Фредрик Бакман

После бури

Той, которая слишком много говорит, слишком громко поет, слишком часто плачет и любит кое-что в жизни больше, чем следует

Fredrik Backman

VINNARNA

Copyright © Fredrik Backman, 2021

Published by arrangement with Salomonsson Agency

Russian Edition Copyright © Sindbad Publishers Ltd., 2023

© Издание на русском языке, перевод на русский язык. Издательство «Синдбад», 2023

1

Сказки

Все, кто знал Беньямина Овича, – особенно мы, для которых он был просто Беньи, – в глубине души понимали, что он не из тех, кого ждет счастливый конец.

Но все-таки мы надеялись. Господи, как мы надеялись. Розовые очки – последняя линия защиты для любви, мы всегда внушаем себе, что тех, кого мы любим, не коснутся страдания и горе, что наших любимых беда обойдет стороной. Ради них мы мечтаем о вечной жизни, хотим обладать суперспособностями и пытаемся строить машины времени. Мы надеемся, господи, как мы надеемся.

Но правда в том, что в сказках о парнях вроде Беньи главный герой почти никогда не стареет. Это короткие сказки, их герои умирают, не дожив до спокойной старости в доме престарелых.

Такие парни, как Беньи, уходят молодыми. Они умирают насильственной смертью.

2

Бури

Будь проще. Основной совет хоккеисту и не только. Не усложняй жизнь, меньше думай, а лучше не думай вообще. Возможно, к историям вроде нашей он тоже вполне приложим: что тут рассказывать, начнется она прямо сейчас, а закончится меньше чем через две недели, много ли успеет случиться за это время в двух маленьких городках, где жизнь сосредоточена вокруг хоккея? Не то чтобы много!

А всё.

И в хоккее, и в жизни проблема одна: простое здесь редкость. Все остальное – борьба. Эта история началась не сегодня, она длится уже два года, с тех пор как Мая Андерсон уехала из этих краев. Оставив Бьорнстад, она отправилась через Хед на юг. Эти два городка, затерянные в лесах, расположены так близко друг к другу и так далеко от всего остального, что уехать отсюда – все равно что эмигрировать в другую страну. Однажды Мая споет о том, что человек бок о бок с дикой природой и сам становится диким, – это, конечно, и перебор, и недобор, как и все, что говорится о нас. Если вы вдруг окажетесь в наших краях и забредете в бар «Шкура» и вам хватит ума не спрашивать у стоящей за стойкой Рамоны, сколько ей лет, или просить добавить в коктейль ломтик лимона, то, возможно, она расскажет вам кое-что важное: у нас в глубинке люди связаны друг с другом крепче, чем в больших городах. Хочешь не хочешь, а связь эта настолько крепка, что если один во сне перевернется с боку на бок, то стянет одеяло с другого в противоположном конце городка.

Хочешь понять законы, которые правят в наших краях? Тогда для начала попробуй разобраться в этих связях, увидеть незримые нити общности, верности и вины, которые связывают ледовый дворец и фабрику, хоккейную команду и политиков, место команды в таблице и деньги, спорт и рабочие места, друзей детства и товарищей по команде, соседей, коллег, семьи. Эти связи удерживают нас вместе и позволяют выживать, но они же толкают на ужасные преступления друг против друга. Всего тебе Рамона, как и остальные, не расскажет, но правда ли ты хочешь понять? Точно? Тогда послушай, как мы до этого дошли.

Полтора года назад, зимой, Маю изнасиловал на вечеринке Кевин Эрдаль, лучший хоккеист Бьорнстада. Понятное дело, теперь никто не называет это «изнасилованием» – люди говорят «скандал», или «то, что случилось», или «ну, ты понимаешь». Всем стыдно, никто не забыл. С той вечеринки запустилась цепочка событий, которые привели к политическому решению перевести все деньги из одного городка в другой. Потом последовали весна и лето подлого предательства, осень ненависти и зима насилия. Началось все с драки в ледовом дворце, а закончилось уличной войной: люди в черном, которых полиция Бьорнстада зовет хулиганами, а жители – Группировкой, напала на своих врагов в Хеде; те в ответ подожгли бар «Шкура». В погоне за местью Группировка потеряла в автокатастрофе молодого парня, своего любимца, – Видара. Это стало апогеем, закономерным следствием многолетней агрессии, последней каплей для всех. Видара похоронили, двое из Хеда оказались за решеткой, было заключено перемирие – не только между хулиганами, но и между городами. С тех пор все худо-бедно держалось, но с каждым днем становилось все более хрупким.

