сжала кулаками наушники. Она десять лет ждала, пока кто-нибудь задаст ей этот вопрос. Поэтому ответ Леннарта чуть не сбил ее с ног:

– В любовь.

Леннарт произнес эти слова как бы походя, будто они ничего особенного не значат. Зара не успела к такому подготовится, а многих взбесило бы и куда меньшее. Голос внутри кроличьей головы стал глуше, – Леннарт был обижен:

– Вы говорите так, будто я радуюсь, что люди разводятся. Наоборот. Ну не может человек, посетивший показы тысяч квартир, не понять, что в мире гораздо больше любви, чем ненависти.

Крыть это было нечем даже Заре. К тому же Кролик по-прежнему не собирался замерзать, этот баран с кроличьей головой. Кончай говорить о любви и замерзни, наконец, черт тебя побери, думала Зара, прикидывая, как бы ответить пообиднее. Но вместо этого, к своему удивлению, лишь спросила:

– На основе чего вы делаете такой вывод?

Уши Кролика покачнулись.

– На основе всех тех квартир, которые на продажу не выставлены.

Зара потрогала шею. Разумеется, ее взбесил не этот идиотский ответ. Вел бы себя этот Леннарт как положено нормальному барану, так нет же, он не просто баран, а почти романтик. Вот это «почти» и выводило из себя.

Зара молча посмотрела на мост. Затем, тяжело вздохнув, достала из сумки две сигареты. Одну протянула в отверстие в кроличьей голове, другую взяла сама. Кролик был достаточно умен, чтобы не напоминать ей, что она не курит. Зара это оценила. Протянув зажигалку, она слегка подпалила кроличий нос и затушила его собственными руками. Что также оценила.

Они неторопливо курили. Затем Леннарт сказал серьезным голосом, в котором не было ни тени упрека:

– Можете думать обо мне что угодно, но Анна-Лена из тех покупателей, которых я… особенно выделяю. Она старается не ради того, чтобы он разбогател, а ради того, чтобы он чувствовал себя нужным. Все считают, что она послушная жена под пятой у мужа, что она всегда остается на втором плане и жертвует собой ради его карьеры, но знаете ли вы, кем она работала раньше?

– Нет, – ответила Зара.

– Она была начальником отдела аналитики в большом американском холдинге. Сначала я не поверил, потому что на первый взгляд эта кумушка бестолковая, как мешок картошки… но в этой квартире вы не найдете человека умнее и образованнее, чем она, вы уж поверьте. Когда дети Рогера и Анны-Лены были маленькими, его карьера пошла вверх, но ее карьера складывалась еще лучше, поэтому Рогер отказался от повышения, чтобы сидеть дома с детьми, пока Анна-Лена ездит в командировки. Это длилось несколько лет, и ее карьера продолжала стремительно развиваться, а он стоял на месте, и чем большее расстояние их разделяло, тем сложнее им было поменяться местами. Когда дети выросли и Анна-Лена воплотила в жизнь все свои мечты, она сказала Рогеру: теперь твоя очередь. Но ему уже не предлагали повышения. Он был слишком стар для руководящей должности. Рогер и Анна-Лена никогда не говорили об этом, им никогда не удавалось найти слова. Поэтому сейчас она хочет отплатить ему добром за добро, они постоянно переезжают и Анна-Лена помогает ему делать ремонт, чтобы Рогер почувствовал свою значимость. На самом деле Анна-Лена мечтает о своем доме. Вы можете говорить о ней что угодно, но я все равно выделяю этих двоих среди моих клиентов.

Зара закурила новую сигарету, чтобы можно было сосредоточить взгляд на ее горящем кончике.

– Анна-Лена сама вам все рассказала?

– Вы бы удивились, если б узнали, в чем люди признаются.

– Вовсе нет, – прошептала Зара.

Она хотела признаться Кролику в том, что ей нужна дистанция. Что она не может не смазывать руки антибактериальным гелем. Что пересчитывает предметы в любом помещении, где оказывается, для того, чтобы успокоиться. Что любит таблицы и выкладки, потому что верит в порядок. А еще – в том, что экономика, которой она посвятила всю свою жизнь, стала проблемой для всего мира, потому что экономическая система получилась чересчур жесткой. Мы забываем не только о том, какие мы жадные, но и о том, какие мы слабые. И это нас разрушает.

Всем этим Заре хотелось бы с ним поделиться, но она привыкла к тому, что люди либо не понимают, либо не хотят понимать. И она промолчала. И пожалела, что и без того наговорила лишнего.

Они курили. Зару, к ее удивлению, его общество почти не напрягало. Этот день принес новые переживания, к которым она была не готова; ее пальцы легонько ощупывали наушники, когда кроличьи уши снова качнулись в ее сторону. Он явно думал, о чем бы ее спросить, чтобы поддержать разговор, – худшая черта всех мужчин. Причем додуматься они могут только до двух вопросов: «Вы замужем» и «Кем вы работаете?».

Но этот Леннарт явно раскочегарился.

– Что вы слушаете? – спросил он.

Черт бы тебя побрал, подумала Зара. Замерз бы ты уж наконец и перестал ко мне приставать. Она открыла было рот, чтобы высказать все, что накипело, но произнесла только:

– Грабитель скоро сдастся. Полиция может ворваться в любой момент. Идите в квартиру и наденьте брюки.

Кролик разочарованно кивнул и ушел. Наушники так и остались висеть у нее на шее, музыка гремела на полную громкость. Зара еще несколько раз пересчитала окна. Эта история любви – не та, о которых пишут стихи. Но сегодня они оба положили друг друга на лопатки.

Глава 55

Эстель осторожно постучала в гардеробную. Юлия открыла.

– Я только хотела сказать, что пицца уже едет. Деточка, я подумала, что тебе надо есть за двоих, и ты, наверное, очень проголодалась. Может, немного перекусишь? В морозилке есть еда. Точнее, в морозилке обычно бывает еда, – предположила Эстель.

– Спасибо, не надо, со мной все в порядке, – улыбнулась Юлия. Она была тронута заботой Эстель, ведь многие тоже могли бы подумать о ней и спросить не о том, как она себя чувствует, а о том, не голодна ли она.

– Да? Ну хорошо, тогда не буду мешать, – сказала Эстель, закрывая дверь.

– Хотите войти? – спросила Юлия таким тоном, каким, если честно, спрашивают, когда надеются услышать в ответ «нет».

– С удовольствием! – прощебетала Эстель. Вошла и закрыла за собой дверь. Она протиснулась мимо стремянки и заняла последнее сидячее место – на сундуке в самой глубине гардеробной. Положив руки на колени, она улыбнулась и сказала:

– И все-таки – хорошо сидим! Я не ела пиццы вот уже несколько лет. Я, конечно, не могу согласиться с тем, что для всех нас захват заложников – это нечто приятное, но лично я думаю: как все-таки хорошо, что грабитель – женщина. Правда? Здорово, что девочки тоже на что-то способны!

Юлия поставила большой палец в определенную точку на переносице, нажала и, овладев собой, произнесла:

– Мм, как сказать… При том что она угрожает нам пистолетом. Что значит женская солидарность!

– Не думаю, что пистолет настоящий! – вмешалась Анна-Лена.

Юлия зажмурилась, чтобы не видно было, как она закатила глаза. Эстель улыбнулась и с любопытством спросила:

– Так о чем вы разговаривали?

– О браке, – всхлипнула Анна-Лена.

– О! – воскликнула Эстель, словно увидела свою любимую категорию вопросов в телешоу, где надо угадывать правильный вариант.

Юлия немного смягчилась от такой бурной реакции и спросила:

– Значит, вашего мужа зовут Кнут? Сколько лет вы женаты?

Эстель пошевелила губами, подсчитывая в уме.

– Мы с Кнутом были женаты всегда. К старости так и бывает. Время до женитьбы просто перестает существовать.

Юлии понравился этот ответ.

– И каково это, столько лет прожить в браке? – спросила она.

– Сражаемся изо всех сил, – прямодушно ответила Эстель.

Это Юлии понравилось меньше.

– Звучит не так романтично.

– Приходится все время друг друга слушать. – Эстель хитро улыбнулась. – Впрочем, не все время. Если слушать друг друга все время, есть риск, что потом не простишь.

Юлия с несчастным видом вонзила ногти в лоб.

– Раньше я и Ру умели отлично ладить. Нам даже не мешало то, что мы и не ладить тоже отлично умели. Иногда я нарочно с ней ссорилась, чтобы было какое-то… разнообразие. А теперь, тьфу, я даже не знаю. Просто я уже не настолько в нас уверена.

Эстель покрутила обручальное кольцо на пальце и задумчиво облизала губы.

– Когда мы с Кнутом только-только влюбились друг в друга, мы договорились о том, как будем ссориться. Кнут сказал, что рано или поздно влюбленность пройдет и тогда, хотим мы того или нет, мы начнем ссориться. И мы заключили договор – что-то вроде Женевской конвенции, в которой страны устанавливают правила на случай войны. Мы с Кнутом пообещали друг другу, что, как бы сильна ни была обида, мы никогда не будем умышленно делать друг другу больно. Что не будем ссориться ради того, чтобы победить друг друга. Этого ведь никакой брак не выдержит.

– Ну и как, работает? – спросила Юлия.

– Не знаю, – призналась Эстель.

– Почему?

– Влюбленность так и не прошла.

Ну как можно после такого не полюбить человека? Эстель решительно осмотрелась вокруг, словно пыталась что-то вспомнить, затем встала и открыла сундук.

– Что вы делаете? – спросила Юлия.

– Я только посмотреть, – заверила Эстель.

Анне-Лене это очень не понравилось – Анна-Лена полагала, что есть неписаные правила, что допустимо на показе квартиры, а что нет.

– Что вы делаете! Я понимаю, заглянуть мельком в открытые ящики! Если это, конечно, не кухонные шкафчики. Кухонные можно открыть на несколько секунд, чтобы посмотреть их объем, но ни в коем случае нельзя считать приборы и оценивать чужой образ жизни. Есть же… правила! Можно открыть посудомойку, но не стиральную машину!

– Вы просто посетили сли-и-ишком мало квартир… – сказала ей Юлия.

– Знаю, – вздохнула Анна-Лена.

– Здесь есть вино! – с довольным видом сообщила Эстель и выудила из сундука две бутылки.

– Вино? – оживилась Анна-Лена, как будто на вино ее правила не распространялись.

– Будете? – предложила Эстель.

– Я беременна, – напомнила Юлия.

– А что, беременным нельзя пить?

– Совсем нельзя.

– Но это же… вино.

Глаза Эстель стали похожи на два бильярдных шара. Вино – это всего лишь виноградный сок. Дети любят виноград.

– Даже вино нельзя, – терпеливо объяснила Юлия, вспомнив, как Ру сказала: «Каждый день! Теперь мне приходится пить за троих!» – когда акушерка в женской консультации спросила их, сколько алкоголя они потребляют. Акушерка не поняла, что Ру шутит, и напряглась. Вспомнив об этом, Юлия не удержалась от смеха. Если ты замужем за идиоткой, без смеха не обходится.

– Что-то не так? – испуганно спросила Эстель. Она отпила прямо из бутылки и протянула ее Анне-Лене, которая, не мешкая, сделала два солидных глотка, что было для нее крайне нехарактерно. Но день вообще выдался странный.

– Нет-нет, я просто вспомнила случай, произошедший с моей женой, – ответила Юлия, тщетно пытаясь перестать смеяться.

– Жена Юлии идиотка! Прямо как мой Рогер! – заботливо пояснила Анна-Лена, сделав богатырский глоток из бутылки, отчего тотчас закашлялась так, что брызги полетели из носа. Юлия наклонилась и похлопала Анну-Лену по спине. Эстель убрала бутылку и мимоходом отхлебнула оттуда. Затем тихо сказала:

– А вот Кнут не идиот. Ничего подобного. Просто он очень долго паркуется. А мне бы так хотелось, чтобы он был… да, без него оказаться в заложниках так одиноко!

Юлия улыбнулась:

– Вы не одиноки. Вы с нами. А грабитель, похоже, не хочет причинить нам зла. Уверена, все кончится хорошо. Но… можно у вас спросить одну вещь?

– Конечно, дружочек.

– Вы знали, что в сундуке есть вино? Почему вы туда заглянули?

Эстель покраснела. Немного помолчав, она ответила:

– Обычно я прячу вино в гардеробной. Кнут считает, что это глупо. А может, мне кажется, будто Кнут считает, что это глупо. Но по себе знаю, ход мыслей такой: если хозяин квартиры беспокоится, что к нему придут люди, найдут бутылки с вином и подумают, что здесь живет алкоголик, то лучшего места для вина, чем гардеробная, ему не найти.

Анна-Лена сделала еще два глотка, громко икнула и поспешила добавить:

– Алкоголики не хранят дома непочатые бутылки вина. Они хранят пустые бутылки.

Эстель благодарно ей улыбнулась и сказала, не успев подумать:

– Как мило, что вы это сказали. Кнут непременно бы с вами согласился.

Глаза пожилой женщины блеснули, и не только от вина. Юлия так вскинула брови, что волосы встали дыбом. Накрыв ладонью руку Эстель, она прошептала:

– Эстель? Кнут ведь не ищет места для парковки?

Эстель скорбно поджала тонкие губы, и ответ едва пробился наружу:

– Нет.

Глава 56

ДОПРОС СВИДЕТЕЛЯ

Дата: 30 декабря

Имя свидетеля: Леннарт

Джек: Давайте убедимся, что я вас правильно понял. Вы были на показе не как покупатель, вас наняла Анна-Лена, чтобы сорвать сделку?

Леннарт: Так точно. Леннарт-Без-Границ, это я. Хотите мою визитку? Я также устраиваю мальчишники – например, если жених увел вашу девушку.

Джек: Значит, это ваша работа? Мешать на показах квартир?

Леннарт: Нет, по профессии я актер. Сейчас у меня некоторый дефицит с ролями. Но когда-то я играл в «Купце в Венеции» в местном театре.

Джек: В Венеции?

Леннарт: Нет, нет – в местном театре!

Джек: Я только хотел сказать, что пьеса называется «Венецианский купец», а не «Купец в Венеции». Но это не имеет значения. Расскажите что-нибудь еще о злоумышленнике.

Леннарт: Я и так уже рассказал все, что помню.

Джек: Хорошо. Но, к сожалению, я вынужден задержать вас еще ненадолго – возможно, появятся новые вопросы.

Леннарт: Без проблем!

Джек: Ах да, вот что. Что там произошло с салютом?

Леннарт: Что?

Джек: Зачем преступнику понадобился салют?

Леннарт: А что такого?

Джек: Нечасто преступник выдвигает требование устроить салют, чтобы выпустить заложников. Нормальные люди требуют деньги.

Леннарт: Вы меня, конечно, извините, но нормальные люди вообще заложников не берут.

Джек: Это правда, но вам не кажется, что салют – это странное требование? Это было последним условием преступника перед тем, как вас выпустили.

Леннарт: Не знаю. На дворе Новый год. Все любят салют.

Джек: Кроме владельцев собак.

Леннарт: О!

Джек: В каком смысле?

Леннарт: Просто удивился. Я думал, полицейские любят собак.

Джек: Я не говорил, что не люблю собак!

Леннарт: Обычно говорят, что собаки не любят салют. А вы сказали «владельцы собак».

Джек: Я не большой любитель животных.

Леннарт: Простите. Профдеформация. С моей работой начинаешь видеть людей насквозь.

Джек: Так вы актер?

Леннарт: Нет, я про другое. А что остальные, они до сих пор в участке?

Джек: Вы о ком?

Леннарт: Остальные заложники.

Джек: Вы имеете в виду кого-то конкретного?

Леннарт: Например, Зару.

Джек: Например?

Леннарт: Не надо на меня смотреть так, будто я сказал что-то неприличное. Что, уже и спросить нельзя?

Джек: Да, Зара здесь. А что?

Леннарт: Да так. Просто спросил. Иногда встречаются интересные люди, а Зара одна из тех, кто для меня остался загадкой. Я уж и так и сяк пытался ее понять, но ничего не вышло. Почему вы смеетесь?

Джек: Я не смеюсь.

Леннарт: Смеетесь!

Джек: Извините, я не хотел. Просто мой отец говорит то же самое.

Леннарт: Что?

Джек: Что мужчины женятся на тех женщинах, которых они не понимают. Чтобы потом всю жизнь их разгадывать.

Глава 57

«Смерть, смерть, смерть», – думала Эстель, сидя в гардеробной. Однажды, много лет назад, она прочитала, что ее любимая писательница имела привычку начинать телефонный разговор такими словами: «Смерть, смерть, смерть». И только после этого переходить к следующей теме. В определенном возрасте все телефонные разговоры вертятся не вокруг жизни, а вокруг того, другого. Теперь Эстель знала почему. Та же писательница заметила: «Жизнь надо прожить так, чтобы со смертью сложились дружеские отношения», но Эстель было этого не понять. В свое время, когда она читала сказки детям перед сном, ей вспоминался Питер Пэн, говоривший: «Смерть – великое приключение». Возможно, для того, кто умирает, это и так, но не для того, кто остается. Ей остались лишь тысячи рассветов и жизнь в красивой тюрьме. Щеки ее дрожали, напоминая о том, как она стара; тонкая кожа колыхалась от каждого ветерка, который остальные даже не замечали. Эстель ничего не имела против старости, если бы не одиночество. Когда они повстречались с Кнутом, между ними не было пылкой влюбленности, ничего того, о чем пишут в романах: их история была историей детей, нашедших друг в друге отличного товарища для игр. Когда Кнут прикасался к Эстель, даже когда дотрагивался до ее сокровенных глубин, ей казалось, будто они лазают по деревьям или прыгают с причала. Больше всего ей не хватало его смеха – за завтраком Кнут смеялся так, что изо рта в разные стороны прыскали кусочки яйца всмятку. С возрастом, когда у него появилась вставная челюсть, это стало еще смешнее.

– Кнут умер. – Эстель впервые произнесла это вслух и громко сглотнула.

Наступила тишина. Юлия смотрела в пол. Анна-Лена собралась что-то сказать, но вместо этого наклонилась к Эстель и тихонько ткнула ее в плечо бутылкой. Эстель взяла бутылку и, прежде чем вернуть, сделала два основательных глотка и сказала, словно самой себе:

– Кнут парковался мастерски. Мог заехать в такой закуток, куда и пятиэровая монетка не влезет. Временами, когда становится особенно больно при виде чего-то смешного, я думаю: «Эх, Кнут бы сейчас хохотал так, что забрызгал бы яйцом все обои» – и в те моменты я представляю, что он жив и правда смеется. Он никогда не был идеальным мужчиной, да и кто без греха, чего уж там говорить, но всякий раз, когда на улице шел дождь, он подъезжал ко входу и высаживал меня у самой двери. Так что я могла дожидаться в тепле, пока он паркуется.

Тишина снова повисла в гардеробной. Три женщины лихорадочно подбирали слова, но никто не знал, что сказать. «Смерть, смерть, смерть», – думала Эстель.