Кевин и его семья уехали – они никогда не вернутся, такого никто не допустит. Бьорнстад вычеркнул все воспоминания о Кевине, и, хотя никто в этом не признался, все вздохнули с облегчением, когда Мая собрала чемодан. Она уехала в столицу, поступила в музыкальную школу и сделалась практически другим человеком, а те, кто остался, все реже вспоминали пресловутый «скандал», и в конце концов всем стало казаться, что его и вовсе не было.

Беньи Ович, когда-то лучший друг Кевина, тоже собрал чемодан. Хоть тот и был гораздо меньше Маиного, уехал Беньи гораздо дальше, и если Мая знала, куда едет, то Беньи знал только откуда. Мая искала ответ в свете, а Беньи – во тьме, Мая – в искусстве, а Беньи – в бутылке, впрочем, никто из них не преуспел.

Они оставили за плечами постепенно приходивший в упадок «Бьорнстад-Хоккей», и в городе, всегда мечтавшем о невозможном, теперь больше не мечтали ни о чем. Отец Маи, Петер Андерсон, уволился с должности директора клуба и ушел из хоккея. Спонсоры разбежались, и в коммуне даже поговаривали о том, чтобы прикрыть клуб совсем и передать все ресурсы и гранты хоккейному клубу Хеда. И только в последний момент Бьорнстад спасли новые денежные вливания и упорство местного предпринимателя. Новым владельцем фабрики стал иностранец, который рассматривал клуб как возможность встроиться в местное сообщество, а политик-оппортунист Ричард Тео усмотрел в этом шанс завоевать голоса, и благодаря обоим в нужный момент появились деньги, спасшие клуб от развала. Тогда же сменился состав правления, состоялась его встреча по поводу «торговой марки» клуба, а следом презентация «новой системы ценностей». Началась рассылка брошюры со слоганом: «Вложись в “Бьорнстад-Хоккей”, не ошибешься!»

Несмотря ни на что, ситуация в корне изменилась – сначала в ледовом дворце, потом за его пределами. Тренер Бьорнстада Элизабет Цаккель пыталась устроиться в клуб побольше, но вакансия досталась тренеру Хеда, и тот уехал и увез лучших игроков. Хед остался без лидера и вскоре, как и все клубы в таком положении, погряз в интригах и борьбе за власть. Тем временем Цаккель собрала в Бьорнстаде новую команду, взяв в помощники молодого игрока по имени Бубу, и капитаном этого пиратского брига поставила шестнадцатилетнего Амата. Теперь Амату восемнадцать, он главная звезда города, яркий талант, и всю прошлую зиму ходили слухи, что его позовут в НХЛ и он сделает профессиональную карьеру в Северной Америке. Амат лидировал во всех матчах прошлого сезона, пока весной не получил травму, – весь город был уверен, что, если бы не это, Бьорнстад давно бы выиграл всю серию матчей и поднялся бы в турнирной таблице. А если бы Хед в последних матчах чудом не набрал очков, он бы в ней опустился.

То, что казалось невероятным, когда Мая и Беньи покидали город, два года спустя стало вопросом времени: зеленый город двигался вверх, а красный – вниз. Казалось, у Бьорнстада каждый месяц появляются новые спонсоры, а в Хеде все приходит в упадок, бьорнстадский ледовый дворец успели отремонтировать, а в хедском грозила обвалиться крыша. Крупнейший работодатель Хеда, больница, каждый год сокращала рабочие места. Теперь все деньги оказались у Бьорнстада, вся работа была у нас: мы – победители.

Хочешь понять почему? Тогда имей в виду, что дело не только в месте на карте. С высоты мы выглядим как два самых обычных, затерянных в лесу городка, наверное, чуть больше деревень, разделенных разве что дорогой, петляющей между деревьями. На первый взгляд не такой уж и длинной, но, приехав сюда, ты быстро поймешь, что идти по ней будь здоров, особенно когда мороз и ветер в лицо, а другой погоды здесь не бывает. Мы ненавидим Хед, а Хед ненавидит нас, и пусть мы выиграем хоть все остальные матчи в сезоне, а продуем один – весь год, считай, пропал. Пусть дела у нас идут хорошо, но для полного счастья нужно, чтобы у Хеда все было ни к черту. Бьорнстад играет в зеленой форме с медведем на груди, а Хед – в красной с быком; казалось бы, все просто, но из-за разности наших цветов невозможно понять, где кончается хоккей и начинается другое. В Бьорнстаде нет ни одного красного забора, а в Хеде – зеленого; неважно, интересуются владельцы домов хоккеем или нет, поэтому никто не знает, откуда изначально взялись эти цвета – то ли заборы покрасили в честь команд, то ли наоборот. То ли взаимная ненависть породила хоккейные клубы, то ли клубы стали причиной этой ненависти. Ты хочешь понять, как устроена жизнь в городках, завязанных на хоккее? Тогда запомни: спорт здесь гораздо больше, чем просто спорт.