В одну из последних ночей, проведенных с Кнутом в хосписе, Эстель спросила его: «Ты боишься?» Он ответил: «Нет». Он погладил ее по голове и добавил: «Но немного отдыха и покоя мне бы не помешали. Можешь высечь это на моей могильной плите». Эстель так рассмеялась, что сопли брызнули на подушку. Когда он ушел, Эстель плакала так, что не могла дышать. Ее тело уже никогда не стало таким, как прежде, оно сморщивалось и сморщивалось и уже никогда не расправилось обратно.

– Он был моим эхом. Все, что я делаю, теперь звучит глухо, – сказала Эстель.

Прежде чем раскрыть рот, Анна-Лена долго молчала: несмотря на опьянение, она понимала, что выказать жадность и любопытство сейчас было бы неуместно. Но пауза не помогла, потому что когда Анна-Лена наконец высказалась, то надежду в ее словах не смогли бы заглушить не то что благие помыслы, но даже табун мустангов.

– Позвольте спросить… если это было неправдой, что ваш муж ищет, где бы припарковаться, значит, вам вовсе не нужна квартира для вашей дочери – или…

– Нет-нет, моя дочь живет в коттедже с детьми и мужем, – смущенно ответила Эстель.

«Под Стокгольмом» она добавлять не стала, чтобы не усложнять ситуацию.

– Значит, вы здесь просто чтобы… посмотреть? – спросила Анна-Лена.

– Анна-Лена, держите себя в руках, – одернула ее Юлия. – Эстель вам с Рогером не конкурент! Разве можно быть такой черствой!

Заглянув в бутылку, Анна-Лена пробормотала:

– Уж и спросить нельзя.

Эстель благодарно погладила обеих женщин по рукам и прошептала:

– Голубушки, не надо из-за меня ссориться. Я для этого слишком стара.

Юлия недовольно кивнула и погладила живот. Анна-Лена погладила бутылку.

– Сколько лет вашим внукам? – спросила она.

– Они подростки, – сказала Эстель.

– Сочувствую, – сказала Анна-Лена.

Эстель слегка улыбнулась. Все, кому довелось пожить в одной квартире с подростками, знают: они поглощены собой, а их родители продираются сквозь ужас жизни – своей собственной и своих подростков. Для Эстель там места нет, она лишь обуза. Они рады слышать ее на том конце провода в ее день рождения, но в оставшееся время считают, что в ее жизни ничего не происходит и во внимании она не нуждается. Эстель стала симпатичной праздничной гирляндой, которую достают два раза в год – на Рождество и на Праздник середины лета. Эстель с трудом подбирала слова, потому что кто-то впервые заинтересовался ее жизнью.

– Нет… я здесь не ради того, чтобы купить квартиру. Мне просто нечего делать. Иногда я хожу на показы из любопытства, чтобы послушать, что говорят люди, о чем мечтают. Больше всего люди мечтают, когда собираются купить квартиру. Понимаете, Кнут умирал медленно. Много лет он лежал в хосписе, а я ведь не могла начать новую жизнь, как будто он уже умер, но он… и не жил. Фактически нет. А я жила на паузе. Каждый день я садилась на автобус и ехала в хоспис, чтобы с ним посидеть. Читала книги. Сначала вслух, потом про себя. Что было, то было. Какое-никакое, а занятие. Без этого человек не может.

Анна-Лена подумала, что так и есть, людям нужен проект.

– Жизнь проходит так быстро. Особенно на работе, – подумала она вслух и тут же смутилась, поняв, что ее слушает Юлия.

– Кем вы работали? – спросила Юлия.

Набрав в легкие воздуха, Анна-Лена ответила – одновременно гордо и неуверенно:

– Аналитиком в промышленном холдинге. Точнее, начальником аналитического отдела, хотя всю жизнь пыталась не быть им.

– Начальником? – переспросила Юлия и тотчас смутилась: в ее голосе слышалось слишком явное удивление.

Анна-Лена это заметила, но совсем не обиделась – она привыкла к такой реакции. В обычных случаях она просто переводила разговор на другую тему, но вино развязало язык, и вместо этого Анна-Лена продолжила думать вслух:

– Да-да, это правда. Я никогда не хотела быть начальником. Ей-богу. Но генеральный директор сказал, что именно поэтому и хочет меня им сделать. Он считал, что руководитель не должен командовать, он должен давать возможность другим исполнять свои обязанности. И я пыталась быть скорее наставником. Я знаю, люди обо мне иного мнения, но наставником я была неплохим. Когда я ушла на пенсию, двое моих подчиненных в благодарственной речи сказали, что долгие годы не понимали, что я – их начальник. Многих это бы задело, но только не меня. Для меня это была похвала. Если ты можешь кому-то помочь так, что человек думает, что справился сам, значит, ты не зря работал.

Юлия улыбнулась:

– Анна-Лена, вы не перестаете нас удивлять.

Казалось, Анна-Лена сочла это самым приятным комплиментом за всю свою жизнь. Но вскоре ее снова охватили стыд и тоска, она закрыла глаза и медленно их открыла.

– Все думают, будто я… когда впервые видят нас с Рогером, думают, будто я остаюсь в тени. На самом деле это не так. У Рогера был шанс стать директором. Но моя работа… моя карьера шла в гору, и он отказался от повышения, чтобы отвозить детей в сад и забирать домой и заниматься всем остальным. Я ездила в командировки, делала карьеру и время от времени думала: все, на следующий год будет его очередь. Но этого не случилось.

Анна-Лена замолчала. Юлия в кои-то веки не знала, что сказать. Эстель не знала, куда девать руки; кончилось тем, что она снова открыла сундук и полезла туда. И выудила оттуда зубочистки и пачку сигарет.

– Надо же! – радостно воскликнула она.

– И кто здесь только живет? – поинтересовалась Юлия.

– Будете, девочки? – предложила Эстель.

– Я не курю, – тотчас выпалила Анна-Лена.

– Я тоже. Точнее, я бросила. Разве что иногда. А ты куришь? – спросила Эстель у Юлии, но тотчас прибавила: – Ах да, конечно, беременные не курят. А в мои времена курили. Ну, во всяком случае, могли затянуться. Значит, ты совсем не куришь?

– Совсем, – терпеливо ответила Юлия.

– Вы, молодежь, знаете, что это может повредить ребенку. Я видела по телевизору детского врача, который рассказывал, что прошлое поколение родителей приходило к нему с вопросом: «Мой ребенок писается, что с ним не так?» Родители нового поколения приходят к тому же врачу с вопросом: «Наш ребенок писается, что не так с нами?» Вы, новое поколение, берете вину на себя.

Юлия оперлась затылком о стенку гардеробной.

– Мы делаем те же ошибки, что вы. Просто другие их версии.

Эстель покрутила в руках пачку сигарет.

– Обычно я курила на балконе, Кнут не любил, когда в доме накурено, к тому же мне нравился вид – дорога, уходящая вдаль к мосту. Вид из этой квартиры. Я его обожала. Но… да… вы, наверное, слышали, что десять лет назад с этого моста прыгнул человек? В газетах писали. И я… я посмотрела, в какое время это произошло, и оказалось, что это случилось ровно после того, как я покурила. Кнут закричал, что по телевизору показывают что-то важное, и я прибежала в квартиру; сигарета осталась дымиться в пепельнице, а тем временем человек взобрался на мост и прыгнул. После этого я перестала курить на балконе.

– Эстель, дорогая, вы не виноваты, что тот человек прыгнул с моста, – утешала Юлия.

– И мост тоже не виноват, – вставила Анна-Лена.

– Что?

– Мост не виноват, что с него прыгают. Прекрасно помню эту историю, Рогер из-за нее очень переживал.

– Он знал этого человека? – спросила Эстель.

– Нет-нет, что вы. Но он многое знал про мост. Понимаете, Рогер инженер, он строит мосты. Конкретно этот мост построил не он, но если ты увлечен строительством мостов, как Рогер, то и судьба чужого моста тебя тоже волнует. По телевизору про тот мост говорили так, будто он был виноват. Рогер из-за этого очень расстроился. Мосты ведь нужны для того, чтобы сближать людей, сказал он.

«Надо же, какая странная и романтичная мысль», – подумала Юлия. Возможно, это, а возможно, тот факт, что Юлия устала и была голодна, сподвигло ее на то, чтобы рассказать:

– Несколько лет назад мы с невестой были в Австралии. Она захотела прыгнуть с моста на тарзанке.

– Твоя невеста? Ру? – кивнула Эстель.

– Нет, моя бывшая невеста.

Это была длинная история. Все истории длинные, если начать их рассказывать с начала. Например, наша история была бы гораздо короче, если бы она касалась только разговора трех женщин в гардеробной. Но в ней рассказывается также о двух полицейских, один из которых поднимался по лестнице.

Глава 58

А снаружи происходило вот что. Прежде чем подняться по лестнице в доме напротив, Джек строго-настрого велел отцу ждать его на месте. И никуда не ходить. Особенно в дом, где произошел захват заложников. «Жди здесь!» – сказал сын.

Но отец, разумеется, его не послушал.

Он взял пиццы, поднялся наверх, в квартиру, поговорил с грабителем и вернулся назад.

Глава 59

Юлия, сидевшая в гардеробной, тотчас пожалела о том, что вспомнила про свою прежнюю невесту, и сказала:

– Когда я встретила Ру, то была помолвлена. Но это долгая история. Забудьте.

– У нас есть время для долгих историй, – заверила ее Эстель, которая выудила из сундука еще одну бутылку с вином.

– Твоя невеста хотела прыгнуть с моста? – возмущенно спросила Анна-Лена.

– Да. Это называется банджи-джампинг. Тебе привязывают к ногам резиновый трос – и прыгаешь.

– Вот бред.

Юлия потерла виски.

– Мне тоже это не нравилось. Она хотела все в жизни попробовать. В этой поездке я поняла, что мы не сможем быть вместе, что для меня это чересчур. Я скучаю по будням, по рутине, а она скучать не любила. Вот я и уехала из Австралии на неделю раньше, сославшись на работу. Тогда я и Ру впервые поцеловались.

Сказав это, Юлия захихикала. То ли от смущения, то ли оттого, что впервые за долгое время вспомнила, как началась их любовь. Так бывает, что, оказавшись в водовороте жизни, забываешь, как все начиналось, а когда рождается ребенок, вдруг кажется невозможным представить, что ты когда-то любил кого-то еще.

– Как вы встретились – ты и Ру? – спросила Эстель. В углах губ у нее блестели капельки вина.

– В первый раз? Она зашла в мой магазин. Я флорист, она хотела купить тюльпаны. Это было за несколько месяцев до того, как я поехала в Австралию. Я особо ничего не подумала, но… она была симпатичной, это любому ясно.

Эстель с воодушевлением кивнула:

– Да, это первое, что я подумала! Она восхитительна! У нее экзотическая красота!

Юлия вздохнула:

– Экзотическая? Потому что у нее волосы другого цвета, чем у нас с вами?

Эстель расстроилась:

– Что, так уже не принято говорить?

Юлия не знала, с чего начать объяснение о том, что ее жена не экзотический фрукт, так что сделала вдох и продолжила:

– Как бы то ни было, она была симпатичная. Очень. Тогда она была еще симпатичнее. Не то чтобы… ой, черт, только ей не говорите… она и сейчас красотка! Ну вот и я это… хотела с ней… это самое. Но я была занята. А она продолжала приходить и покупать тюльпаны. Иногда по нескольку раз в неделю. Она могла меня рассмешить, я хохотала на весь магазин, таких людей не часто встречаешь. Я рассказала об этом маме, и мама сказала: «На одной красоте отношения не построишь. А вот если человек веселый – ой-ой-ой, с таким можно прожить целую вечность».

– Мудрая мама, – сказала Эстель.

– Да.

– Она на пенсии?

– Ага.

– А раньше чем занималась?

– Убирала офисы.

– А папа?

– Бил женщин.

Эстель онемела, а Анна-Лена приняла воинственный вид. Посмотрев на них, Юлия подумала о своей маме: самое прекрасное в ней было то, что она смотрела жизни в глаза и, несмотря на то, чем швырялась в нее эта жизнь, никогда не переставала быть романтиком. Для этого нужно большое сердце.

– Бедная деточка, – прошептала Эстель.

– Подонок, – пробормотала Анна-Лена.

Юлия пожала плечами, как делают рано повзрослевшие дети, стряхивая с себя чувства.

– Мы ушли от него. И он не стал нас искать. Я не то чтобы ненавидела его, мама не позволяла. После всего, что он с ней сделал, она даже не разрешала мне его ненавидеть. Мне всегда хотелось, чтобы она встретила какого-нибудь мужчину, кого-то доброго, кто мог бы ее рассмешить, но мама говорила, что с нее хватит. Но… когда я рассказала про Ру, мама разглядела во мне что-то важное, а я разглядела что-то важное в ней, возможно, это покажется… даже не знаю, как сказать. Она тоже когда-то это переживала и потеряла надежду, понимаете? И я подумала… вот оно, значит, как. То, о чем все говорят. Это и есть настоящее?

Анна-Лена вытерла вино с подбородка.

– А дальше?

Юлия заморгала – сначала быстро, потом медленно.

– Моя невеста осталась в Австралии. А Ру продолжала приходить в магазин. В то утро я говорила с мамой по телефону, и она очень смеялась, когда я сказала, что не понимаю, испытывает ли Ру ко мне что-то вообще. Мама сказала: «Вряд ли человек способен настолько упорно любить тюльпаны!»

Я стала спорить, но мама сказала, что я уже изменила своей невесте, потому что так много думаю о Ру. Она сказала, что Ру стала моим романом в цветах. Я расплакалась. И вот я стою в своем магазине, приходит Ру, и я начинаю смеяться так, что слюни брызгают и попадают ей на лицо. Она тоже засмеялась. Но потом, в отличие от меня, посерьезнела и спросила, не хочу ли я прогуляться и чего-нибудь выпить. Я согласилась, но так нервничала, что на первом же свидании напилась в хлам. Вышла покурить, поругалась с охранником, и обратно меня уже не пустили. Тогда я показала через витрину на Ру и сказала, что она моя девушка. Охранник вошел в бар и передал это ей. Ру вышла на улицу и с того момента стала моей. Я позвонила невесте и расторгла помолвку. Та, по-моему, с тех пор счастлива. А я… черт, я люблю наши, мои и Ру, скучные будни – это нормально? Обожаю с ней ругаться насчет диванов и домашних животных. Она мои будни. Она… мой мир.

– Я тоже люблю скучные будни, – сказала Анна-Лена.

– Твоя мама была права. С тем, кто способен тебя рассмешить, можно прожить всю жизнь, – сказала Эстель, вспоминая английского писателя, который говорил, что нет на земле ничего более заразительного, нежели смех и веселое расположение духа. Потом она вспомнила американскую писательницу, которая говорила, что одиночество – как голод: ты не замечаешь, как ты проголодался, пока не начнешь есть.

Юлия вспомнила, как мама, услышав, что Юлия беременна, посмотрела сначала на живот Юлии, потом на живот Ру и спросила: «Как вы решили, кто из вас будет… метать икру?» Сначала Юлия рассердилась, потом язвительно ответила: «Разыграли “камень, ножницы, бумага”, мам!» Мама посмотрела на нее со сногсшибательной серьезностью и спросила: «Кто выиграл?»

Юлия и сейчас смеялась, когда вспоминала об этом. Она сказала:

– Ру будет замечательной мамой. Она сумеет рассмешить детей, совсем как моя мама, потому что у обеих чувство юмора осталось на уровне десятилетнего возраста.

– Ты тоже будешь замечательной мамой, – заверила ее Эстель.

Юлия моргнула так, что дернулись мешки под глазами.

– Не знаю. Это кажется таким неподъемным, а все родители выглядят такими… веселыми. Они веселятся, и шутят, и говорят, что с детьми нужно играть, а я не люблю играть. Я и в детстве играть не любила. Боюсь, мой ребенок во мне разочаруется. Меня уверяли, все будет по-другому, когда я забеременею, но вообще я детей не очень-то люблю. Надеюсь, это изменится, но, когда я вижу детей своих друзей, мне до сих пор кажется, что от них одни проблемы и у них никудышное чувство юмора.

Тут в разговор вступила Анна-Лена.

– Вовсе не обязательно любить всех детей, – сообщила она четко и деловито. – Достаточно любить одного. А ребенку вовсе не нужны лучшие в мире родители. Если честно, чаще всего им нужен просто шофер.

– Спасибо, – искренне поблагодарила Юлия. – Я очень боюсь, что мой ребенок не будет счастлив. Он унаследует мое отчаяние и неуверенность.

Эстель погладила ее по голове. Не торопясь и с явным удовольствием.

– Вот увидишь, твой ребенок вырастет прекрасным человеком. Не слушай, что тебе говорят всякие дураки.

– Это радует, – улыбнулась Юлия.

Эстель продолжала гладить ее по голове.

– Ты ведь будешь делать все, что можешь, правда? Ты сможешь защитить своего ребенка? Будешь петь ему колыбельные и читать книжки? Обещать, что завтра настанет новый день и все будет хорошо?

– Да.

– Ты ведь воспитаешь ребенка не таким идиотом, который полезет в набитый автобус, не снимая рюкзак?

– Я сделаю все, что могу, – пообещала Юлия.

Эстель вспомнила и другого автора, который почти сто лет назад писал, что наши дети – это не наши дети, они сыновья и дочери жизни со всей ее тоской.

– Значит, ты справишься. Тебе не обязательно должно все время нравиться быть мамой.

Тут снова встряла Анна-Лена:

– Я, например, не люблю какашки. Ладно еще когда дети до года, но потом они какают, как лабрадоры. Взрослые лабрадоры, а не щенки.

– Я поняла, – поспешила кивнуть Юлия, чтобы прервать эту тираду.

– В определенном возрасте какашки меняют свою консистенцию, они становятся как клей, застревают под ногтями, потом пачкаешься по дороге на работу и…

– Спасибо! Спасибо, я все поняла! – перебила Юлия, но Анна-Лена не собиралась сдаваться.

– А самое худшее случается, когда они начинают приводить в дом друзей, и в твоем доме вдруг из туалета кричит очередной пятилетка: «Мне надо вытереть попу!» Какашки своих собственных детей – еще туда-сюда, но чужих…

– СПАСИБО! – опять перебила Юлия.

Анна-Лена поджала губы. Эстель хихикнула.

– Ты будешь хорошей мамой. И ты прекрасная жена, – заверила Эстель, словно угадала худшие опасения Юлии. Та положила ладони на живот и посмотрела на свои ногти.

– Вы думаете? Иногда мне кажется, что я все время ругаюсь на Ру. Хотя люблю ее.

Эстель улыбнулась:

– Она знает. Поверь мне, детка. Она по-прежнему может тебя рассмешить?

– Ага. Еще как.

– Значит, она наверняка знает.

– Вы даже не представляете. Она заставляет меня смеяться все время. Когда мы первый раз… ну, вы понимаете… – улыбнулась Юлия, но тут же осеклась, потому что не могла подобрать приличного слова, которое не покоробило бы двух пожилых женщин.

– Что? – в недоумении спросила Анна-Лена.

Эстель ткнула ее в бок и подмигнула:

– Ну вы понимаете. Когда они в первый раз «ездили в Стокгольм».

– О… – воскликнула Анна-Лена, покраснев с ног до головы.

Но Юлия, казалось, ее не слышала. Ее взгляд блуждал по стенам, в памяти всплыло, как в тот первый раз Ру пошутила в такси, когда они ехали домой. Юлия собралась рассказать как раз про это, но слова вдруг застряли в горле.

– Я… так странно, я совсем об этом забыла. Накануне я стирала белье, и белые простыни висели на двери в спальню и сушились. Когда Ру открыла дверь, простыни упали ей на лицо, и она вздрогнула. Она пыталась сделать вид, что все хорошо, но я почувствовала, как она вся содрогнулась. Я спросила, в чем дело, и сначала она не хотела рассказывать. Она не хотела, чтобы я чувствовала себя виноватой, боясь, что наш роман кончится, не успев начаться. Но я продолжала ныть и уговаривать, а у меня это очень хорошо получается, и мы проговорили всю ночь. Ру рассказала, как ее семья приехала в Швецию. Посреди зимы они пробирались через горы, и у каждого ребенка в руках было по белой простыне, чтобы при звуках вертолета лечь в снег и накрыться, чтобы их не было видно. А родители должны были разбежаться в разные стороны, ведь людям из вертолета было сложнее целиться в движущуюся мишень. Нет, я… Я не знаю, как…

Что-то треснуло в ней, как тонкий лед, покрывающий лужу, – сначала появились тонкие трещинки вокруг глаз, потом резко пошли во все стороны. Воротник почернел. Она вспомнила все, что той ночью рассказала ей Ру о жестокости, на которую способны люди в разгар проклятой войны. И вновь удивилась, как после всего этого Ру смогла вырасти человеком, способным заставить других смеяться. По пути через горы родители рассказали ей, что юмор – это последняя линия сопротивления: пока мы смеемся, мы живы; анекдоты и туалетные шутки – это бунт против безнадежности. Все это рассказала ей Ру в тот первый вечер, и после того разговора Юлия была готова провести с ней вместе все будни своей жизни.

Можно научиться даже жить с ее птицами.

– Роман в цветах, – тихонько сказала Эстель. – Это мне нравится. – Несколько минут она молчала, но потом не утерпела: – У меня тоже был роман! Кнут об этом не знал.

– Да вы что! – задохнулась Анна-Лена, решив, что это уже чересчур.

– Да, знаете ли, это случилось не так давно. Я уже была довольно стара. Кнут никогда не читал. Он считал, что писатели, как музыканты, – ничего не способны добиться в этой жизни. В нашем доме жил один мужчина, сосед, и, когда мы ехали в лифте, у него всегда была книга под мышкой. Как и у меня. Однажды он протянул мне свою и сказал: «Держите, я уже дочитал, а вам непременно надо прочесть». И мы стали меняться книгами. Он читал потрясающие вещи. Это было как… даже не найду слов, боюсь сказать, это было как отправиться в путешествие. Куда угодно. В космос. Так продолжалось довольно долго. Я стала загибать уголки на страницах, которые мне особенно нравились, а он писал небольшие комментарии на полях. Просто отдельные слова. «Прекрасно». «Так и есть». Сила литературы в том, что книга может стать любовным посланием, что можно признаться в своих чувствах, указав на чужие. Однажды летом я открыла книгу, и из нее посыпался песок, и я поняла, что она так понравилась ему, что он не мог ни на минуту от нее оторваться. Иногда страницы были покоробленными, и я понимала, что он плакал. Как-то в лифте я сказала ему об этом, и он ответил, что это знаю о нем только я.

– Тогда вы и… – кивнула Юлия с понимающей улыбкой.

– Нет, нет, нет, я… – пискнула Эстель, словно хотела сказать, что возможно, вероятно, вполне может быть, она и хотела, чтобы это произошло, но ничего такого не случилось. – Никогда и ни за что.

– Почему же? – спросила Юлия.

Эстель улыбнулась, горделиво и одновременно грустно. Улыбаться так позволяет только определенный возраст. И определенным образом прожитая жизнь.

– Потому что танцуешь с тем, с кем пришел на праздник. А я пришла с Кнутом.

– И что же… было потом? – поинтересовалась Анна-Лена.

Эстель дышала не торопясь, настоящих секретов у нее было немного, а может, этот и был единственным.

– Однажды в лифте он дал мне книгу, в которой лежал ключ от его квартиры. Он сказал, что все его близкие живут далеко отсюда, и ему хотелось бы, чтобы у кого-то из подъезда на всякий случай был ключ от его квартиры – «мало ли что». Я ничего не сказала, но у меня появилось чувство, будто, возможно он… хочет. Чтобы что-то произошло.

Эстель улыбнулась. Юлия тоже.

– То есть за все это время вы ни разу…

– Нет-нет-нет. Мы просто обменивались книгами. До тех пор пока несколько лет спустя он не умер. Что-то с сердцем. Его родственники выставили квартиру на продажу, прямо с мебелью. Я пошла туда и притворилась покупательницей. Ходила по дому, по его дому, трогала стол возле мойки, перебирала вешалки. В конце концов я машинально посмотрела на книжную полку. Это так удивительно – как хорошо можно узнать человека через книги, которые он читал. Нам нравились одни и те же голоса, один и тот же способ выражения мыслей и чувств. Я на несколько минут задержалась у полки с книгами, думая о том, кем мы могли бы быть друг для друга, если бы все сложилось иначе, где-то в параллельной вселенной.

– А потом? – прошептала Юлия.

– Потом я пошла домой. Но сохранила ключ от его квартиры. Кнуту я ничего не сказала. Это и был мой роман.

В гардеробной повисла тишина. Наконец Анна-Лена собралась с силами:

– А у меня никогда не было романов. Но однажды я поменяла парикмахера и потом не решалась пройти мимо старой парикмахерской в течение нескольких лет.

Не то чтобы эта история произвела сильное впечатление, совсем нет, но Анне-Лене хотелось не отставать. У нее никогда не было времени на романы – и как только люди все успевают? Это ведь такой стресс, думала Анна-Лена, зачем это надо. Сама она металась между работой и домом, туда-обратно, и вечно угрызалась, потому что она толком ничего не успевала ни там, ни тут. Хорошо, когда у других то же самое. Именно поэтому Анна-Лена была первой, кто сказал вслух:

– По-моему, мы должны попытаться помочь грабительнице.

Юлия посмотрела на Анну-Лену с уважением.

– Да! Я как раз об этом подумала. Наверняка этот захват заложников не входил в ее планы, – кивнула Юлия.

– Только я совершенно не представляю, как ей помочь, – сказала Анна-Лена.

– Да уж, полиция оцепила здание, бежать ей, к сожалению, некуда, – вздохнула Юлия.

Эстель выпила вина. Покрутила в руках пачку сигарет – при беременных курить нельзя, ни в коем случае, по крайней мере до тех пор, пока не опьянеешь настолько, что с чистой совестью сможешь сказать, что была пьяна настолько, что никаких беременных поблизости не заметила.

– Может быть, ей при… пере… одеться? – вдруг осенило Эстель, у которой уже немного заплетался язык.

Юлия недоверчиво покачала головой.

– Что? Кому переодеться?

– Грабительнице, – сказала Эстель, сделав новый глоток.

– В кого?

Эстель пожала плечами:

– В риелтора.

– В риелтора?

Эстель кивнула.

– Разве риелтор был в квартире, когда мы пришли?

– Нет… я только сейчас поняла.

Эстель снова пригубила бутылку. И снова кивнула:

– Но, по-моему, все полицейские поверят, что на показе квартиры присутствовал риелтор. Так что…

Юлия уставилась на нее. И расхохоталась.

– Если она притворится, что сдалась, и выпустит нас из квартиры, то может притвориться риелтором и выйти вместе с нами! Эстель, вы гений!

– Благодарю, – сказала Эстель и, зажмурив один глаз, заглянула в бутылку, пытаясь прикинуть, сколько там остается и когда можно будет закурить с чистой совестью.

Юлия с трудом поднялась, спустилась со стремянки и поспешила к двери, чтобы позвать Ру и рассказать ей об их новом плане; но только она собралась открывать дверь, как снаружи постучали. Не слишком громко, но так, что все три женщины вздрогнули, как если бы на них вдруг посыпались щенки вперемешку с бенгальскими огнями. Юлия приоткрыла дверь и увидела на пороге Кролика, смущенного до такой степени, на которую он только был способен.

– Извините. Не хотел вам мешать. Но мне велели надеть брюки.

– Ваши брюки здесь? – спросила Юлия.

Кролик почесал шею.

– Нет-нет, я оставил их в ванной перед началом показа. Но потом я мыл руки и забрызгал их. И вдруг я увидел на краю раковины ароматическую свечу. Я подумал, а не посушить ли мне брюки свечой. И тогда… тогда… я, так сказать, нечаянно поджег их. Мне пришлось тушить брюки водой, и они снова намокли. А потом начался показ, я услышал ваши голоса, крик грабителя, и у меня уже не было времени, чтобы… да, это долгая история, короче говоря, мои брюки так и не высохли. Вот я и подумал…

Кроличья голова качнулась в сторону костюмов, висящих на вешалках, в том смысле, что он имел в виду позаимствовать один из них. Кроличье ухо задело Юлию, она попятилась, что Кролик воспринял как приглашение и вошел в гардеробную.

– Вот оно что, ну входите, чего уж там… – буркнула Юлия.

Кролик с любопытством огляделся вокруг.

– А тут у вас уютно! – заметил он.

Анна-Лена скрылась за пиджаками, чтобы утереть слезы. Эстель закурила сигарету, потому что решила, что теперь уже как бы один черт. Когда Анна-Лена бросила на нее осуждающий взгляд, Эстель сказала:

– Да ладно, здесь дует из вентиляции!

Голова Кролика слегка качнулась, он спросил:

– Из какой вентиляции?

Эстель кашлянула – то ли от дыма, то ли от вопроса Кролика.

– Я имею в виду… похоже, здесь есть вентиляция, хотя, возможно, мне показалось. Откуда-то сверху дует!

– Вы серьезно? – удивилась Юлия.

Эстель снова кашлянула. И замолчала. Но теперь кашель раздался откуда-то сверху.

Все переглянулись: Кролик посмотрел на женщин – мягко говоря, разномастное сборище, засевшее в гардеробной во время показа квартиры, прерванного грабителем. В этом городе и не такое случалось, впрочем, такое здесь точно впервые. Эстель успела подумать, что, если бы сейчас в гардеробную вошел Кнут, он бы громко захохотал и забрызгал бы яйцом все вокруг – как она его за это любила. Откуда-то сверху снова послышался кашель – такой, когда человек пытается его сдержать, отчего он делается только сильнее. Точно в кинозале.

Юлия поставила лестницу в самый темный угол гардеробной. Эстель встала с сундука, Анна-Лена помогла Кролику залезть наверх. Он нажал на люк в потолке, и тот подался. Наверху имелся небольшой тесный чердак.

Там сидела риелторша.

Глава 60

А тем временем в полицейском участке Джек орал так, что почти потерял голос.

– Скажите правду! Зачем вам понадобился салют? Где настоящий риелтор? И СУЩЕСТВУЕТ ЛИ ОН ВООБЩЕ?

Риелтор в пиджаке, мятом, как морда бульдога, после стольких часов, проведенных в тесной каморке над гардеробной, снова и снова пыталась объяснить ситуацию. Но если наше прошлое и интернет чему-нибудь нас научили, так это тому, что правота никому и никогда не помогает выиграть спор. Риелтор не могла доказать, что она не грабитель, поскольку для этого требовалось предъявить настоящего грабителя, а риелтор не имела об этом ни малейшего понятия. Джек отказывался верить, что риелтор – это риелтор, ведь это бы означало, что главное он упустил, что, в свою очередь, указывало бы на его не самые блестящие мыслительные способности, а к такому выводу Джек был не готов.

Джим, просидевший молча на протяжении всего допроса, если можно назвать допросом непрерывные вопли Джека, осторожно положил руку сыну на плечо и сказал:

– Пора сделать паузу, сынок.

Джек вперился в него взглядом:

– Нас обвели вокруг пальца, папа, ты что, не видишь? Ты пошел наверх со своими пиццами и позволил ей себя обмануть!!

Обиженный Джим сразу сник.

– Давай сделаем паузу? Хотя бы ненадолго. Выпьем чашечку кофе… глоток воды…

– Только после того, как я выясню, что, черт побери, происходит! – рявкнул Джек.

Сразу скажем: это ему не удалось.

Глава 61

Когда Джек, попрощавшись с переговорщиком, сбежал по лестнице и ринулся к дому напротив, оттуда как раз вышел Джим. Джек, разумеется, был вне себя, оттого что Джим его не послушался, а Джим пытался его успокоить:

– Не волнуйся, сынок. Все хорошо. Никакой бомбы на лестнице нет, это всего лишь рождественская гирлянда.

– Без тебя знаю!!! Почему ты пошел в дом?!!

– Потому что знал: ты никогда мне этого не позволишь. Я говорил с грабителем.

– Естественно, я бы никогда не… что?

– Я говорил с грабителем.

И Джим выложил в точности, как было дело. Вернее, в присущей ему точности. Поскольку Джим, как говорила его жена, из тех, кто, рассказывая анекдот, начинает с финала, а потом вдруг восклицает: «Нет, погоди, дорогая, перед этим было что-то еще!» – а потом пытается начать сначала и все окончательно переврет. Джим никогда не помнил, чем кончился фильм, поэтому мог смотреть его бесчисленное количество раз и всегда заново удивляться, кто оказался убийцей. Он никогда не блистал в настольных играх или в их любимой телевикторине «Верный след», где знаменитости едут на поезде в разных купе, и по мелким наводкам надо угадать, куда именно. Его сын и жена наперебой предлагали правильные ответы, а он называл с дивана то испанские города, то норвежские рыбацкие деревушки, когда маршрут пролегал по явной Африке. А в конце всегда ликовал: «Я так и знал!» – на что Джек сердито фыркал: «Ты не знал, а говорил наугад!» А она? Она просто смеялась. Джиму так этого не хватало. Не важно, с ним или над ним, – лишь бы она смеялась!

Так что Джим решил не упускать шанса и пошел в дом, пока Джек не видит его, потому что знал: на его месте жена поступила бы так же. Он почувствовал себя круглым дураком, когда дошел до коробки с проводками и обнаружил, что это рождественская гирлянда. Но жена бы на его месте просто посмеялась. И он поднялся наверх.

На верхнем этаже было две квартиры. Заложники находились в той, что слева, а в той, что справа, раньше жила молодая пара, которая не могла договориться о кинзе и соковыжималке и которой Джим вынужден был позвонить (теперь он знал об их разводе во всех подробностях, которые хотел забыть, но не тут-то было). На всякий случай он заглянул в щель для почты, но внутри было темно, а куча газет на полу говорила о том, что дома давно никого не было. Только после этого Джим позвонил в квартиру напротив.

Ему долго никто не открывал, хотя он продолжал звонить. Наконец Джим понял, что звонок не работает, и постучал. Стучать тоже пришлось долго, но наконец дверь приоткрылась и в тонкую щель стало видно человека в костюме с балаклавой на голове. Сначала он посмотрел на пиццу, потом на Джима.

– У меня нет наличных, – сказал человек.

– Ничего страшного, – ответил Джим, протянув пиццы.

Человек в балаклаве подозрительно посмотрел на него:

– Вы коп?

– Нет.

– Не врите.

Джим заметил, что мужчина все время меняет выговор, как будто никак не может выбрать. Определить его рост тоже не удавалась, потому что дверь была только чуть-чуть приоткрыта.

– Почему вы решили, что я полицейский? – на голубом глазу удивился Джим.

– Потому что больше никто не доставляет пиццу бесплатно.

Отпираться было бессмысленно, и Джим сказал:

– Вы правы. Я полицейский. Но я один, и я безоружен. Есть ли внутри пострадавшие?

– Нет. Во всяком случае, они страдают не больше, чем страдали до того, как сюда пришли.

Джим дружелюбно кивнул:

– Мои коллеги внизу очень нервничают, что вы до сих пор не выставили никаких условий.

Человек в балаклаве был озадачен:

– А как же пицца?

– Я имею в виду условий освобождения заложников. Мы не хотим, чтобы кто-то пострадал.

Человек принял пиццы, поднял палец (указательный, а не тот, что вы подумали) и сказал:

– Минуточку!

Он закрыл дверь. Прошла одна минута, еще одна, и только Джим хотел вновь постучать в дверь, как та вновь приоткрылась на пару сантиметров. Человек в балаклаве сказал:

– Салют.

– Простите, не понял.

– Я хочу салют, который будет видно с балкона. После этого я всех отпущу.

– Вы серьезно?

– Это должен быть не какой-нибудь жалкий пшик, не пытайтесь меня обмануть! Я хочу настоящий салют! Хочу разноцветный дождь и цирк с конями!

– И потом вы отпустите заложников?

– Да.

– Это ваше единственное требование?

– Ага.

После этого Джим спустился по лестнице, вышел на улицу, где его дожидался Джек, и все ему рассказал.

Как мы уже говорили, Джим не самый умелый рассказчик. А точнее, совсем никудышный. Возможно, он упустил некоторые подробности.

Глава 62

Рогер был прав, когда, посмотрев на план, предположил, что когда-то давно весь верхний этаж дома был одной большой квартирой. Со временем, когда провели лифт, этаж перестроили, чтобы выставить на продажу сразу две квартиры, что способствовало креативным решениям проектировщиков: среди прочего между гостиными двух квартир появилась двойная стена, а главное – заброшенное вентиляционное отверстие оказалось точно над гардеробной. Его давно перестали использовать, и однажды оно, словно забытый всеми престарелый родственник, дало о себе знать. Здание было старое, термоизоляция чердака – никудышная, так что зимой холодный воздух проникал оттуда в квартиру через гардеробную. Но почувствовать сквозняк можно было только сидя на полном вина сундуке в самой ее глубине. Неплохое место для тех, кто время от времени тайком покуривает; в остальном вентиляция не использовалась. Впервые она понадобилась, когда риелторша обнаружила, что в гардеробной есть достаточно большой лаз для не слишком большого риелтора, куда можно забраться и спрятаться от вооруженного грабителя.