Ты все еще хочешь понять людей? Правда? Тогда знай – скоро грянет страшная катастрофа, которая уничтожит то, что мы любим. Мы хоть и живем в городе, но прежде всего мы народ лесной. Кругом – деревья, камни и земля, где звери и травы зарождались и вымирали на протяжении тысячелетий, мы могли бы прикинуться большими и сильными, но против земли не поспоришь. Однажды подует ветер, наступит ночь – и нам покажется, что она не кончится никогда.

Скоро Мая сочинит песню о нас, кого дикая природа окружает снаружи и в ком прорастает изнутри. Она споет о том, что город, где она выросла, отмечен трагедиями, жертвами и виновниками которых стали мы. Она споет о той осени, когда лес развернулся к нам в полную силу. О том, что любое общество – сумма принятых нами решений, и единственное, что в конце концов удерживает нас вместе, – это наши истории. Она споет:

Это все началось с непогоды…

Такой страшной бури в наших местах не помнили. Может, мы так говорим про каждую бурю, но эта была невероятная. Мы ждали, что снег в этом году выпадет поздно, но ветры задули рано, в конце августа стояла зловещая удушающая жара, а потом осень распахнула ногой дверь в сентябрь, и температура быстро упала. Природа стала непредсказуемой и агрессивной, сначала это почуяли собаки и охотники, а вскоре и все остальные. Едва мы заметили первые признаки бури, когда она обрушилась на нас со всей силы. Она вывернула деревья с корнями и затмила небо, набросилась на наши дома и города, точно взрослый мужчина на маленького ребенка. Древние деревья сгибались под ее ударами, непоколебимые, словно скалы, они вдруг складывались, как травинка под подошвой сапога, а ветер ревел в ушах так, что не было слышно треска падающих деревьев. Кровельное железо и черепица срывались с крыш и метались в воздухе, словно остроугольные снаряды в поисках заплутавших жертв. Падающие стволы перегораживали дороги, и вскоре невозможно стало ни въехать, ни выехать из города; ночью города ослепли из-за обрыва электросети, а мобильные телефоны работали лишь в некоторых местах. Каждый, кому удавалось дозвониться родным и близким, кричал: «Никуда не ходи! Никуда не ходи!»

Но молодой человек из Бьорнстада, судорожно вцепившись в руль маленького автомобиля, упорно пробирался лесными дорогами в больницу Хеда. Он не решался выйти из дома, но и остаться не мог – рядом сидела беременная жена: буря бурей, а ей пришло время рожать. Он молился, как атеист в окопе под пулями; она закричала, когда дерево безжалостно рухнуло на капот и железо прогнулось с такой силой, что ее бросило на лобовое стекло. Их никто не услышал.

3

Пожарные

Хочешь понять людей, которые живут в хоккейных городках? Точно? Тогда тебе надо узнать про худшее, на что мы способны.

* * *

Ветер не просто выл над домом на окраине Хеда, он вопил во всю глотку. Фасад прогнулся, пол вибрировал так, что тряслись висевшие на стенах вымпелы и красные хоккейные майки с символикой «Хед-Хоккея». Четверо детей, находившихся в доме, скажут потом, что у них было чувство, будто Вселенная задумала их погубить. Тесс было семнадцать, Тобиасу пятнадцать, Теду тринадцать, а Тюре семь. Им было страшно, как и всем детям, но они были готовы ко всему, поскольку кое-что отличало их от обычных детей. Их мама была акушеркой, а папа пожарным, и иногда казалось, что эта семья живет по-настоящему только в экстренных ситуациях. Едва поняв, что происходит, дети стали собирать садовую мебель, качели и турник, чтобы те не пробили окна, когда ветер вывернет их из земли. Папа Йонни побежал помогать соседям в другой конец улицы. Мама Ханна обзванивала друзей и знакомых и спрашивала, нужна ли помощь. Звонков оказалось немало, потому что Ханна знала практически всех, они с Йонни родились и выросли в Хеде, а когда один работает в пожарном депо, а другая в больнице, то в конце концов узнаёшь в городе всех. Это было их место на земле, дети учились кататься на велосипеде на той же площадке между домами, на которой когда-то учились они, и воспитывались по самым простым принципам: люби родных, прилежно трудись, радуйся, когда «Хед» выигрывает, радуйся еще больше, когда ему удается навалять «Бьорнстаду». Помогай тому, кто нуждается в помощи, будь хорошим соседом и никогда не забывай, откуда ты родом. Последнему родители учили детей не словом, а делом. Ссорьтесь сколько душе угодно, но в беде держитесь вместе, потому что иначе не выжить.