Лаз был ровно такой ширины, чтобы ей в него пролезть, так что, когда туда втиснулся Леннарт, он застрял так основательно, что, дернувшись, заодно сумел наконец высвободиться из кроличьей головы. Он кубарем скатился со стремянки и шмякнулся на пол. Риелторша, в ужасе увернувшись от кроличьей головы, посмотрела вниз, не убился ли он насмерть, потеряла равновесие и полетела вверх тормашками, приземлившись прямо на Леннарта. Образовалась куча-мала, Анна-Лена попыталась выдернуть из-под нее свою ногу и тоже грохнулась. Лестница качнулась, ударила по крышке люка, и тот захлопнулся. Кроличья голова так и осталась на чердаке.

Услышав грохот, Рогер, Ру и грабитель прибежали узнать, что случилось. Риелтор, Леннарт и Анна-Лена пытались выкарабкаться из завала и выпутать друг из-под друга застрявшие конечности, а это не проще, чем распутывать проводки рождественской гирлянды, после того как поругался с женой из-за борделей и запихивать все в коробку, думая: «Разберусь с этим барахлом через год».

С горем пополам поднявшись на ноги, все в ужасе уставились на трусы Леннарта. Тот был в полном недоумении, пока Анна-Лена не завопила:

– Ты весь в крови!!

Освобожденный из кроличьей головы Леннарт по привычке как следует нагнулся и обнаружил, что с трусов капает кровь.

– О боже! – ахнул он, запустил пятерню в трусы и извлек оттуда маленький капающий пакетик, похожий на те следы аварии на дороге, проезжая мимо которых с ребенком, отвлекаешь его и увеличиваешь скорость. Он поскакал в туалет, но споткнулся об ковер, растянулся во весь рост, и содержимое пакета разлилось на пол.

– Какого… – рявкнул Рогер.

Но Леннарт быстро его перебил:

– Не волнуйтесь! Это бутафорская кровь! У меня в трусах был припрятан мешочек – иногда требуются дополнительные спецэффекты для пакета услуг «какающий кролик», чтобы как следует отпугнуть конкурентов.

– Я такого не заказывала! – строго сказала Анна-Лена.

– Да-да, это бонус, – с трудом поднимаясь на ноги, ответил Леннарт.

– Наденьте брюки! – потребовала Юлия.

– Действительно, – прибавила Анна-Лена.

Леннарт послушно двинулся в гардеробную. Когда он вернулся назад, Зара как раз вышла с балкона. Она впервые увидела его в брюках и без кроличьей головы. Нельзя не признать, так он выглядел гораздо лучше. И больше не вызывал ненависти.

Собравшиеся рассматривали лужу крови на ковре и паркете, не зная, что делать.

– Красивый цвет, – сделала заход Ру.

– Выглядит современно! – кивнула Эстель, потому что недавно слышала по радио, что убийство стало горячей темой для поп-культуры.

Рогер тем временем, как обычно, страдал от дефицита информации, поэтому обратился к риелтору с вопросом:

– Какого черта вы делали все это время?

Риелтор смущенно поправила мятый пиджак, который был ей велик.

– Ну понимаете, когда начался показ, я была в гардеробной.

– Почему?

– Я волновалась. Я всегда волнуюсь перед большими показами, поэтому на пару минут запираюсь в туалете и даю себе установку. Ну, вы знаете, что-то вроде того: «Ты справишься! Ты сильная и независимая, и эту квартиру продашь именно ты!» Но туалет был занят, и я пошла в гардеробную. И тут я услышала… – Она учтиво и не без испуга указала на женщину, стоявшую посреди гостиной с балаклавой в одной руке и с пистолетом в другой.

Тут на помощь пришла Эстель:

– Вы не смотрите, что она грабитель, она совсем не опасна! Она взяла нас в заложники, но не тронула. А скоро приедет пицца!

Женщина-грабитель виновато кивнула:

– Простите. Не беспокойтесь, это не настоящий пистолет.

Облегченно вздохнув, риелторша продолжила:

– Стою я, значит, в гардеробной и слышу, как кто-то кричит: «Караул, грабят!» – вот я и среагировала инстинктивно.

– Что значит «инстинктивно»? – строго спросил Рогер.

Риелтор стряхнула рукой пыль с пиджака.

– На следующей неделе у меня много важных показов. Агентство недвижимости «Респект» берет на себя ответственность за своих клиентов. Поэтому я подумала, что мне нельзя умирать. Это было бы безответственно. И тогда я увидела в потолке дверцу. Я вскарабкалась и спряталась там.

– И сидели там все это время? – спросил Рогер.

Риелтор кивнула – так, что у нее хрустнула спина.

– Я хотела вылезти на крышу, но ничего не вышло. – И вдруг, словно вспомнив что-то важное, всплеснула руками: – Что-то я совсем заболталась, друзья. Первым делом хочу выразить вам свой респект! Я очень рада, что столько людей собралось на наш показ. Может быть, кто-то уже готов сделать предложение?

Но похоже, этот заход никому не пришелся по вкусу. Тогда риелтор оживленно развела руками:

– Хотите осмотреться? Нет проблем! Сегодня у меня это последний показ, так что не торопитесь!

Рогер прищурился:

– Почему вы вообще устроили показ за день до Нового года? Никогда о таком не слышал. А я, поверьте, не первый год этим занимаюсь.

Риелтор посмотрела на него так бодро, как только может смотреть риелтор, выпущенный на волю после долгого заточения.

– Таково было пожелание заказчика, а для меня это значения не имеет, потому что в агентстве «Респект» все дни рабочие!

Все, кроме Эстель, закатили глаза. Она встряхнулась и спросила:

– Отчего здесь так холодно?

– Да, холод такой, что у Рогера деньги на карточке заморозились! – пошутила Ру, чтобы разрядить обстановку, но тотчас пожалела, потому что Рогер шутке не засмеялся.

У Юлии к тому времени болело уже всё, и ее терпение лопнуло. Она растолкала локтями собравшихся, подошла к балкону и захлопнула дверь. Затем направилась к камину и стала складывать в нем дрова.

– Пока ждем пиццу, можем разжечь камин.

Женщина так и стояла посреди гостиной с бесполезным уже пистолетом. Она посмотрела на заложников, которых стало на одного больше, и прикинула, насколько это увеличит срок ее заключения.

– Не надо дожидаться пиццы, – вздохнула она. – Можете идти. Я сдамся полиции, пусть делают что хотят. Сначала идите вы, а потом я, чтобы никто не пострадал. Я вовсе не собиралась… брать заложников. Мне нужны были только деньги на оплату аренды квартиры, чтобы адвокат моего бывшего мужа не отобрал у меня моих девочек. Это было… в общем, простите меня. Я идиотка. Вы такого не заслужили. Простите!

Из глаз у нее хлынули слезы – женщина перестала сдерживаться. И сразу сделалась такой маленькой. Возможно, поэтому каждый из бывших в квартире задумался обо всем том, что произошло за день, и чем это для них стало. И вдруг все заговорили одновременно, перебивая друг друга.

– Детка, но ты не можешь просто взять и… – начала Эстель.

– Вы ведь никому не причинили вреда! – подхватила Анна-Лена.

– Мы что-нибудь придумаем, – кивнула Юлия.

– Мы поможем вам бежать, – предложил Леннарт.

– Прежде чем вы нас отпустите, надо собрать всю информацию и хорошенько подумать! – отметил Рогер.

– Я не получила пока ни одного предложения, – попеняла риелтор.

– Можем мы хотя бы дождаться, пока принесут пиццу? – встряла Ру.

– Да, давайте не будем решать на голодный желудок? – поддержала ее Эстель. – По-моему, это замечательно, что мы все здесь встретились! И это твоя заслуга!

– Уверена, что полицейские вас не застрелят! – утешала Анна-Лена. – По крайней мере, не насмерть!

– Давайте мы хотя бы выйдем вместе с вами! – предложила Юлия. – Они же не будут стрелять во всех.

– Здесь должен быть какой-то запасной выход, предположил Леннарт. – Если можно тайком прокрасться на показ, значит, как-то можно и выбраться отсюда.

– Давайте сядем и разработаем план, – потребовал Рогер.

– И сделаем предложения на квартиру! – намекнула риелтор.

– И съедим пиццу! – добавила Ру.

Женщина с пистолетом подолгу смотрела на каждого из присутствовавших. Затем благодарно прошептала:

– Заложники из вас никакие.

– Помоги мне накрыть на стол! – попросила ее Эстель, дернув за руку.

Женщина не сопротивлялась, она последовала за Эстель на кухню и вернулась в гостиную с тарелками и стаканами. Юлия подкладывала дрова в камин. Зара после недолгой внутренней борьбы протянула Юлии зажигалку, хотя та ее об этом не просила.

Рогер стоял у камина, не зная, как бы проявить собственную значимость, и в конце концов он спросил у Юлии:

– Ты хоть знаешь, как это делается?

Юлия свирепо зыркнула на него и собралась сообщить, что мама вообще-то учила ее разводить огонь, причем сообщить это таким убедительным образом, чтоб Рогер задумался, не сожгли ли они на этом огне своего чертова папашу. Но позади был длинный день, прозвучало много сокровенных историй, так что думать друг о друге плохо уже не получалось, поэтому Юлия поступила великодушно.

– Нет, – сказала она. – Покажете мне, что надо делать?

Рогер неторопливо кивнул, сел на корточки и потыкал дрова.

– Мы могли бы… я думаю, возможно, мы могли бы… сделать это вместе, – пробормотал он.

Юлия, сглотнув, кивнула:

– С удовольствием.

– Спасибо, – тихо сказал Рогер.

И показал Юлии, как разжигать дрова.

– Разве должно быть столько дыма? – удивилась Юлия.

– С дровами что-то не то, – крякнул Рогер.

– Вы так думаете?

– Говорю тебе, с этими чертовыми дровами явно что-то не то!

– А заслонку вы открыли?

– Конечно, открыл, черт побери!

Тут Юлия открыла заслонку. Рогер тихо ругнулся, она засмеялась. Он тоже. Они посмотрели друг на друга, но дым ел глаза, и по щекам лились слезы. Юлия снова покосилась на Рогера.

– А ваша жена очень приятная женщина, – сказала она.

– Твоя тоже ничего, – ответил он.

Они вместе помешали дрова.

– Если вы с Анной-Леной так хотите эту квартиру, то… – начала Юлия, но Рогер ее перебил:

– Нет-нет. Это хорошая квартира для семьи с ребенком. Ты и Ру должны ее купить.

– По-моему, Ру она не нравится, – вздохнула Юлия. – Она всегда найдет к чему придраться.

Рогер еще усерднее помешал дрова.

– Просто она боится, что не сможет как следует заботиться о тебе и ребенке. Скажи ей, что это глупости. Она боится, что не сможет закрепить плинтуса, а ты скажи ей, что, черт побери, всем когда-то приходится закреплять плинтус в первый раз. Всему можно научиться!

Юлия терпеливо слушала, глядя в камин. Рогер тоже посмотрел на огонь. Дрова, угольки, дым.

– Рогер, можно вам кое-что сказать? – прошептала она немного погодя.

– Угу.

– Вам не надо ничего доказывать Анне-Лене. И никому другому не надо. Вы значительный человек, сами по себе.

Они поковыряли горящие головешки. Оба молчали. Черт побери, и откуда только взялось столько дыма – все глаза разъело.

Раздался стук в дверь. Полицейский на лестнице наконец понял, что звонок не работает.

Глава 63

– Я открою, – предложила женщина с пистолетом.

– Нет! Вдруг это полиция! – воскликнула Ру.

– Это всего лишь разносчик пиццы, – робко сказала женщина.

– Вы с ума сошли? Полиция никогда не пустит разносчика пиццы в квартиру, где держат заложников! – возразила Ру. – Вы же вооружены и опасны!

– Я не опасна, – обиженно прошептала женщина.

– Не хотела вас обидеть, – извинилась Ру.

Рогер, сидевший возле камина, который дымил уже значительно меньше, поднялся и взмахнул поленом, словно оно было продолжением его руки.

– Ру права. Если вы откроете дверь, они вас убьют. Им открою я!

– Да, пусть Рогер откроет! – поторопилась с ответом Юлия, несколько смутив этим Рогера. – Кто знает, может, мы еще придумаем, как тебе убежать, а тогда надо, чтобы полиция не догадалась, что ты женщина. Все думают, что грабитель – это мужчина.

– Почему? – удивился Рогер.

– Потому что женщины обычно не такие чокнутые, – вовремя пришла на помощь Зара.

Женщина с пистолетом вздохнула. А Анна-Лена сделала крошечный шажок к середине гостиной и прошептала:

– Рогер, миленький, пожалуйста, не надо. Вдруг они будут стрелять?

Рогер, которому в глаза тотчас попал дым, успевший, по правде говоря, выветриться, не сказал ничего. Зато вперед выступил Леннарт:

– Была не была! Я открою! Давайте мне шапку, я притворюсь грабителем. Я ведь актер, играл в «Купце из Венеции» в местном театре.

– А разве она называется не «Венецианский купец»?

– Правда?

– О, я люблю эту пьесу, помню одну прекрасную цитату оттуда! Про свет! – воодушевленно произнесла Эстель, но цитаты так и не вспомнила.

– Господи боже мой, прекратите трепаться и сосредоточьтесь! – рявкнула Юлия, потому что в дверь снова постучали.

Леннарт кивнул и протянул руку.

– Дайте мне шапку и пистолет.

– Нет, мне, пойду я! – упрямо проворчал Рогер.

Мужчины двинулись друг на друга, выпятив грудь. Рогер уже хотел съездить Леннарту по физиономии – теперь, когда на нем наконец больше не было кроличьей головы. Но Леннарт понял, какую боль причинило Рогеру все происшедшее, и, прежде чем тот сжал кулаки, сказал:

– Не сердитесь на свою жену, Рогер! Это все я виноват.

Рогер по-прежнему был настроен воинственно, но его злость дала трещину, и туда уже проник воздух.

– Я… – буркнул он, не глядя на Анну-Лену.

– Милый, пожалуйста, – прошептала Анна-Лена.

Рогер решился поднять взгляд, но не выше ее дрожащего подбородка. И сделал шаг назад. Это был бы прекрасный и трогательный момент, если бы Рогер сдержался и не проворчал:

– Как бы то ни было, Леннарт, я надеюсь, они максимум прострелят вам ногу.

Впрочем, прозвучало это довольно любезно.

И тут Эстель наконец вспомнила цитату из «Венецианского купца»: «Свет в окнах у меня. Как далеко свеча бросает луч! Так светят добрые дела в злом мире»[3].

Эстель вспомнила и другую цитату, о том, как печаль поглотила разум, но она не стала произносить ее вслух, потому что не хотела портить общее настроение. Женщина с пистолетом посмотрела на маленькую старушку.

– Извините, я только сейчас вспомнила, что вы ждали своего мужа, – кажется, его зовут Кнут? Он искал, где припарковаться, пока я… наверное, он очень за вас беспокоится! – женщину с пистолетом явно мучила совесть.

Эстель погладила ее по руке:

– Нет-нет, не волнуйся, все в порядке. Кнут умер.

Женщина побелела.

– Пока вы были здесь? Умер, пока вы были здесь… господи…

Эстель покачала головой.

– Нет-нет-нет. Он умер давно. Деточка, мир не вертится вокруг тебя одной.

– Я… – проговорила женщина.

Эстель снова погладила ее.

– Я сказала, что Кнут ищет, где бы припарковаться, потому что мне было одиноко. Гораздо приятнее притвориться, что он вот-вот придет. Особенно накануне Нового года, он так любил этот праздник. Мы стояли перед кухонным окном и смотрели салют. Да… прежде мы, конечно, смотрели салют с балкона… но я не могла заставить себя выйти на балкон после одного происшествия на мосту десять лет назад. Это долгая история. Так вот, стояли мы, значит, у окна и смотрели салют и… странные вещи всплывают в памяти. Мне этого больше всего не хватает. Кнут обожал салют – наверное, поэтому на Новый год мне особенно одиноко. Я просто чокнутая старушка.

Остальные молча слушали. Это мог бы быть прекрасный и трогательный момент, если бы в другом конце комнаты не прокашлялась Зара:

– Люди думают, будто пик самоубийств приходится на Рождество. На самом деле это не так. Гораздо больше их приходится на Новый год.

Это немного испортило общее настроение. Не без того.

Леннарт посмотрел на Рогера. Рогер на женщину с пистолетом. Та на них обоих. Затем она кивнула так, будто приняла решение. Когда входная дверь наконец открылась, на пороге стоял полицейский Джим. Через несколько минут он уже спустился по лестнице и доложил обстановку Джеку.

Глава 64

Громко топая, Джек вышел из комнаты для допросов вне себя от возмущения. Перепуганная насмерть риелторша так и осталась сидеть, глядя в дверной проем, как молодой полицейский ходит туда-сюда по коридору. Она с надеждой посмотрела на старого полицейского, который с несчастным видом стоял рядом. Джим не знал, куда девать руки и куда девать самого себя, поэтому протянул ей стакан воды. Стакан трясся мелкой дрожью, несмотря на то что риелторша вцепилась в него обеими руками.

– Вы должны мне поверить, я не грабитель… – заверила она.

Джим покосился на коридор, по которому маршировал Джек, время от времени стуча кулаками в стену. Затем кивнул риелтору, немного поколебался и кивнул еще раз, наконец, положил руку ей на плечо и сказал:

– Я знаю.

Риелторша удивилась. Джим смутился.

Старый полицейский, еще никогда не чувствовавший себя таким старым, поднял руку и покрутил обручальное кольцо на пальце. Давняя привычка, слабое утешение. Он всегда считал, что самое трудное в смерти – это грамматика. Он до сих пор говорит о жене в настоящем времени, Джек почти никогда не поправляет его, потому что у всякого хорошего сына есть сердце. Разве что скажет раз в год: «Пап, не пора ли снять кольцо?» Папа всегда кивает, словно просто забыл, крутит кольцо на пальце, будто пытается снять, и бормочет:

– Да-да, конечно.

Но так и не снимает.

Самое трудное в смерти – это грамматика, точнее – время глагола: она не будет сердиться, что он купил новый диван, не спросив ее. Она не будет. Она не приедет домой. Ее больше нет. Она рассердилась в тот раз, когда Джим купил новый диван, не спросив ее; знали бы вы, как она разозлилась. Она колесила по миру, по местам, где царил полный хаос, но когда она возвращалась домой, все должно было быть как прежде, иначе она страшно обижалась. Это была лишь одна из ее безумных привычек. Она использовала хрустящий жареный лук вместо мюсли и поливала попкорн соусом беарнез, а тому, кто при ней зевал, тотчас совала в рот палец, чтобы успеть его вытащить, пока рот не закрылся. Иногда она насыпала мюсли в ботинки Джима, иногда подкладывала кусочки вареного яйца и анчоусы в карманы Джека – она не могла отказать себе в удовольствии полюбоваться на выражение их лиц, когда они это обнаруживали. Этого особенно не хватает. Она любила розыгрыши. Время прошедшее, время настоящее. Она была женой Джима. Мамы у Джека больше нет.

Грамматика. Вот что самое трудное, думал Джим. Как бы ему хотелось, чтобы его сын с этим справился лучше его: все решил, всех спас. Но пока ничего не получалось.