Буря снаружи прервала бурю внутри: родители очередной раз поругались, причем по-крупному. Маленькая и легкая Ханна стояла на кухонном подоконнике, кусая губы и потирая синяки. Она вышла замуж за идиота. Йонни, высокий и плечистый, с густой бородой и тяжелыми кулаками, в команде славился тем, что первым снимал перчатки и лез в драку: бешеный бык с логотипа хоккейного клуба в Хеде был бы хорошей карикатурой на Йонни. Нетерпеливый и упрямый, старомодный и с кучей предрассудков, из тех задир-старшеклассников, что навсегда застревают в переходном возрасте, Йонни играл в хоккей до тех пор, пока это было возможно, а потом пошел в пожарные, сменил одну раздевалку на другую и продолжил соревноваться с другими во всем: кто сделает больше жимов лежа, быстрее пробежит по лесу, выпьет больше пива на вечеринке. Ханна с самого начала знала, что в один прекрасный день его обаяние может обернуться опасной стороной, те, кто не умеет проигрывать, становятся агрессивными, горячий темперамент приводит к насилию. «Длинный фитиль и много пороха – опасное дело», – говаривал ее свекор. В прихожей стояла ваза, разбившаяся на мелкие кусочки и заботливо склеенная, чтобы Ханна не забывала.

Йонни вернулся из сада. Он искоса посмотрел на нее, проверяя, не перестала ли она злиться. Их ссоры всегда кончаются так, потому что она замужем за идиотом, который никогда не слушает, и всякий раз что-нибудь разбивается.

Люди думают, будто он крутой и суровый, но никто, кроме Ханны, не знает, какой он хрупкий и нежный. Когда проигрывает команда Хеда, проигрывает и сам Йонни. Когда весной местная газета написала: «“Бьорнстад-Хоккей” олицетворяет собой все новое и современное, тогда как “Хед-Хоккей” – устаревшее и неактуальное», Йонни воспринял это на свой счет, как будто в газете написали, что вся его жизнь, его взгляды и мнения были ошибкой. Клуб и есть город, а город – это семья, Йонни был предан им беззаветно и ради них пускался на любые крайности. Он всегда выглядел крутым, ничего не боялся и первым бросался в эпицентр катастрофы.

В том году страну охватили страшные лесные пожары, ни Хед, ни Бьорнстад не пострадали, но в нескольких часах езды от них людям пришлось несладко. Впервые за долгое время Йонни и Ханна с детьми собрались в отпуск, они услышали новость по радио на полпути к аквапарку на юге Швеции. Они поругались еще до того, как зазвонил телефон, а когда раздался звонок, Ханна уже знала, что Йонни развернется и поедет обратно. Дети съежились на заднем сиденье микроавтобуса, им это было не в новинку: скандал, крик, сжатые кулаки. Да, она замужем за идиотом.

Каждый день Йонни тушил лесные пожары, и каждый день новости по телевизору становились страшнее; по вечерам Ханна притворялась, что все в порядке, но дети засыпали в слезах, а ночью она в одиночестве корчилась от страха перед кухонным окном. Наконец он вернулся домой – возможно, прошла лишь неделя, но казалось, будто два года; он был изможденный и такой грязный, что так никогда и не смог отмыть до конца копоть, въевшуюся под кожу. Ханна видела из окна, как Йонни оставил машину на перекрестке и шатаясь проделал остаток пути до дома пешком – ей почудилось, что в любой момент он может рухнуть, превратившись в кучу пыли. Она побежала к двери, но дети уже увидели папу в окно, слетели по лестнице и столпились перед выходом из дома, спотыкаясь друг о друга и закрывая ей путь. Она стояла у окна, глядя, как они бросились на отца и повисли на его огромном туловище, как обезьянки: Тобиас и Тед обнимали его за шею, Тесс взгромоздилась на спину, а малыш Тюре сидел у него на руках. Отец, чумазый, потный и невероятно уставший, вошел в дом, держа на себе всех четверых так, будто они ничего не весили. Ночью он положил себе на пол матрас в комнате Тюре, но остальные дети тоже притащили матрасы туда же, и только на четвертую ночь Йонни вернулся к Ханне. Наконец она почувствовала, как он обнимает ее, и смогла вдохнуть запах его рубашки. В последнее утро она так извелась от ревности к собственным детям, так злилась на себя и так устала сдерживаться, что швырнула проклятую вазу об пол.

Пока Ханна склеивала ее заново, никто не решался с ней заговорить. Затем муж, как обычно, сел на пол у ее ног и прошептал: «Не сердись на меня, я не выношу, когда ты на меня сердишься». Треснувшим голосом она ответила: «Это был не твой пожар, дорогой, горело даже не в нашем городе!» Йонни осторожно наклонился, так что она почувствовала его дыхание на своих ладонях, поцеловал их и сказал: «Все пожары – мои». Как она ненавидела и боготворила этого идиота. «Твоя единственная работа – возвращаться домой. И точка», – напомнила она. А он улыбнулся в ответ: «Разве я ее не выполнил?» Ханна со всей силы вмазала ему по плечу. Она встречала много идиотов, которые исповедовали принцип «первыми бросаться в огонь и спасать других», но ее идиот был из тех, кто так поступал. Каждый раз, когда Йонни уходил на работу, у них начинался один и тот же скандал, потому что каждый раз она злилась на себя за то, что ей страшно. Скандал всегда кончался одинаково: она что-нибудь разбивала. В тот раз это была ваза. В этот – костяшки собственных пальцев. Когда началась буря и он ринулся заряжать телефон, она ударила кулаком по мойке. А теперь растирала руку и ругалась. Потому что и хотела, чтобы он уехал, и была из-за этого в бешенстве.

Йонни вошел на кухню, и Ханна почувствовала, как его борода щекочет затылок. Он воображал себя крутым и суровым, а на самом деле был самым нежным на свете, поэтому никогда не кричал на нее в ответ. Буря стучала в окно, оба знали, что скоро зазвонит телефон и ему придется уехать, а она опять будет злиться. «Будь начеку в тот день, когда она перестанет злиться, – это значит, она тебя разлюбила», – сказал отец, когда Йонни с Ханной поженились. «Берегись, у этой женщины фитиль длинный, зато и пороха много!» – смеялся отец в другой раз.

Возможно, Ханна замужем за идиотом, но и сама не сахар, характер такой, что иногда она доводит Йонни до ручки, а от постоянного бардака в доме у него просто голова идет кругом. Йонни с ума сходит, если вещи не разложены по порядку, он вечно не может найти то, что надо, – будь то в пожарной машине, в гардеробе или в кухонном шкафчике, а женщина, на которой он женился, не считает, что у каждого должно быть свое место в кровати. Ханна запросто может в один день лечь справа, а в другой – слева, никакой логики, от этого у Йонни едет крыша. Как так – нет своего места в постели? К тому же она ходит по квартире в уличной обуви, не моет после себя раковину и меняет местами нож для масла и сырорезку, так что каждый завтрак превращается в чертов поиск сокровищ. Хуже ребенка.

Но вот она протянула руку и погладила его бороду, а он обнял ее за талию – и все остальное стало не важно. Они хорошо знают друг друга. Ханна смирилась, что жизнь с пожарным – то, чего остальным никогда не понять. Например, она научилась писать в темноте, потому что стоило зажечь свет ночью, как он просыпался, принимая его за мигающий сигнал экстренного вызова на пожарной станции. Одевался во сне и мгновенно прыгал в машину, а она, чертыхаясь, бежала за ним в одних трусах и пыталась выяснить, в чем дело. Прошло немало ночей, прежде чем Ханна поняла, что он никогда не отвыкнет от этого, а в глубине души она и не хотела, чтобы он отвыкал.

Йонни был из тех, кто бросается в огонь. Ни сомнений, ни вопросов, прямо в огонь. Такие люди – большая редкость, их узнаешь с первого взгляда.