Джим вышел в коридор и закрыл дверь. Посмотрел на Джека. Они остались вдвоем, их никто не услышит. Сын повернулся к нему. Он был в отчаянии.

– Пап, все указывает на то, что грабитель – риелтор… Ну как так… – только и смог сказать Джек, с каждым словом становясь все менее убедительным.

Джим медленно покачал головой:

– Нет, сынок. Это не она. Настоящей преступницы не было в квартире, когда мы туда вошли, в этом ты прав. Но и вместе с заложниками она не вышла.

Джек яростно осматривался вокруг. Он сжал кулаки, прикидывая, что бы ими ударить.

– Откуда ты знаешь, пап? Откуда ты, черт побери, знаешь? – крикнул он так, будто кричал с берега в открытое море.

Джим моргнул, словно пытался остановить подступающий прилив.

– Потому что я не сказал тебе правду, сынок.

И выложил, как все было.

Глава 65

Всех свидетелей по делу о захвате заложников отпустили одновременно. История закончилась так же внезапно, как началась. Они собрали свои вещи и вышли на улицу по маленькой лестнице через черный ход. Когда дверь за ними закрылась, они с удивлением посмотрели друг на друга: риелтор, Зара, Леннарт, Анна-Лена, Рогер, Ру, Юлия и Эстель.

– Что вам говорили полицейские? – немедленно спросил Рогер у остальных.

– Задавали массу вопросов, но мы с Юллан косили под дурочек, – гордо ответила Ру.

– Молодцы, – похвалила Зара.

– Кто-нибудь из полицейских сказал вам что-нибудь подозрительное? – допытывался Рогер.

Все покачали головами. Молодой полицейский только что прошел по всем комнатам и объявил свидетелям, что они свободны и он сожалеет, что им пришлось так много времени провести в участке. Единственное, на чем он настаивал, – это то, что они должны выйти через черный ход, чтобы не сталкиваться с журналистами, ждавшими перед зданием.

И вот вся компания, нервно переглядываясь, стояла у черного хода. Наконец Анна-Лена произнесла вслух то, о чем все думали:

– С ней… все в порядке? Когда мы выходили из квартиры, я увидела полицейского, который стоял на лестнице, – тот, что постарше, – и я подумала: «Как она теперь переберется в другую квартиру?»

– Да! А когда полицейские рассказали мне, что пистолет был настоящим и после того, как мы вышли, раздался выстрел, я подумала… ох… – кивнула риелтор, не решившись закончить мысль.

– Кто поможет ей выбраться, если не мы? – вопрошал Рогер.

Никто не ответил, но Эстель посмотрела на свой телефон, прочитала сообщение и молча кивнула. С облегчением улыбнулась:

– Она пишет, что все в порядке.

Анна-Лена тоже улыбнулась:

– Передайте ей привет от нас.

Эстель пообещала, что передаст.

Вслед за ними с черного хода вышла одинокая двадцатилетняя девушка. На вид очень самоуверенная, но ее выдавал взгляд, который метался вокруг, словно она не могла решить, куда ей идти и с кем.

– Ты в порядке, дружочек? – спросила Эстель.

– Что? Вы вообще о чем? – прошипела Лондон.

Юлия рассматривала бейдж на ее блузке – Лондон так и не сняла ее, когда ехала с работы на допрос.

– Это ты сидела на кассе, когда в банк ворвался грабитель?

Лондон неуверенно кивнула.

– Милая моя, ты, наверное, очень перепугалась? – спросила Эстель.

Лондон машинально кивнула:

– Нет… Не сразу. Потом. Когда я… понимаете, я испугалась, только когда поняла, что пистолет был настоящий.

Все понимающе кивнули. Ру засунула руки под пальто в карманы платья, мотнула головой в сторону кафе на другом конце улицы и предложила:

– Хочешь кофе?

Лондон собралась уже было соврать, что, мол, спасибо, дорогуша, у меня свои планы, мне есть куда пойти, завтра вообще-то Новый год. Но вместо этого сказала:

– Я не пью кофе.

– Мы возьмем тебе что-нибудь другое, – пообещала Ру.

Это было очень мило с ее стороны, и Лондон медленно кивнула. Ру стала ее первым другом за долгое время. А возможно, и за всю жизнь.

– Без меня не ходи, – попросила Юлия.

– Чего это? Боишься, что меня ограбят, если пойду одна? – ухмыльнулась Ру.

Юлия не смеялась. Тогда Ру прокашлялась и тихо сказала:

– Все, поняла, больше на эту тему не шутим.

Когда они перешли через улицу, Лондон шепнула ей:

– Это была несмешная шутка.

– А ты, случайно, не из полиции юмора? – буркнула Ру.

– Любимая! Если тебя застрелят, я раздам всех твоих птиц! – крикнула им вслед Юлия.

– А вот это смешно, – улыбнулась Лондон, которая очень давно не смеялась. А может, и никогда.

Несколько дней спустя ей придет письмо с извинениями от женщины с пистолетом, что для двадцатилетней девушки станет большим, чем она будет в состоянии признаться себе и другим. Разумеется, до того, как влюбится. Но это уже совсем другая история.

Юлия обняла всех, кто был не против ее объятий. Она подошла к Эстель, они посмотрели друг другу в глаза.

– Я хочу дать тебе одну книгу, – сказала Эстель. – Моего любимого поэта.

Юлия улыбнулась:

– Я подумала, что мы могли бы встречаться. А может, обмениваться книгами в лифте.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Эстель.

Юлия повернулась к риелтору:

– Вы оформите все бумаги?

Риелторша аж подскочила от радости. Рогер тоже улыбнулся от уха до уха.

– Значит, вы и Ру берете эту квартиру? Удалось сторговаться?

Юлия покачала головой:

– Нет, не эту. Другую.

Рогер громко захохотал. Давно с ним такого не случалось. У Анны-Лены от счастья подкосились ноги, и она села на покрытые снегом ступеньки.

Глава 66

Ох уж эта правда.

Джим вышел на улицу и рассказал Джеку о своем разговоре с грабителем. Он в точности передал, как все было на самом деле. Но рассказал не все. Отчасти это объяснялось тем, что рассказчик из Джима был никудышный, а отчасти тем, что он умел виртуозно врать.

Когда Джим доставил пиццу, открыл ему вовсе не Леннарт. Ему открыл грабитель, настоящий грабитель, – женщина с пистолетом. Рогер и Леннарт наперебой пытались отнять у нее балаклаву, но после долгих раздумий женщина отказалась. Посмотрела на них – она была растрогана, но исполнена решимости.

– Я не могу быть примером для дочерей и показать, как не делать дурацких ошибок. Но я могу показать им, как брать на себя ответственность за то, что ты сделал.

Поэтому, когда в дверь позвонил Джим, открыла она. Балаклавы на ней не было. На плечи падали волосы – такого же цвета, как у дочери Джима. Иногда двум незнакомым людям достаточно мелочи, чтобы почувствовать друг к другу симпатию. Она посмотрела на кольцо на пальце у Джима, – старое, со сколотыми краями кольцо из поцарапанного серебра. Джим посмотрел на ее кольцо – тонкое, скромное, из гладкого золота без камня. Оба по-прежнему носили обручальные кольца.

– Вы из полиции? – спросила она так быстро, что Джим растерялся.

– Откуда вы знаете?..

– Полицейские никогда не пропустят разносчика пиццы в квартиру, где есть вооруженный опасный преступник, – улыбнулась она, но улыбка не озарила лицо, а развалила на куски.

– Нет-нет… точнее, да-да… я из полиции, – кивнул Джим и протянул ей коробки с пиццей.

– Спасибо, – сказала она и взяла их одной рукой, потому что в другой дрожал пистолет. Джим впился в него взглядом.

– Как вы себя чувствуете? – спросил он. Джим не задал бы этот вопрос, будь на ней балаклава.

– У меня сегодня не лучший день, – призналась она.

– Кто-нибудь ранен?

Женщина в ужасе покачала головой:

– Я никогда бы не…

Джим посмотрел на нее, увидел дрожащие руки и отметины зубов под нижней губой. Он бросил быстрый взгляд в квартиру, откуда не доносилось ни плача, ни криков, – никто из заложников явно не был напуган.

– Я хотел бы, чтобы вы ненадолго отложили пистолет, – попросил он.

Женщина покорно кивнула. Она посмотрела на тех, кто сидел в гостиной, и спросила у Джима:

– Можно я сначала дам им пиццу? Они голодны. Это был долгий день… я…

Джим кивнул. Она повернулась и ненадолго исчезла, но вскоре вернулась без пистолета и пицц. Кто-то в гостиной крикнул:

– Это не гавайская пицца!

В ответ послышался смех.

– Да что ты вообще знаешь о гавайской пицце!

Раздался хохот. Затем голоса, которые постепенно затихли. Никаких общих правил насчет захвата заложников, разумеется, нет, но происходящее в квартире не очень-то походило на захват заложников в общепринятом понимании. Джим внимательно посмотрел на женщину без пистолета:

– Можно спросить, как вы дошли до жизни такой?

Женщина вздохнула так глубоко, что увеличилась в размерах и, выдохнув, сразу уменьшилась вдвое.

– Даже не знаю, с чего начать.

Тут Джим повел себя в высшей степени непрофессионально. Он протянул ладонь и вытер ей слезы.

– У моей жены была любимая шутка. Как съесть слона?

– Не знаю.

– По кусочкам.

Женщина улыбнулась:

– Моим детям это понравилось бы. У них с юмором неважно.

Джим засунул руки в карманы и сел на ступеньки рядом с дверью. Немного помешкав, женщина тоже села на пол скрестив ноги. Джим улыбнулся:

– У моей жены с юмором тоже было неважно. Она любила смеяться и ругаться. С возрастом она становилась все более несговорчивой. Говорила мне, что я слишком добрый. Представляете, каково мне было слышать такое от пастора?

Женщина негромко засмеялась. Кивнула:

– И с кем же она ругалась?

– Да со всеми. С коллегами, прихожанами, политиками, с теми, кто верит в Бога, и с теми, кто в него не верит… она хотела защищать слабых: бездомных, беженцев и даже преступников. Иисус в Библии говорит типа «я был голоден, и вы накормили меня; я хотел пить, и вы напоили меня; я был странником, и вы приютили меня; я был болен, и вы пришли ко мне; я сидел в тюрьме, и вы посетили меня»[4]. А дальше он говорит: то, что мы делаем для малых мира сего, мы делаем для него. А моя жена все понимала буквально. Поэтому постоянно ввязывалась во всякие ссоры.

– Она умерла?

– Да.

– Сочувствую.

Джим благодарно кивнул. «Странно, что я до сих пор не могу осознать: ее больше нет», – подумал он.

Сердце не может привыкнуть к тому, что хихикающая хулиганка больше не сует тебе палец в рот, когда ты зеваешь, не насыпает муки тебе в наволочку перед тем, как вечером ты плюхнешься на подушку. Никто с тобой не ругается. Будь проклята эта грамматика. Он грустно улыбнулся и сказал:

– Теперь ваша очередь.

– Вы о чем?

– Расскажите свою историю. Как вы здесь оказались?

– А если история будет длинной?

– Ничего страшного. Съедим по кусочкам.

Золотые слова. И женщина стала рассказывать:

– Меня бросил муж. Точнее, вышвырнул меня на улицу. У него был роман с моей начальницей. Они полюбили друг друга. Съехались и живут в нашей квартире, которая оформлена на мужа. Все произошло так быстро, и мне не хотелось ругаться и… создавать проблемы. Ради детей.

Джим неторопливо кивнул. Посмотрел на ее кольцо и покрутил на пальце свое – нет ничего труднее, чем снять кольцо.

– Девочки или мальчики? – спросил он.

– Девочки.

– У меня сын и дочь.

– Я… кто-то же должен… я не хотела, чтобы они…

– Где они сейчас?

– У папы. Сегодня вечером я должна их забрать. Мы хотели вместе отпраздновать Новый год. Но теперь… я…

Она замолчала. Джим задумчиво кивнул:

– Почему вы решили ограбить банк?

Лицо ее исказило отчаяние – свидетельство бесконечного хаоса, творящегося в душе.

– Надо было оплатить жилье. Шесть тысяч пятьсот крон. Адвокат мужа грозил отнять детей, если мне негде будет жить.

Сердце у Джима сжалось так, что он вцепился в балясину перил. Сострадание – страшная сила. Вот она, цена любви к детям, – шесть тысяч пятьсот крон.

– Но есть же законы и правила, юридически никто не имеет права отобрать у вас детей, потому что… – начал он, но тотчас об этом пожалел. – И теперь они… вы ведь совершили преступление и… – Голос почти отказал ему, когда он прошептал: – Девочка моя, как же тебя угораздило?

Женщина усилием воли открыла рот и привела в движение непослушный язык:

– Я… я идиотка. Знаю, знаю, знаю. Я не хотела ругаться с мужем, не хотела втягивать в это девочек, думала, что справлюсь сама. Но от меня одни проблемы. Это моя ошибка, только моя. Я готова сдаться и отпустить всех заложников, обещаю, пистолет лежит на столе, он даже не настоящий.

Какой ничтожный повод толкает человека на ограбление банка, подумал Джим: страх конфликта. Он старался видеть в женщине преступницу и не видеть в ней свою дочь, но ни то ни другое не получилось.

– Если ты сейчас отпустишь заложников и сдашься, ты все равно окажешься в тюрьме. Даже если пистолет ненастоящий, – печально сказал Джим, который был старым полицейским и сразу увидел, что пистолет самый что ни на есть настоящий. Он знал, что у нее нет шансов, каким бы хорошим человеком она ни была, как бы ни хотели судьи войти в ее ситуацию. Грабить банки нельзя, нельзя бегать по городу с пистолетом, таких людей нельзя отпускать на свободу. Джим понял, что единственная возможность не увидеть ее на скамье подсудимых – это не довести до этого.

Он огляделся по сторонам. На двери квартиры, где сидели заложники, висело объявление: «Продается! Агентство недвижимости «Респект», потому что мы уважаем своих клиентов». Джим долго смотрел на объявление, что-то припоминая.

– Забавно, – сказал он наконец.

– Что? – не поняла женщина.

– Агентство недвижимости «Респект» – до чего же… дурацкое название.

– Пожалуй, – кивнула женщина без всякого интереса.

Джим почесал нос.

– Возможно, это совпадение, но я сейчас говорил по телефону с соседями, которые жили в квартире напротив. Они собираются развестись. Потому что он любит кинзу и она любит кинзу, однако не так сильно, как он, и это вполне может послужить причиной развода, когда человек молод и у него есть интернет.

Женщина попыталась растянуть губы в улыбке.

– Да, теперь никому страдать неохота.

Она подумала, что самое ужасное, с чем она никак не может смириться, – это то, что она по-прежнему любит своего мужа. Стоило вспомнить о нем, и каждая жилка ее тела отзывалась болью. Она не могла разлюбить его, даже после всего, что он сделал, не могла перестать винить себя в том, что произошло. Возможно, с ней было недостаточно весело, возможно, нельзя требовать от человека, чтобы он остался рядом навсегда.

– Да уж, это точно! Все должны быть вечно влюбленными, никаких будней, вечный праздник, как у кошек, гоняющихся за мышкой, – с воодушевлением кивнул Джим и продолжил: – Так вот, они собираются развестись и продать квартиру. Один из них упомянул агентство недвижимости с дурацким названием. И знаете что? У агентства «Респект» название самое что ни на есть дурацкое!

Джим указал на объявление, висевшее на двери квартиры, где сидели заложники. Затем на квартиру напротив. Город был слишком маленьким для двух агентств недвижимости с дурацким названием. Тем более что в нем была еще и парикмахерская с не менее дурацким названием «Прическа, привет!».

– Извините, я вас не поняла, – сказала женщина.

Джим почесал бороду.

– Я только подумал… риелтор – среди заложников?

Женщина кивнула:

– Да, она нас всех с ума сводит. Только что, когда я отнесла им пиццу, она заставила Рогера встать возле балкона, а сама встала в другом конце квартиры, чтобы бросить ему ключи и продемонстрировать тем самым все преимущества открытой планировки.

– Ну и как?

– Рогер вовремя увернулся, окно чуть не разбилось, – улыбнулась женщина.

«У нее хорошая улыбка, – подумал Джим. – Такой человек не способен никому причинить боль». Он снова посмотрел на объявление.

– Не знаю… наверное, это… но если квартиру напротив продает тот же риелтор, то, возможно, у нее есть ключи от нее, и тогда…

Договорить он не решился.

– Что вы имеете в виду? – спросила женщина.

Джим собрался с духом, встал и прокашлялся.

– Если квартиру напротив продает тот же риелтор, то вполне возможно, что у нее есть ключи от нее, и ты могла бы там спрятаться. Когда сюда поднимется полиция, она не будет взламывать двери во все квартиры, чтобы тебя найти.

– Почему?

Джим пожал плечами:

– Мы не такие крутые полицейские. Сейчас главная задача – освободить заложников, и если ты выпустишь их, то все решат что… ты… осталась в квартире. В этой квартире. Когда мы взломаем дверь и обнаружим, что тебя там нет, мы не станем вламываться во все остальные квартиры, иначе получим по шапке от начальства. Бюрократия, сама понимаешь. Сначала мы должны доставить свидетелей в участок и допросить их. И… возможно, за это время ты успеешь улизнуть. И знаешь что? Если кто-то найдет тебя в квартире напротив, ты можешь просто сказать, что живешь там! Мы же считаем, что преступник мужчина.

Женщина смотрела на него непонимающе.

– Почему? – повторила она.

– Потому что обычно женщины не… такие, – деликатно заметил Джим.

Она покачала головой:

– Нет, не в том смысле почему. Почему вы хотите мне помочь? Вы же полицейский. Разве полицейские ведут себя так с преступниками?

Джим неловко улыбнулся. Разгладил брюки, провел рукой по лбу.

– Моя жена любила вспоминать слова какого-то человека… как же там было… о том, что, если бы он даже знал, что завтра мир рухнет к чертовой матери, сегодня он посадил бы яблоню.

– Здорово, – прошептала женщина.

Джим кивнул. Провел рукой по глазам.

– Я не хочу… чтобы тебя посадили. Понимаю, что ты совершила ошибку, но… со всеми бывает.

– Спасибо.

– А сейчас иди и спроси у риелтора, есть ли у нее ключи от квартиры напротив. Еще немного, и мой сын потеряет терпение, ворвется сюда и…

Женщина заморгала:

– Что? Ваш сын?

– Он тоже полицейский. И войдет сюда первым.

У женщины защемило в груди, голос застрял в горле.

– Похоже, он очень храбрый.

– У него была храбрая мама. Если надо, ради него она бы ограбила банк. Когда мы встретились, я не верил в Бога. Она была красивой, чего не скажешь обо мне. Хорошо танцевала, а я был увальнем. Сближал нас общий взгляд на нашу работу – мы оба хотели спасать людей.

– Я не заслужила, чтобы меня спасали, – прошептала женщина.