* * *

Восемнадцатилетняя Ана выглянула в окно из дома на окраине Бьорнстада, где они жили с отцом. Ана немного хромала – повредила колено на соревнованиях по борьбе, после того как ее ровесник сказал, что девчонки не могут нормально бить. Она сломала ему ребро и ударила коленом по голове – внутри-то было пусто, но снаружи, к сожалению, имелась твердая оболочка, так что колено она повредила. Тело у нее всегда было проворное, ум за ним не поспевал, ей было трудно понять людей, зато она хорошо понимала природу. Глядя в окно, Ана увидела, как деревья сгибаются под порывами ветра, она заметила это еще с утра и задолго до всех поняла, что будет буря. Если твой отец хороший охотник, такие вещи ты чуешь за версту, а лучшего охотника, чем ее папа, в наших краях не найдешь. Он провел в лесу столько времени, что частенько забывал разницу между рацией и телефоном и, беря трубку дома, говорил «прием» после каждого ответа.

В этом лесу Ана училась ползать и ходить, потому что только так она могла быть вместе с папой. Лес стал ее детской площадкой и школой, отец рассказывал ей о диких зверях и невидимых силах земли и воздуха. Так проявлялась его любовь. Когда Ана была маленькой, папа учил ее выслеживать добычу и стрелять, а когда подросла, брал ее на поиски подранков или зверей, сбитых машиной, которых муниципальные власти поручали найти и пристрелить. Когда живешь в лесу, привыкаешь его защищать и понимаешь, что лес тоже тебя защищает. Замечаешь те же вещи, что и растение, ждешь весны и солнца, боишься того же, что и они: огня, а еще больше – ветра. Потому что ветер нельзя остановить или погасить, ни кора, ни кожа для него не преграда, ветер рвет, ломает и убивает все на своем пути.

Ана услышала непогоду в шелесте макушек деревьев, почувствовала ее в груди, хотя кругом все было тихо и неподвижно. Она набрала воды во все канистры и ведра, принесла из подвала газовую плитку, вставила новые батарейки в налобные фонарики, достала чайные свечи и спички. В последующие несколько часов Ана деловито и сосредоточенно рубила дрова и стаскивала их в большую комнату. Когда в Бьорнстад пришла буря, Ана закрыла двери и окна и стала мыть посуду, громко звякая тарелками и ножами под песни своей лучшей подруги Маи, звучавшие из колонок, потому что голос Маи ее успокаивал, а привычные звуки кухни успокаивали собак. Когда Ана была маленькой, собаки ее защищали, теперь все наоборот. Если вы спросите Маю, кто такая Ана, она ответит: «Воительница». Не только потому, что Ана может навалять кому угодно, но главным образом потому, что жизнь с самого рождения пыталась навалять Ане, но у нее ничего не вышло. Ана была несгибаемой.

Она училась в гимназии Бьорнстада последний год, но повзрослела раньше, чем остальные, как это бывает с дочерьми тех, кто привык прятаться на дне бутылки. Когда Ана была еще совсем маленькой, папа научил ее поддерживать в печи огонь, в нужное время подкладывать больше дров, чтобы огонь не потух. Когда отец уходил в запой – на несколько дней, а то и месяцев, – он так же тщательно поддерживал в себе хмель. Никогда не злился и даже не орал, просто ни на миг не трезвел. Во время бури он спал, похрапывая в кресле в гостиной среди Аниных кубков по борьбе, которыми так гордился, и ее детских фотографий, с которых она когда-то аккуратно вырезала маму. Сейчас он был слишком пьян, чтобы услышать, как звонит телефон. Ана мыла посуду, сделав погромче музыку, собаки лежали у ее ног и тоже не слышали. А телефон все звонил и звонил.

Наконец позвонили в дверь.

* * *

– Ничего страшного, просто ветер, – прошептал Йонни.

Ханна старалась поверить. Он ведь не на пожар едет, просто команда пожарных с бензопилами будет чистить дорогу от упавших деревьев, чтобы могли проехать машины спасателей и экстренных служб. Быть пожарным в наших краях означает на девяносто процентов быть лесорубом, часто бормочет он, но Ханна знает, что он гордится своей профессией. Ведь он часть этого леса.

Обернувшись, она встала на цыпочки и укусила его за щеку – у него подкосились ноги. Обычно Йонни самый большой и сильный, куда бы он ни пришел, но что бы люди ни думали, если по ту сторону горящей стены окажутся дети, Ханна прорвется в дом быстрее, чем он. Она непростой человек, строптивый и дерзкий, ей тяжело угодить, но он любит ее больше всего на свете за ее дьявольский и бескомпромиссный инстинкт защитницы. «Мы помогаем всем, кому можем помочь», – шепчет она ему на ухо в худшие дни, когда кто-то погибает у него на пожаре или у нее в роддоме. Пожарный готов столкнуться со смертью в любой момент, а акушерка – в самый страшный: в первое мгновение жизни. Эти слова утешают их и напоминают о долге. Мы помогаем, если можем, когда можем и кому можем. Вот такая у них работа, и они ей под стать.

Йонни медленно разжал руки – никогда ему не привыкнуть, что от этой неряшливой задиры внутри все переворачивается. Он пошел проверить, зарядился ли телефон, а она долго смотрела ему вслед – никогда ей не привыкнуть к тому, что после двадцати лет совместной жизни ей по-прежнему хочется сорвать одежду с этого занудного педанта, достаточно ему лишь посмотреть ей в глаза.

В прихожей зазвонил телефон. Пора. Ханна зажмурилась, выругалась и пообещала себе, что не будет ссориться с Йонни. Он никогда не обещал, что вернется домой невредимым, – это плохая примета. Просто вновь и вновь повторял, что любит ее, а она отвечала: «Тем лучше для тебя». Телефон продолжал надрываться – наверное, Йонни в туалете и не может ответить; она окликнула его во весь голос, чтобы перекричать оглушительный дребезг оконных стекол на ветру. Дети выстроились на лестнице, чтобы обнять папу на прощание. Тесс обхватила троих братьев: Тобиаса, Теда, Тюре. Папа считал, что глупо давать всем детям имена, начинавшиеся на «т», но договорился с их мамой, когда они полюбили друг друга, что она будет придумывать имена детям, а он – собакам. Собак они так и не завели. Да, Ханна всегда была более практичной.

Тюре плакал, уткнувшись в футболку Тесс, никто из братьев не пытался его одернуть. Они и сами плакали, когда были помладше, потому что в семье не бывает одного пожарного, так уж устроена жизнь, пожарной командой становится вся семья. Они не могут позволить себе думать: «С нами такое никогда не случится» – нужно быть готовыми ко всему. Поэтому у родителей есть простое соглашение: никогда не рисковать одновременно. Кто-то один должен остаться с детьми, если произойдет худшее.

Йонни стоял в прихожей и все громче кричал в трубку, но без толку. Может, он нажал не на ту кнопку? Он проверил список звонков: странно, последний от мамы – десять минут назад. Прозвучало еще несколько звонков, и тут он понял, что все это время звонил телефон Ханны. Она в растерянности взяла трубку, посмотрела на номер и услышала голос шефа. Через тридцать секунд она вылетела из дома.

Ты хочешь понять людей? Правда? Тогда тебе надо узнать про лучшее, на что мы способны.

4

Дикари

Беньи проснется от грохота. Он сядет в кровати и не поймет, где находится, – от похмелья у него нарушились ощущения пространства – кажется, он слишком велик для этой комнаты, будто проснулся в кукольном домике. Ничего удивительного, это продолжается много дней, каждое утро он просыпается в ужасе от того, что до сих пор жив.

Это случится на следующий день после бури, о которой он пока что не знает, он еще не понимает, забыл он свой сон или до сих пор спит. Длинная челка упадет на глаза, боль пронзит каждый сустав и сухожилие по-прежнему мускулистого тела, накачанного за время жизни в хоккее, хотя теперь Беньи двадцать, и он скоро два года как не вставал на коньки. Тощий, насквозь прокуренный, он попытается встать с кровати, но упадет на колено, пустые бутылки покатятся по полу, заваленному бумагой для самокруток, зажигалками и остатками фольги, а головная боль навалится с такой силой, что, даже зажав уши, он не поймет, откуда этот грохот – изнутри или снаружи. Раздастся еще один залп, стена задрожит, Беньи в испуге присядет на корточки, потому что стекло в окне над кроватью вот-вот треснет и погребет его под своими осколками. А в углу будет звонить, и звонить, и звонить телефон.

Два года назад Беньи уехал из Бьорнстада и все это время скитался по свету. Оставив город, где прошла его жизнь, он ехал автостопом, на поездах, плыл на пароходах до тех пор, пока вдоль дороги не перестали появляться города с хоккейными клубами. Он уехал черт знает куда и разрушал свою жизнь всеми возможными способами, но с удивлением обнаружил, что есть вещи, которых ему не хватает. Взгляды, руки, дыхание на затылке. Танцпол без вопросов. Чтобы стать свободным, ему нужен был хаос, а чтобы не чувствовать себя одиноким – одиночество. У него и в мыслях не было возвращаться, теперь любая чужая планета могла стать ему домом.