Коротко кивнув, Джим посмотрел ей в глаза прямым и честным взглядом человека, который собирается сделать то, что идет вразрез с его профессиональными принципами.

– Встретимся через десять лет и расскажешь мне, что я не ошибся.

Джим повернулся, чтобы уйти. Женщина помешкала, сглотнула и крикнула ему вслед:

– Подождите!

– Что?

– Можно я… можно мне выдвинуть одно условие, при котором я готова отпустить заложников?

– Какого черта…

Ежик волос у Джима вздыбился – сначала озадаченно, потом раздраженно.

Женщина медлила.

– Нам нужен салют, – наконец сказала она. – Среди заложников есть старая женщина, которая любила смотреть салют вместе со своим мужем. Он умер. Я весь день держала ее в заложниках. Мне хотелось бы подарить ей салют.

Джим улыбнулся. Кивнул.

Спустился по лестнице и солгал своему сыну.

Глава 67

Женщина вернулась в квартиру. На полу была кровь, в камине горел огонь. Ру сидела на диване, ела пиццу и смешила Юлию. Рогер с риелтором ругались из-за квадратных метров на плане квартиры – нет-нет, Рогер уже не собирался покупать эту квартиру, но, «черт побери, нужна точная информация». Зара и Леннарт стояли возле окна. Зара жевала пиццу, а Леннарт забавлялся, глядя, с каким отвращением она это делает. Не похоже, чтобы Леннарт ей нравился, но, во всяком случае, ненависти к нему она не испытывала. А уж Леннарт был от Зары в полном восторге.

Анна-Лена стояла в сторонке с тарелкой остывающей пиццы. Юлия, заметив ее, встала и подошла.

– Как вы, Анна-Лена? – спросила она.

Анна-Лена посмотрела на Рогера. Они ни разу не перемолвились словом с тех пор, как Кролик вышел из туалета.

– Все в порядке, – солгала Анна-Лена.

Юлия взяла ее за руку, пытаясь не утешить, а скорее взбодрить.

– Не надо думать, будто вы совершили ошибку! Вы всякий раз нанимали Леннарта, чтобы Рогер почувствовал себя победителем, – это самый странный, безумный и романтичный поступок на свете!

Анна-Лена поковыряла остывшую пиццу.

– Рогер должен был стать начальником. У него должен был быть шанс. Я каждый раз думала, что в следующем году будет его очередь. Но время идет быстрее, чем нам кажется, годы пролетели, как один день. Иногда я думаю, что, когда люди живут вместе очень долго и заводят детей, ты живешь, как белка на дереве. Вверх-вниз, вверх-вниз, пытаешься все успеть, быть на высоте; и все так, все время взбираются по дереву туда-сюда, едва успевая посмотреть друг на друга. Пока ты молод, ты этого не понимаешь, но когда появляются дети, все меняется: иногда кажется, что ты почти не встречаешь того мужчину, за которого вышла замуж. Вы прежде всего родители и товарищи по команде, а все остальное потом. Ты… карабкаешься по дереву… а друг с другом вы только видитесь по пути. Я всегда думала, что так и надо, это и есть жизнь. Я думала, что главное – все успевать. А самое важное – это то, что мы карабкаемся по одному дереву, потому что… рано или поздно мы… это звучит немного высокопарно… мы оба заберемся высоко и окажемся на одной ветке… И тогда мы возьмемся за руки и станем любоваться окрестностями. Вот так я представляла себе нашу старость. Но все произошло скорее, чем я ожидала. Его очередь так и не пришла.

Юлия по-прежнему не отпускала ее руку. Не чтобы взбодрить, а скорее чтобы утешить.

– Мама говорит, я никогда не должна за себя извиняться. Не должна извиняться за то, что что-то у меня получается лучше, чем у других.

Анна-Лена задумчиво откусила кусочек пиццы и сказала с полным ртом:

– Мудрая у тебя мама.

Они помолчали.

И вдруг раздался залп.

Один. Второй. Через мгновение послышался треск и взрывы – такие частые, что их было не сосчитать. Леннарт стоял ближе всех к окну. Он закричал:

– Смотрите! Салют!

Джим послал молодого полицейского за петардами, и теперь тот запускал их возле моста. Леннарт, Зара, Юлия, Ру, Анна-Лена, Рогер и риелтор вышли на балкон. Они стояли в изумлении. Это были не абы какие жалкие хлопушки, а грандиозный салют, разноцветный, он рассыпался дождем искр. Ведь Джим тоже любил салют.

Женщина с пистолетом и Эстель стояли на кухне возле окна, взявшись за руки.

– Кнуту бы понравилось, – кивнула Эстель.

– Надеюсь, вам тоже нравится, – сказала женщина.

– Очень, девочка моя, очень нравится. Спасибо!

– Мне жаль, что я с вами так поступила, – всхлипнула женщина.

Эстель грустно причмокнула.

– Может, объясним все полиции? Скажем, что это была ошибка?

– Нет, это не выход.

– Может, тебе удастся сбежать? Спрятаться где-нибудь?

От Эстель пахло вином. Взгляд блуждал по квартире. Женщина собралась кое-что сказать, но поняла, что Эстель этого лучше не знать. Тогда старушке не придется лгать на допросе. И женщина сказала:

– Нет. Ничего не получится.

Эстель держала ее за руку. А что еще было делать? Салют получился красивый, Кнуту бы понравилось.

Когда салют кончился, женщина вернулась в гостиную, все остальные вышли с балкона. Женщина стала подавать знаки риелтору, что хочет ей что-то сказать, но риелторша была всецело поглощена спором с Рогером о том, по какой цене Юлия и Ру купят квартиру.

– Ладно! Хорошо! – наконец прошипела риелторша. – Я могу снизить цену, но только потому, что через две недели мне продавать другую квартиру, и я не хочу, чтобы они между собой конкурировали!

Рогер, Юлия и Ру склонили головы набок так, что ударились друг о друга.

– Какую… другую квартиру? – поинтересовался Рогер.

Риелтор фыркнула с досады, что проговорилась.

– Квартиру напротив, по ту сторону лифта. Я еще не вывесила объявление у нас на сайте, потому что каждый хороший риелтор знает, что если продавать две соседние квартиры, то снизишь цены на обе. Квартира напротив выглядит точно так же, как эта, только гардеробная там немного меньше, но по непонятной причине там лучше ловится сеть, а люди сегодня на этом зациклены. Там жила пара, которая собралась разводиться, они так ругались у нас в офисе, всю мебель вывезли из квартиры, осталась только соковыжималка. Насколько я поняла, никто из них не хотел ее забирать, потому что она была такого цвета, который…

Риелтор продолжала тарахтеть, но ее уже никто не слушал. Рогер и Юлия переглянулись, затем посмотрели на женщину-грабителя, а потом на риелтора.

– Погодите, так вы собираетесь продать квартиру напротив? По ту сторону лифта? И там… никто не живет? – переспросила Юлия.

Риелторша умолкла и закивала. Юлия посмотрела на грабителя, и обе поняли, что мыслят в одном направлении.

– У вас есть ключи от этой квартиры? – с надеждой спросила Юлия, убежденная в том, что у истории будет хороший конец.

Но риелтор посмотрела на Юлию с недоумением, как будто та сказала какую-то глупость.

– Откуда у меня ключи? Я буду продавать эту квартиру через две недели. Я что, по-вашему, ношу с собой ключи от всех квартир? Вы за кого меня принимаете?

Рогер вздохнул. Юлия вздохнула еще печальнее. У женщины с пистолетом перехватило дыхание – последняя надежда пропала.

– Когда-то у меня был роман! – радостно возвестила Эстель в другом конце квартиры, потому что нашла на кухне еще одну бутылку вина.

– Не сейчас, Эстель, – попыталась остановить ее Юлия, но старая женщина упрямо продолжала. Она была немного пьяна, что и говорить, давали себя знать возлияния в гардеробной.

– Когда-то у меня был роман! – повторила она, глядя в глаза женщине, которая не знала, куда деваться в ожидании подробностей, которые могли последовать за этим многообещающим началом. Покачнувшись с бутылкой в руке, Эстель продолжала: – Мы оба любили книги, в отличие от моего мужа. Кнут любил музыку. Тоже неплохо, но это разные вещи, правда? Как по-твоему?

Женщина вежливо кивнула:

– Я тоже люблю книги.

– По тебе заметно! Ты же явно из тех, кто понимает: людям нужны сказки, а не просто истории! Знаешь, я с самого начала это поняла. По тебе все было видно: в руках пистолет, сама заварила эту кашу, но с кем не случалось? Все увлеченные люди иногда делают глупости! У меня был роман, – Кнут ничего не знал, – с мужчиной, который любил книги так же, как любила их я. Всякий раз, когда я читаю, я думаю о них обоих, этот мужчина дал мне ключ от своей квартиры, и я никогда не рассказывала Кнуту, что сохранила этот ключ.

– Эстель, пожалуйста, мы должны… – попыталась перебить ее Юлия, но Эстель не обращала внимания. Она провела рукой по книжной полке. В один из последних разов сосед дал ей очень толстую книгу, написанную мужчиной. Он подчеркнул в ней одну-единственную фразу: «Пока мы не любим, мы спим». В ответ Эстель дала ему свою книгу, написанную женщиной. Книга была не такой толстой – писательнице понадобилось гораздо меньше места, чтобы высказать то, о чем она думает. Почти в самом начале Эстель подчеркнула одну фразу: «Любовь – это когда я рада, что ты есть».

Эстель слегка поглаживала пальцами корешки книг – было не похоже, что она что-то ищет. Наконец ее пальцы остановились на одной из них в середине полки, и пальцы, казалось, застряли. Книга выскочила и упала на пол, открывшись на нужном месте – между страницами лежал ключ, который, звякнув, вывалился на пол.

Грудь Эстель взволнованно вздымалась от опьянения, голос не слушался, но взгляд оставался кристально ясным.

– Когда Кнут заболел, мы переписали квартиру на дочь. Я думала, что она, возможно, захочет переехать сюда вместе с детьми, – глупая мысль, но все-таки. Они не хотели тут жить. У них была своя жизнь в своем доме. Так я и осталась здесь одна… сами видите… для меня эта квартира слишком большая. Для одного человека эта квартира не подходит. В конце концов дочь сказала, что ее надо продать, а мне купить квартиру поменьше, с которой проще управиться. Наверное, она думала, что так проще управиться со мной. Она звонила разным агентам, и все они говорили, что под Новый год никто не устраивает показы, но я хотела… я подумала, что под праздник было бы неплохо оказаться в приятной компании. Я вышла из дома, когда туда пришла агент, и вернулась, когда начался показ, притворившись покупательницей. Мне хотелось знать, кто будет жить в моей квартире. Для меня это не просто квартира, это мой дом, мне не хотелось, чтобы она досталась тому, кто просто хочет на ней заработать. Я хотела найти людей, которые полюбят ее так, как люблю ее я. Наверное, молодым этого не понять.

И тем не менее все собравшиеся в квартире целиком и полностью поняли, что хотела сказать Эстель. Вот только риелторша закашлялась.

– Значит, я была не первой, кому позвонила ваша дочь?

– Да что вы, конечно нет, она звонила всем, кому только можно, прежде чем нашла вас. Зато видите, как хорошо получилось! – улыбнулась Эстель.

Риелторша отряхнула пыль с пиджака и самооценки.

– Значит, это ключ от… – начала женщина, уставившись на ключ и не в силах поверить.

Эстель кивнула:

– Мой роман. Он жил в квартире напротив, по ту сторону лифта. Он умер там. Когда его квартиру выставили на продажу, я пришла на показ и, стоя рядом с книжной полкой, думала, что если бы я первым встретила его, а не Кнута… Когда ты по-настоящему стар, ты можешь позволить фантазии как следует разгуляться. И вот квартиру купила юная пара. Они так и не поменяли замок в двери.

Юлия кашлянула, немного обеспокоенно.

– Но… извините, Эстель, откуда вы это знаете?

– Время от времени я… нет, я, конечно, не открываю дверь, я же не вор, но я… иногда я проверяю, подходит ли ключ. И он подходит. Кстати, я совершенно не удивилась, когда узнала, что они собираются развестись, – я часто слышала, как они ругаются, когда курила в гардеробной. У нас хорошая слышимость. Чего они только не говорили друг другу. От таких вещей, скажу вам, даже стокгольмцы смущаются.

Женщина-грабитель поставила книгу на место. Крепко сжала ключ. И, повернувшись к остальным, прошептала:

– Не знаю, что и сказать.

– Не надо ничего говорить. Просто пересиди в той квартире, пока все не кончится. А потом отправляйся домой к своим дочерям, – успокоила ее Эстель.

Когда женщина разжала кулак, ключ плясал у нее на ладони, она не могла унять дрожь.

– У меня нет дома, мне некуда идти. Я не могу заплатить за аренду. И я не могу требовать, чтобы вы лгали ради меня полицейским, когда они будут спрашивать, кто я и знаете ли вы, где я прячусь!

– Соврем и глазом не моргнем, – заверила ее Ру.

– О нас можешь не думать, – разрешила Юлия.

– Нам и врать не придется, – сказал Рогер. – Мы просто будем косить под дурачков.

– В таком случае дело в шляпе, – кивнула Зара, – вам и притворяться особенно не придется. – На этот раз она никого не хотела обидеть, просто само вырвалось.

Анна-Лена задумчиво кивнула:

– Рогер прав. Мы просто прикинемся дурачками. А про вас скажем, что вы не снимали шапку и мы не можем назвать никаких особых примет.

Женщина-грабитель хотела возразить. Но ее возражений не приняли. Тут в дверь постучали. Рогер подошел, посмотрел в глазок и увидел там Джима. Вот тут-то и начались проблемы.

– Черт! На лестнице стоит полицейский. Как теперь переберешься в другую квартиру, он ведь увидит! Об этом мы не подумали!

– Может, попробуем его отвлечь? – предложила Юлия.

– Я могу брызнуть ему в глаза лаймом! – кивнула Ру.

– Можем просто поговорить с ним, – выразила надежду Эстель.

– Или выбежим из дверей всем скопом, чтобы огорошить его! – подумала Анна-Лена вслух.

– Причем голыми! – заявил Леннарт тоном эксперта. – Когда люди голые, кого хочешь можно огорошить!

Зара стояла рядом, и Леннарт рассчитывал, что она сочтет его полным идиотом, но та лишь заметила:

– Его надо подкупить. Полицейского этого. У большинства мужчин есть своя цена.

Леннарт подумал, что она могла бы сказать «у большинства людей», необязательно было говорить «мужчин», но счел любезностью даже то, что Зара вообще приняла участие в разговоре.

Женщина-грабитель так и стояла с ключом в руке. Она чуть было не проговорилась про Джима, но вместо этого задумчиво произнесла:

– Нет. Если я расскажу вам, как собираюсь бежать, вам придется солгать полиции. А если вы сейчас выйдете отсюда и спуститесь вниз по лестнице, вы сможете сказать правду: когда за вами закрылась дверь, я осталась в квартире. Вы не знаете, куда я исчезла.

Все (кроме Зары) хотели ей возразить, но в конце концов согласились (и Зара тоже). Эстель упаковала салат, прилагавшийся к пицце, и поставила его в холодильник. Написала на маленькой бумажке свой телефон, положила ее в карман грабителю и шепнула:

– Пришли мне сообщение, когда будешь в безопасности, я волнуюсь.

Женщина пообещала дать о себе знать. Затем заложники вышли из квартиры. Рогер покинул ее последним, он тщательно запер за собой дверь. Они спустились по лестнице, вышли на улицу, сели в полицейские автомобили и поехали в участок, где должен был состояться допрос.

Джим немного постоял на лестнице, ожидая, пока поднимется Джек.

– Грабитель остался внутри? – спросил Джек. – Пап, ты уверен?

– Сто процентов, – ответил Джим.

– Отлично! Скоро переговорщик позвонит на телефон и попробует уломать его сдаться. Иначе будем взламывать дверь.

Джим кивнул. Джек посмотрел по сторонам, нагнулся и поднял с пола листочек.

– Что это?

– Похоже на рисунок.

Джек положил листочек в карман. Посмотрел на часы. Телефон внутри зазвонил.

Эта хреновина лежала в коробке с пиццей. Ру нашла ее там. Ру была очень голодна, поэтому, найдя телефон рядом с пиццей, она подумала, что это довольно странно. Но решила сосредоточиться на еде и поразмыслить об этом потом. Но, доев пиццу, она напрочь забыла о телефоне. К тому моменту произошло много чего другого: салют и все остальное, к тому же Ру была рассеянным человеком. Доев свою пиццу, она пораскрывала другие коробки и доела за остальными все корки. Повернувшись к ней, Рогер сказал, что сомнений нет, она непременно будет хорошим родителем, потому что только хорошие родители доедают за всеми корки. Это было для Ру таким потрясением, что у нее сдали нервы.

Телефон так и остался стоять на трехногом столике у дивана, качавшемся, как паук на льдине. Когда заложники вышли, женщина-грабитель положила пистолет на столик рядом с телефоном, предварительно протерев его тряпочкой, потому что в одном документальном фильме Рогер видел, как полицейские находят преступника по отпечаткам пальцев. Балаклаву она бросила в горящий камин, потому что Рогер сказал, что знает он этих копов, они могут вычислить ее ДНК по оставшимся там волоскам.

Затем женщина вышла за дверь. Джим стоял на лестничной клетке. Они быстро переглянулись: она смотрела на него с благодарностью, он – напряженно. Женщина показала ему ключ. Он выдохнул.

– Поторопись, – сказал Джим.

– Я только хотела сказать, что… я никому не говорила, что вы для меня сделали. Не хочу, чтобы кому-то пришлось врать ради меня полицейским.

– Хорошо, – кивнул он.

Она смотрела на него блестящими глазами, потому что знала, что все-таки попросила его соврать ради нее, возможно, он никогда и никому так не врал. Но Джим не позволил ей просить у него прощения, подтолкнул ее к квартире напротив и шепнул:

– Удачи!

Женщина вошла в квартиру и закрыла за собой дверь. Джим еще немного постоял на лестнице, вспоминая свою жену: она бы им гордилась. Или, по крайней мере, не стала бы злиться. И тут вверх по лестнице взбежал Джек. В квартире зазвонил телефон. Пистолет упал на пол.

Глава 68

В участке Джим рассказал Джеку правду – всю правду. Сыну хотелось как следует разозлиться, но времени осталось мало, и, поскольку он был хорошим сыном, он разработал план. Когда заложников выпустили из участка через задний ход, он направился к главному.

– Ты не обязан, сынок, давай я пойду, – в отчаянии предложил Джим. Он хотел сказать: «Прости, что я солгал тебе, но ведь в глубине души ты знаешь, что я поступил правильно», – но не сказал.

Джек решительно покачал головой:

– Нет, папа. Жди здесь.

Джек не стал упрекать отца в том, что тот создает проблемы. Он спустился по лестнице и вышел с главного входа, встретил журналистов и рассказал им все, что положено. Что он отвечал за операцию и что поймать преступника не удалось. И никто не знает, где он сейчас.

Одни журналисты выкрикивали что-то насчет некомпетентности полиции, другие, ухмыльнувшись, писали что-то в блокноты, чтобы через пару часов четвертовать Джека в своих колонках и блогах. Весь стыд за неудачный исход дела Джек взял на себя, он один отвечал за все. А в участке сидел его отец, закрыв лицо руками.

Следователи из Стокгольма должны были приехать утром следующего дня, под самый Новый год. Они прочитают показания свидетелей, поговорят с Джеком и Джимом, взвесят все доказательства. Затем уверенным голосом домохозяйки в рекламном ролике средства для мытья посуды скажут, что у них нет ресурсов, чтобы продолжать расследовать это дело. Никто не пострадал, никого не обокрали, жертв нет. А стокгольмцам надо грамотно распределять ресурсы. Кроме того, на носу Новый год, а кому хочется остаться на праздник в этой дыре?

Они поспешат домой, и Джек с Джимом посмотрят им вслед. Журналисты уже разбегутся в погоне за новыми новостями, – наверняка какая-нибудь знаменитость решила развестись.

– Ты настоящий профи, сынок, – скажет отец, глядя в пол. Он хотел бы прибавить: «И ты золотой человек», но не смог.

– А вот ты, папа, не всегда профи, – улыбнется Джек, глядя на небо. Он хотел бы прибавить: «Но всему остальному я научился у тебя», но не смог.

Они поедут домой. Буду вместе смотреть телевизор и пить пиво.

Вот и все.

Глава 69

На лестнице возле черного хода Эстель обняла каждого по порядку. (Разумеется, кроме Зары, которая загородилась сумкой и отпрыгнула подальше.)

– Как здорово, что все мы здесь собрались, хоть и по такому странному поводу, – улыбнулась Эстель всем, даже Заре.

– Пойдете с нами пить кофе? – спросила Юлия.

– Нет-нет, мне надо домой, – улыбнулась Эстель. Затем лицо ее стало серьезным, она повернулась к риелтору и сказала: – Простите, мне очень жаль, что я не дала вам продать квартиру. Но это… мой дом.

Риелтор пожала плечами:

– Ну и хорошо. Люди думают, будто нам, риелторам, главное – что-то продать, но есть же… даже не знаю, как и сказать…

Леннарт подобрал слова за нее:

– Во всех тех квартирах, которые не продаются, есть своя романтика.

Риелтор кивнула. Эстель вздохнула с облегчением. Ее соседками будут Юлия и Ру, они будут жить в квартире напротив, и она будет обмениваться книгами с Юлией в лифте. Первое, что даст ей Эстель, – это стихи своего любимого поэта. На одной из страниц она загнула уголок и подчеркнула несколько строчек – самых красивых.

Пусть с тобой ничего не случится

Нет о чем я

Пусть с тобой случится все

И пусть оно будет чудесным[5].

Юлия в ответ даст Эстель совсем другие книги. Например, путеводитель по Стокгольму.

Ру предстоит потерять отца, она станет навещать его каждую неделю, пока он будет находиться между жизнью и смертью. Мама Ру оправится от потери, потому что встретит мужчину, который докажет ей, что жизнь продолжается. Этого мужчину родит ей Юлия, так крепко держа Ру за руку, что медсестре придется дать болеутоляющее обеим: одной до родов, другой – после.

Ру будет спать рядом с ним на белой простыне, которой перестанет бояться. Ради него она снова окажется готова свернуть горы, сделать все, что угодно. Если потребуется – ограбить банк. Они с Юлией станут родителями. Такими же, как все.

Юлия по-прежнему будет прятать сладости, а Ру будет холить своих птиц. Мартышка и Лягушка полюбят их, будут приходить в гости каждый день, и, когда Юлия предложит им кругленькую сумму за то, чтобы они оставили клетку открытой, они откажутся. Юлия и Ру будут ссориться и мириться, тут главное, чтобы второе получалось лучше первого. Они будут громко ругаться, еще громче – смеяться, а уж мириться – так, что стены будут трястись, и Эстель в своей гардеробной совсем смутится. Их роман в цветах расцветет еще пышнее.

Зара поспешно сбежала по ступенькам, боясь, что ее еще кто-нибудь обнимет. Леннарт поспешил за ней следом.

– Не хотите взять такси в складчину? – предложил он, как будто это нормально.

Зара посмотрела на него взглядом человека, который ни разу в жизни не брал такси в складчину. И после долгих колебаний пробормотала:

– Хорошо, но вы сядете спереди. И чтобы у шофера не болталось никаких побрякушек на зеркале. Такие водители – ошибка эволюции.

Анна-Лена так и сидела на лестнице. Рогер мужественно присел рядом – так близко, что они почти касались друг друга. Анна-Лена протянула ему руку. Она хотела сказать «прости». Он тоже. Если долго карабкаешься по дереву, произнести это слово труднее, чем кажется.

Анна-Лена посмотрела на темнеющее небо, декабрь был беспощаден. Но она знала, что «Икея» еще открыта. Где-то там, в магазине, горит свет.

– Хочешь, можем съездить и посмотреть на ту столешницу, – прошептала она.

Рогер покачал головой, и Анна-Лена расплакалась. Рогер молчал. И сожалел обо всем.

– Думаю, нам пора найти что-то другое, – пробормотал он.

– О чем ты?

– Например, кино. Почему нет? Что скажешь?

Хорошо, что в этот момент Анна-Лена сидела, – иначе она бы упала.

Они смотрели фильм, где все было выдумано, с начала и до конца. Всем людям иногда нужны сказки. Они сидели в темном кинозале, держась за руки. Анна-Лена словно обрела дом, а Рогер почувствовал свою значимость.

Эстель поспешила к себе в квартиру. По дороге она позвонила дочери и сказала, чтобы та не беспокоилась ни о захвате заложников, ни о том, что она живет одна в такой большой квартире. Потому что Эстель больше не будет жить одна. И по-видимому, бросит курить, потому что женщина, которая снимет у нее комнату, запретит ей курить даже в гардеробной.

Если уж быть совсем точным, то женщина снимет всю квартиру у дочери Эстель, а Эстель, в свою очередь, снимет у женщины одну комнату за ту же сумму: шесть тысяч пятьсот крон. На холодильнике в кухне она повесит помятый рисунок, изображающий мартышку, лягушку и лося. Эстель стянула его из комнаты для допросов, пока Джек ходил за кофе. На этой кухне Мартышка и Лягушка станут завтракать в те недели, когда будут жить у мамы. А каждую новогоднюю ночь они будут все вместе смотреть из окна салют. Пока не наступит последняя ночь Эстель без Кнута, последняя ее ночь на земле.

Когда ее будут хоронить, Ру предложит написать на камне: «Здесь покоится Эстель; старушка любила пропустить рюмочку!» Юлия слегка пихнет ее ногой. Они уйдут с кладбища, держа за руки маленького сына. Юлия всю жизнь будет хранить книги Эстель – и ее винные бутылки. А Мартышка с Лягушкой, став подростками, будут тайком курить в гардеробной.

Где-то на небесах Эстель будет слушать музыку с одним мужчиной и говорить о литературе с другим. Там это можно себе позволить.

Да, кстати. На следующий день после захвата заложников коробка с одеялами так и стояла в подвале многоквартирного дома, где заночевала одинокая и испуганная мама, которой пришлось стать грабителем. Банк так никто и не ограбил, потому что человек, спрятавший в одеялах пистолет, перерыл всю коробку, ругаясь на чем свет стоит, но так ничего и не нашел. Это каким же надо быть засранцем, чтобы украсть чужой пистолет, подумал он.

Кругом сплошные идиоты…

Глава 70

Снаружи подоконник был покрыт снегом. Надя разговаривала по телефону с отцом.

– Надя, птичка моя ненаглядная, – сказал он на своем родном языке, на котором слово «птичка» звучала гораздо красивее, чем по-шведски.

– Я тоже тебя люблю, пап, – терпеливо ответила Надя. Раньше отец с ней так не разговаривал, но к концу жизни даже программисты становятся поэтами. Надя снова и снова повторяла, что завтра, когда отправится его навестить, будет ехать очень осторожно. И все-таки он настаивал, что сам за ней заедет. Папа есть папа, а дочка есть дочка, пусть психологам и трудно с этим смириться.

Надя нажала отбой. В дверь постучали так, будто кто-то, кому не хотелось дотрагиваться до нее рукой, воспользовался кончиком зонта. На пороге стояла Зара. В руке у нее было письмо.

– Здравствуйте. Извините, разве мы назначали встречу? – удивилась Надя, потянувшись за ежедневником, а затем за телефоном, чтобы посмотреть, который час.

– Нет, я просто… – тихо сказала Зара. Ее выдавало легкое подрагивание тонких металлических спиц зонта.

Надя это заметила.

– Заходите, пожалуйста, – встревоженно пригласила она.

Кожа у Зары под глазами словно пошла мелкими трещинками под напором того, что приходилось сдерживать годами. Зара несколько минут молча смотрела на картину, изображавшую женщину на мосту, а потом спросила:

– Вы любите свою работу?

– Да, – нервно кивнула Надя.

– Вы счастливы?

Надя хотела коснуться Зары, но удержалась.

– Да, Зара, я счастлива. Я не чувствую себя счастливой беспрерывно, но я давно поняла, что никто не может быть счастлив все время. Но я счастлива… да. Вы пришли затем, чтобы узнать это?

Зара смотрела мимо нее.

– Однажды вы спросили меня, почему я люблю свою работу, а я рассказала, почему она у меня хорошо получается. В последние дни у меня неожиданно появилось много времени, чтобы подумать об этом, и я поняла, что люблю свою работу, потому что верю в нее.

– В каком смысле? – спросила Надя, хотя больше всего на свете ей хотелось просто по-человечески сказать, что она очень рада Заре. Что она о ней много думала. Переживала за нее.

Зара поднесла к картине руку, едва не коснувшись полотна.

– Я верю в то, что у банка свое место в обществе. Я верю в порядок. Я давно смирилась с тем, что клиенты, журналисты и политики ненавидят нас, это и есть наша задача. Банк утяжеляет систему. Замедляет ее, добавляет бюрократии, делает неповоротливой. Чтобы мир не раскачивался так быстро. Людям нужна бюрократия, чтобы они хорошенько подумали, прежде чем сделать глупость.

Зара замолчала. Надя беззвучно села на стул.

– Вы меня извините за такие слова, Зара, но… похоже, что-то в вас изменилось.

– Рынок недвижимости скоро опять рухнет. Возможно, не завтра, но скоро. Мы это знаем. И все же даем кредиты. Когда люди теряют все, что у них есть, мы считаем это их ответственностью, таковы правила игры: мы полагаем, клиенты сами виноваты, они слишком жадные. Но это не так. Большинство из них далеко не жадные, они просто… как вы сказали, когда мы обсуждали эту картину: они ищут, за что ухватиться. Ради чего стоит бороться. Они хотят, чтобы у них была крыша над головой, место, где можно растить детей, жить свою жизнь.

– Что произошло с тех пор, как мы не встречались? – спросила Надя.

Зара улыбнулась вымученной улыбкой. Как ответить на этот вопрос? Вместо этого Зара ответила на другой:

– Все стало проще, Надя. Банки больше не утяжеляют систему. Сто лет назад почти все работники банка понимали, на чем они зарабатывают. Сегодня в каждом банке максимум три человека действительно понимают, откуда что берется.

– Вы пытаетесь найти свое место, потому что перестали это понимать? – спросила Надя.

Зара скорбно подвигала подбородком.

– Нет. Я ушла с работы. Потому что поняла, что я одна из тех трех.

– Что же вы теперь будете делать?

– Не знаю.

На этом месте Надя наконец-то смогла сказать кое-что важное. Кое-что, чему ее не учили в школе, но что время от времени необходимо слышать каждому.

– «Не знаю» – это хорошая отправная точка.

Больше Зара не сказала ничего. Она смазала руки антибактериальным гелем, пересчитала окна. Между Зарой и Надей был узкий письменный стол – иначе они никогда не смогли бы сидеть так близко друг к другу. Иногда нам нужно не расстояние, а барьер. Движения Зары были осторожными, движения Нади – бережными. Надя заговорила лишь долгое время спустя:

– Помните, на одной из наших первых встреч вы попросили меня объяснить, что такое паническая атака? Кажется, я толком и не ответила.

– Теперь у вас есть ответ?

Надя покачала головой. Зара не удержалась от улыбки. Надя ответила не как психолог с высшим образованием, а как человек:

– Знаете, Зара, по моему опыту, помогает, если говорить об этом. Так сложилось, что фраза «я с бодуна» вызывает у коллег больше симпатии, чем если ты скажешь «я в отчаянии». Каждый день мы встречаем на улице людей, которые чувствуют то же, что я и вы, но не все из них понимают, что это. Люди месяцами испытывают боль, им тяжело дышать, они ходят к врачам, думая, будто проблемы – с легкими. А все потому, что им трудно признать: внутри что-то… треснуло. Что это душевная боль, жидкий свинец в крови, невыносимая тяжесть сдавила грудь. Мы обманываем сами себя, говорим себе, что должны вот-вот умереть. Но с нашими легкими все в порядке, Зара. Мы с вами не умрем.

Невидимые слова кружили между ними, порхали по воздуху, пока тишина не поглотила их. Мы не умрем. Мы не умрем. Мы не умрем.

– Во всяком случае, не сейчас, – отметила Зара, и психолог расхохоталась.

– Знаете, Зара, возможно, вы найдете работу в кондитерской, – улыбнулась Надя, – и будете сочинять тексты для печений с предсказаниями.

– Единственное предсказание, которое должно быть в таком печенье: «Съев его, вы потолстеете», – ответила Зара. И тоже расхохоталась, но кончик носа предательски дрожал. Взгляд устремился сначала в окно, потом украдкой коснулся Надиных рук, ее шеи, поднялся до подбородка, но так и не добрался до глаз. В комнате повисла тишина – так долго они еще не молчали. Зара зажмурилась и сжала губы, кожа у нее под глазами наконец-то расправилась. Ужас сомкнулся вокруг нее и невидимыми каплями вылился на край письменного стола.

Она медленно выпустила из рук конверт. Надя неуверенно взяла его. Зара хотела прошептать, что пришла к ней ради этого письма, – в тот самый первый раз, когда исполнилось десять лет с тех пор, как человек прыгнул с моста. Заре нужен был кто-то, кто прочитает его вслух и останется с ней после этого, когда в груди будет жечь; кто помешает ей прыгнуть оттуда самой.

Зара хотела прошептать это Наде. О том, что Зара видела, как тогда навстречу Наде побежал мальчик, который спас ее. Что каждый день после этого она думала о том, как люди не похожи друг на друга. Но единственное, что ей удалось сказать:

– Надя… вы, я…

Наде хотелось потянуться и обнять ее, но она не осмелилась. Вместо этого она взяла конверт, осторожно поддела мизинцем и вскрыла. Достала письмо, написанное от руки десять лет назад. Там было всего три слова.

Глава 71

Обледенелый мост поблескивал в свете последних упорных звездочек, над горизонтом поднимался рассвет. В него дышал город, укутанный в пуховые одеяла и сны и топоток маленьких ножек, без которых наши сердца перестали бы биться.

Зара стояла у парапета. Она перегнулась и посмотрела вниз. На мгновение могло показаться, что она собирается прыгнуть. Но тому, кто ее знал, кто был знаком с ее историей и с тем, что произошло в последние дни… тот понял бы, что она и не думает прыгать. Пройти через все и закончить жизнь таким образом? Нет. Она не из тех, кто прыгает с моста.

А потом? Что было потом?

Она перестала за него держаться.

Сверху высота кажется меньше. Падение заняло больше времени, чем можно было предположить. Легкий шорох, ветер подхватывает листок, шелест и трепетание, буквы кружатся над водой. Пальцы, державшие конверт десятки тысяч раз, с тех пор как впервые подняли его с пола, наконец разжимаются, и письмо кружится в вечности.

Человек, написавший это письмо десять лет назад, сказал то, что ей нужно было услышать. Это было последнее, что он сказал. Всего три слова и точка. Три больших маленьких слова – то, что может сказать один человек другому:

«Вы не виноваты».

Когда письмо соприкоснулось с водой, Зара уже спускалась с моста. Там ее ждала машина, в которой сидел Леннарт. Зара открыла дверцу, и они посмотрели друг другу в глаза. Он разрешал ей ставить музыку на полную громкость. Зара решила сделать все возможное, чтобы ему побыстрее надоесть.

Глава 72

Говорят, личность человека определяется его жизненным опытом. Но это не так, – не совсем так: если бы все наши поступки определял наш прошлый опыт, мы бы просто не выжили. Нам надо убедить себя, что мы состоим не только из своих прежних ошибок. Мы состоим из поступков, которые пока не совершили, мы – это наш завтрашний день.

Самое странное, думала девочка, – что она не злится на маму. Это чувство было заключено в стеклянный шар, который невозможно было пробить. После похорон она убралась в квартире, собрала пустые бутылки изо всех потайных мест, о которых всегда знала, хотя мама думала, что дочь не догадывается. Последняя соломинка, за которую держится пьяница-мать, – это мысль о том, что ребенок не знает. Не видит. Но весь этот хаос не скроешь. И похоронить его невозможно, думала дочь, он передается тебе по наследству.

Однажды мама пьяным спотыкающимся голосом прошептала ей в ухо: «Мы – это наше прошлое. Все остальное дерьмо. Не волнуйся, моя маленькая принцесса, никто не разобьет твое сердце, потому что родители развелись у тебя на глазах. Ты никогда не будешь романтиком, такие дети не верят в вечную любовь». Мать заснула на плече дочери, дочь раздела ее, вытерла с пола остатки джина, прошептала в темноту: «Мама, ты ошибаешься» – и была права. Только романтик может ограбить банк ради своих детей.

Девочка выросла, и у нее родились свои дочери. Мартышка и Лягушка. Она старалась быть им хорошей мамой, хотя ей и не хватало инструкций. Она старалась быть хорошей женой, человеком, сотрудником. Она страшно боялась неудач – каждый день, каждую секунду, – и какое-то время все шло хорошо. Нормально. Она успела расслабиться и оказалась не готова, когда измена и развод ударили ножом в спину. Жизнь бьет наотмашь. С каждым когда-то это случается. Возможно, это было и с вами.

Несколько недель спустя, по дороге из школы, Лось, Мартышка и Лягушка, как обычно, выпрыгнули из автобуса и пошли через мост. Где-то на середине пути девочки остановились. Мама это не сразу заметила и остановилась метров через десять. Мартышка с Лягушкой купили замок, потому что видели в интернете, как люди в других городах вешают такие замки на перила моста. «Повернешь ключик в замочке, и любовь останется навсегда!»

Мама была потрясена, она решила, что девочки боятся, будто после развода она перестанет их любить. Что все будет по-другому, она перестанет принадлежать им. Десять минут ушло на плач и путаные объяснения, а потом Мартышка с Лягушкой обняли ладонями мамино лицо и сказали: «Мама, мы не боимся потерять тебя. Мы просто хотим, чтобы ты никогда не потеряла нас».

Ключ повернулся, замок щелкнул. Мартышка бросила ключ через парапет, а когда он коснулся воды, все трое заплакали. «Навсегда», – сказали девочки. По дороге домой младшая призналась, что поначалу думала, будто мост запирают на замок, чтобы его не украли. Потом она подумала, что на самом деле это нужно, чтобы не украли замок. Старшая сестра объяснила, зачем это делается, причем так, что младшая не почувствовала себя глупой. Мама подумала: я и ваш папа не напрасно прожили эти годы, мы все делали правильно, вы умеете признавать свои ошибки и прощать чужие.

Тем вечером они ели пиццу – любимое блюдо девочек. Они заснули, лежа на матрасах на полу в той самой квартире за шесть тысяч пятьсот крон, а она сидела одна в темноте и думала, где взять деньги, чтобы оплатить следующий месяц. Это было незадолго до Рождества и Нового года, она думала о том, что девочки так любят салют. Ее раздирало на части при мысли о том, что они по-прежнему верили ей, потому что еще не знали, какая она неудачница. На рассвете она собирала их вещи, и из рюкзака старшей дочери вывалилась тетрадь. Мама как раз собиралась засунуть ее обратно, но она открылась на сочинении из двух страниц под названием «Принцесса двух королевств». Сначала мама была недовольна, потому что всю свою жизнь пыталась отбить у девочек желание стать принцессами, она хотела воспитать из них воинов. Поскольку они любили маму, то делали, как она говорила, или, во всяком случае, притворялись, а делали наоборот, ведь задача ребенка – не слушать родителей. Старшей дочери задали в школе написать сказку, и она сочинила историю о принцессе с двумя королевствами. О девочке, жившей в большом и красивом дворце, которая ночью обнаружила под кроватью ход в волшебный мир, полный фантастических существ, драконов, троллей и немыслимых вещей, выдуманных дочерью от начала до конца. Вещей настолько фантастических и далеких от реальности, что маму это убило: как ужасно живется ребенку, подумала она, который бежит от настоящего. Все выдуманные существа были счастливы и жили в согласии, всем было хорошо в этом маленьком мире. Но вскоре принцесса сделала страшное открытие: волшебное место, где жили ее новые друзья, находилось между двумя дворцами, двумя разными королевствами. В одном правит король, в другом – королева, и они ведут друг с другом непримиримую войну. Они посылают в соседнее королевство вооруженные до зубов армии, но стены у обоих такие высокие и крепкие, что штурмом их взять невозможно, и в конце концов принцесса поняла: эта война бессмысленна. Король и королева просто уничтожат все то, что расположено между их державами. И только тогда принцесса узнала правду: король и королева были ее родителями. Война шла из-за нее, оба пытались завоевать ее и вернуть себе. Когда мама дочитала последние слова сказки, девочки стали просыпаться, а внутри ее что-то треснуло. Сказка кончалась тем, что принцесса, простившись со своими новыми друзьями, отправляется в путь одна. Она уходит в ночь, и королю с королевой больше будет не из-за чего воевать. Так принцесса спасла оба королевства и фантастический мир между ними.

Дочери проснулись и позавтракали вместе с мамой, которая делала вид, что все в порядке. Она отправила их в школу и поехала обратно. Остановившись на середине моста, она сжала замок что было сил.

Она не стала ругаться с бывшим мужем из-за их общей квартиры, с бывшей начальницей – из-за работы, с адвокатом – из-за детей, она решила не создавать проблем. Ради детей. Она сделала все, что могла, чтобы их не коснулись невзгоды взрослого мира. Разумеется, это не основание, чтобы грабить банк. Это не аргумент. Но знаете, на ее месте вам в голову тоже могла прийти по-настоящему плохая идея. Возможно, вы заслужили второй шанс. Возможно, вы не одиноки.

Утром за день до Нового года женщина вышла из дома с пистолетом. И вечером того же дня вернулась обратно – через несколько часов после того, как разыгралась драма с заложниками, о которой будут вспоминать в городе долгие годы спустя. Она забрала девочек и спросила:

– Как вы провели время у папы?

– Отлично, мам! А у тебя как дела? – спросила младшая дочь.

Улыбнувшись, мама подумала и пожала плечами:

– Да так… ничего особенного. Все как обычно.

Когда они проходили по мосту, она ласково положила руку на плечо старшей дочери и шепнула ей на ухо:

– Ты моя принцесса и мой воин, можно быть и тем и другим одновременно. Пообещай мне, что всегда будешь это помнить? Я знаю, что не всегда была хорошей мамой, но наш с папой развод – это не твоя… никогда не думай, будто это твоя…

Старшая дочь кивнула и смахнула слезы. Младшая крикнула им, чтобы поторопились, и они побежали ее догонять. Мама вытерла щеки и спросила, хотят ли они на ужин пиццу, а младшая закричала: «На бал кони ходят?»

Той ночью, прежде чем уснуть в мамином новом доме у доброй и странной старушки по имени Эстель, старшая дочь взяла маму за руку и прошептала: «Ты замечательная мама. Не беспокойся. Все будет хорошо».

Наконец это случилось: между двумя королевствами установился мир. Все волшебные удивительные выдуманные существа спали крепким сном. Мартышки, лягушки, лоси, старушки – все.

Глава 73

Пришел Новый год – на него всегда возлагают неоправданно большие надежды, которые окупаются разве что у продавцов календарей. В действительности один день сменяет другой, только и всего. Зима заняла собой весь город, как родственник с завышенной самооценкой; дом напротив банка с понижением температуры поменял цвет. Дом как дом, ничего особенного, серый, покрытый белым снегом, жить в нем не так уж и здорово, но перекантоваться можно. Через несколько лет кто-то из местных покажет на него приезжему из большого города со словами: «Там однажды захватили заложников». Приезжий прищурится и фыркнет: «Там? Ага, точно!» Любому понятно, что для маленького городка это большое событие.

Через несколько дней после Нового года из подъезда вышла женщина с двумя девочками. Только что кто-то из них пошутил, и все трое смеялись так, что сопли разлетались сквозь метель. Они подошли к помойке и выкинули картонки из-под пиццы. Затем женщина подняла взгляд и остановилась как вкопанная. Одна из дочерей вскарабкалась на нее, другая скакала перед ними.

Темнело. Январская чернота проступала на небе, валил снег, но женщина все равно разглядела полицейскую машину на другом конце улицы. В ней сидели старый и молодой полицейские. Она подумала: «Только не при девочках». Все продолжалось считаные секунды, но за это время она успела прожить две жизни. Их жизни.

Полицейская машина медленно приближалась.

Поравнялась с ними.

Поехала дальше, мигнула, свернула направо и скрылась за поворотом.

– Если ты хочешь ее задержать, я все пойму, – тихо сказал Джим на пассажирском сиденье. Он боялся, что сын передумает.

– Нет, я просто хотел на нее посмотреть, так что теперь нас двое, – ответил сидевший за рулем сын.

– В каком смысле двое?

– Мы оба позволили ей уйти.

Больше отец и сын о ней не говорили. Джим спас грабителя и обманул сына, а Джек, возможно, никогда до конца ему этого не простит, но это не мешало им вдвоем двигаться дальше.

Они молча ехали по городу, пока отец наконец не сказал:

– Я знаю, что тебе предлагали работу в Стокгольме.

Джек удивленно повернулся к нему:

– Откуда?

– Я не дурак. Во всяком случае, не беспросветный. Бывают и у меня проблески разума.

Джек смущенно улыбнулся:

– Знаю, пап.

– Надо было соглашаться.

Джек молча моргал в поисках ответа.

– Переехать в Стокгольм? Да ты знаешь, какая там дорогая жизнь?

Джим мрачно постучал по торпеде.

– Не оставайся здесь ради меня, сынок.

– А я здесь и не ради тебя, – соврал Джек.

Будь тут его мама, она бы сказала: «Знаешь что, дорогой? Чтобы остаться здесь, есть поводы и похуже».

– Наша смена закончилась, – сказал Джим.

– Хочешь кофе? – предложил Джек.

– Сейчас? – зевнул отец. – Уже поздно.

– Давай остановимся и возьмем кофе, – настаивал Джек.

– С чего вдруг?

– Заберем у участка мою машину и немного проедемся.

– Куда?

Джек ответил самым небрежным тоном, каким только сумел:

– К сестре.

Взгляд Джима оторвался от сына и заскользил по дороге.

– Что? Сейчас?

– Да.

– Почему именно сейчас?

– У нее скоро день рождения. У тебя скоро день рождения. Через одиннадцать месяцев Рождество. Какая разница почему! Я просто подумал: вдруг она захочет вернуться домой.

Джим сердито смотрел вперед, не отрывая глаз от разделительной полосы, пытаясь овладеть голосом.

– Туда ведь ехать не меньше суток.

Джек закатил глаза:

– Черт возьми, пап. Я же говорю: давай остановимся, купим кофе.

Так они и сделали. Они будут ехать всю ночь и весь день. Постучат в ее дверь. Может, она отправится с ними домой, может, нет. Возможно, она уже готова к изменениям и видит разницу между падением и полетом, а может, и нет. Такие вещи нам неподвластны – как любовь. Наверное, это правда: до определенного возраста ребенок любит отца и мать безрассудно и безусловно, только за то, что они – его родители. Родители, братья и сестры будут любить тебя всю оставшуюся жизнь – по той же причине.

Так в чем же правда? Нет никакой правды. Мы знаем о Вселенной только то, что она безгранична; мы знаем о Боге только то, что ничего не знаем. Единственное, что мама-пастор требовала от своей семьи: делать все, что от них зависит. Посадить яблоню, даже если знаешь, что завтра настанет конец света.

Спасать тех, кого можно спасти.

Глава 74

Наступила весна во всей своей неизбежности. Ветер старательно собрал остатки зимы, зазвенели деревья, запели птицы, природа с оглушительным грохотом обнажила все те места, где месяцами снег поглощал эхо.

Джек вышел из лифта, растерянный, в поисках нужной двери. В руках он держал письмо. Утром оно проскочило в почтовую щель и опустилось на половик. Внутри лежала записка с адресом, номером этажа и кабинета. Также там лежала фотография моста и запечатанный конверт поменьше, на котором значилось имя.

Зара видела Джека в участке, узнала его, несмотря на то, что прошло столько времени. С тех пор она снова и снова, раз за разом, переживала те мгновения и сразу поняла, что и он тоже.

Джек нашел нужный кабинет, постучал в дверь. С тех пор как человек прыгнул с моста, прошло десять лет. И столько же – с тех пор, как оттуда не прыгнула девочка. Она открыла дверь, но не узнала его, а его сердце разлетелось взрывом конфетти, едва он ее увидел, потому что он не забыл. Джек не видел ее с тех пор, как она стояла на парапете, но узнал ее даже в сумраке дверного проема.

– Да… я… – запинаясь начал он.

– Здравствуйте. Вы к кому? – приветливо, но недоуменно спросила Надя.

Джеку пришлось прислониться к косяку. Их пальцы соприкоснулись. Ни он, ни она не знали, как способны воздействовать друг на друга. Он протянул ей большой конверт, на котором корявым почерком было написано его имя. Внутри лежала фотография моста и адрес ее кабинета. Также там лежал конверт поменьше, на котором было написано «Наде». Внутри была маленькая записка, на которой Зара, явно стараясь, вывела восемь простых слов: «Ты сама себя спасла. Он просто был рядом».

Надя качнулась, и Джек поддержал ее за локоть. Они разглядывали друг друга. Она изо всех сил держалась за те восемь простых слов, и едва смогла выговорить:

– Так это вы… тогда на мосту… вы?

Он молча кивнул. Она подбирала слова.

– Я не знаю, что я… дайте мне время. Я должна… сосредоточиться.

Надя подошла к столу, опустилась на стул. Все десять лет она думала о том, кем был тот мальчик, и теперь не знала, что ему сказать. С чего начать разговор. Джек осторожно вошел в кабинет, увидел фотографию на книжной полке, которую Зара всегда поправляла, когда приходила на прием к Наде. Фотографию сделали полгода назад, на ней была изображена Надя с группой детей в большом летнем лагере. Надя и дети смеялись и толкались, они все были одеты в одинаковые футболки с названием благотворительной организации, которая была спонсором лагеря. Организация выделяла деньги на работу с детьми, чьи родственники покончили с собой. Главное – почувствовать, что ты не одинок, несмотря на то, что тебя оставили. Невозможно переживать вину, стыд и молчание в одиночестве, поэтому Надя каждый год ездила в летний лагерь. Чтобы много слушать, немножко говорить, толкаться и как можно больше смеяться.

Надя пока еще не знала о том, что на счет организации поступила большая сумма. Женщина в наушниках, уволившаяся с работы, перевела им целое состояние и ушла через мост. Лагерь был оплачен на много лет вперед.

Джек и Надя сидели за узким столом и смотрели друг на друга. Он слегка улыбнулся, наконец она тоже, оба – перепуганные и готовые расхохотаться. Однажды, десять лет спустя, они, возможно, расскажут, каково им было в эти минуты. Расскажут впервые.

Видимо, своим детям.

Глава 75

Хотите знать правду? Правду обо всем, что случилось? Правда в том, что это история обо всем на свете, но главным образом об идиотах. Мы делаем все, что можем. Пытаемся научиться быть взрослыми, любить друг друга и вставлять флешку в разъем правильной стороной. Ищем, за что зацепиться, за что бороться, на что надеяться. Изо всех сил стараемся научить детей плавать. Это нас объединяет, и все равно мы остаемся чужими, мы никогда не знаем, как отзовутся в других наши поступки, как твоя жизнь отзовется в моей.

Мы спешим по своим делам, в тесном потоке, не замечая, как задеваем друг друга полами своих пальто и тотчас расходимся в разные стороны. Я не знаю, кто ты, мы друг другу чужие.

Но вечером, когда ты придешь домой, когда кончится этот день и настанет ночь, вздохни поглубже. Ты и я пережили этот день.

Завтра настанет новый.

Спасибо вам…

J. – мало кто повлиял на мою судьбу так, как ты. Самый добрый, странный, веселый, необузданный и чудной из всех моих друзей. Вот уже двадцать лет прошло, а я вспоминаю тебя почти каждый день. Как жаль, что у тебя не хватило сил. Ненавижу себя за то, что не смог тебе помочь.

Неда. Двенадцать лет мы вместе, десять лет в браке, двое детей и миллион ссор из-за мокрых полотенец на полу и чувств, которые мы до сих пор не смогли облечь в слова. Не знаю, как тебе удалось взвалить на себя две карьеры – мою и твою, но без тебя у меня ничего бы не вышло. Я знаю, что довожу тебя до ручки, но я люблю тебя без памяти. Ducks fly together.

Мартышка и Лягушка. Я стараюсь быть хорошим папой. Изо всех сил. Но когда вы садитесь в машину и спрашиваете: «Чем это тут пахнет? Ты что, ел конфеты?» – мне приходится врать. Sorry.

Никлас Натт-о-Даг. Не помню, сколько лет мы делим одну студию. Восемь? Девять? Честно говоря, я никогда не был знаком с настоящим гением, но ты ближе к гениальности, чем все остальные. У меня никогда не было такого брата.

Риад Хаддуче, Юнес Яддид и Эрик Эдлунд. Я повторяю это не так часто, как следовало бы. Но надеюсь, что вы и так знаете.

Мама и папа. Сестренка и Пауль. Хушанг, Пархам и Мери.

Ванья Винтер. Трудоголик, и единственный человек, который неустанно работал со мной, начиная с 2013 года и на протяжении всего моего пути. Редактор, корректор, вторые глаза, полнейший кавардак и настоящий друг всех моих историй. Спасибо тебе, что выкладывалась на сто процентов.

Salomonsson Agency. И прежде всего мой агент Тур Юнассон, который не до конца понимал мои заскоки, но всегда стоял за меня горой. Мария Юлленхаммар, ставшая членом моей семьи на то время, пока машинерия нашего цирка так ускорилась, что я едва нашел себя в этом бедламе. Сесилия Имберг, которая на последнем этапе работы читала корректуру и выполняла обязанности граммар-наци. (Во всех наших спорах права была ты, а я просто развлекался, лепя ошибки там, где оно того стоило.)

Издательство Forum. В особенности Юн Хэггблум, Мария Бурлин, Адам Далин и Сара Линдегрен.

Алекс Шульман, напоминавший мне в ходе работы над этим текстом, каким он должен быть, чтобы разить наповал. Кристоффер Карлсон, который читал, поправлял и хохотал. С меня пиво. А может, и два. Маркус Лейфбю – к нему я бросался, когда хотелось выпить кофе и потолковать о хоккейном чемпионате мира во втором дивизионе или о шестичасовом документальном фильме о вьетнамской войне.

Все зарубежные издательства, выпускающие мои книги, от Скандинавии до Южной Кореи. Петер Борланд, Кевин Хансон, Ариэль Фредман, Рита Сильва и все сотрудники Atria/Simon & Schuster – вы верили в меня, несмотря ни на что. Джудит Керр, чьими стараниями мои книги увидели свет в США и Канаде, где их приняли как родных.

Все переводчики моих книг, особенно Нил Смит. Нильс Ульсон, дизайнер моих обложек. Мой любимый книготорговец Юхан Силле́н.

Психологи и психотерапевты, работавшие со мной в последние годы. В особенности Бенгт, который помог мне преодолеть панические атаки.

Ты, читатель, – за то, что тратишь время на мои книги.

И наконец, авторы, которых цитирует героиня этой истории Эстель, по порядку: Астрид Линдгрен, Дж. М. Барри, Чарльз Диккенс, Джойс Кэрол Оутс, Халиль Джебран, Вильям Шекспир, Лев Толстой и Будиль Мальмстен. Вина за неточности лежит целиком и полностью на мне, Эстель здесь ни при чем.

Об авторе

ФРЕДРИК БАКМАН приобрел всемирную известность после выхода в 2012 году его первой книги «Вторая жизнь Уве». С тех пор он написал еще семь романов и три новеллы. Общий тираж его книг, изданных в более чем сорока странах, приближается к двадцати миллионам экземпляров. Фредрик с женой и двумя детьми живет в Стокгольме.

Примечания

1

«Где Уолли?» – серия популярных детских книг британского художника Мартина Хендфорда в жанре «виммельбух». На картинках надо найти самого Уолли и его вещи, которые он постоянно теряет. – Здесь и далее прим. перев.

2

Вероятно, отсылка к шведским пирожным «Шоколадные шарики», которые до 2006 года назывались «Негритята» и были переименованы по соображениям политкорректности.

3

Перевод О. Сороки.

4

Неточная евангельская цитата (Мф. 25: 35).

5

Перевод Е. Чевкиной.