Был ли он счастлив? Раз у тебя возникает такой вопрос, ты совершенно не знаешь Беньи. Он никогда не возлагал особых надежд на счастье.

Заспанный и похмельный, он будет стоять на подоконнике в маленьком гостиничном номере, глядя на мир за окном и не ощущая себя его частью. Внизу на дороге столкнутся две машины – от этого грохота он проснется. Закричат люди. Так, что у Беньи зазвенит в ушах. До тех пор, пока он не поймет, что это телефон.

– Алло? – выдавит он голосом, севшим от долгого молчания, а до этого надорванным от крика.

– Это я, – устало и обреченно прошепчет его старшая сестра на другом конце провода.

– Адри? Что случилось?

Она будет осторожно подбирать слова – сейчас он слишком далеко, чтобы сообщать ему эту новость, как старшая сестра сообщает младшему брату. Он выслушает молча, он всю жизнь тренировался не подавать виду, когда внутри что-то гаснет.

– Умерла? – наконец произнесет он, и сестре придется повторить, как будто он забыл часть слов своего языка.

В конце концов он прошепчет «понятно», шорох дыхания в трубке – вот и все, чем даст себя знать маленькая ударная волна от разорвавшегося сердца.

Беньи нажмет «отбой» и начнет собирать сумку. Раз-два и готово, он путешествует налегке и всегда готов двинуться в путь.

– What’s going on? What time is it?[1] – донесется шепот из кровати.

– I have to go[2], – ответит Беньи, направляясь к двери, голый по пояс. Большая татуировка с медведем, набитая на плече, успеет поблекнуть после нескольких месяцев на солнце, а бесчисленные шрамы вспыхнут розовым на загорелой, как у дикаря, коже. На костяшках пальцев их окажется больше, чем на лице, ведь по части дикости Беньи мог многим дать сто очков вперед.

– Go where?

– Home[3].

Голос крикнет еще что-то вслед, но Беньи уже бежит вниз по лестнице. Надо было в ответ хотя бы пообещать, что позвонит, но если Беньи что-то и понял за годы жизни в Бьорнстаде, так это то, что он больше не в состоянии никому врать.

5

Акушерки

Той ночью буря прокатится по двум хоккейным городкам, сокрушая людей и деревья. А утром приедут юноша и девушка: у него на руке татуировка с медведем, у нее – с гитарой и ружьем; они вернутся домой, чтобы пойти на похороны. Так начнется эта история. В местах по соседству с дикой природой людей связывают не только невидимые нити, но и острые крючья, так что, когда один человек поворачивается слишком резко, он может не только сдернуть с другого одеяло. Он может вырвать у него сердце из груди.

* * *

Йонни бегал за женой по всему дому, поднимался по лестнице в спальню, а она на ходу собирала акушерский набор и давала ему краткие объяснения: молодая пара с хутора к северу от Бьорнстада, первые роды, воды отошли, супруги отправились в больницу Хеда, недооценив масштаб бури. Хотели сократить путь и добраться с восточной стороны проселочными дорогами, вместо того чтобы ехать по шоссе, и оказались посреди леса между двумя городами, когда дорогу им преградило упавшее дерево. Они не увидели, как падает следующее дерево, и машина прочно застряла, непонятно где. Им удалось дозвониться в больницу поблизости, но тамошние врачи не были уверены, что смогут добраться к ним сквозь этот хаос, когда по лесным дорогам проехать нереально. Единственным шансом для женщины и ребенка была акушерка, которая тем вечером оказалась свободна, жила достаточно близко и, если потребуется, готова была пройти последний отрезок пути пешком.

Йонни стоял в дверях спальни, ему хотелось спросить жену, не сошла ли она с ума, но после двадцати лет совместной жизни он заранее знал ответ. Внезапно она повернулась так резко, что ударила его головой в грудь, его руки нежно сомкнулись вокруг, и она утонула в его объятиях.

– Я люблю тебя, люблю, чертов ты идиот, – прошептала она.

– Тем лучше для тебя, – ответил он. – На чердаке в сундуке лежат запасные одеяла, а фонарики…

– Знаю, за нас не беспокойся, только ты не… ты, черт побери, не… – Она зарылась лицом в его футболку и почувствовала, как он дрожит. – Не злись на меня, дорогой. Злиться – это моя привилегия, а ты у нас мудрый, – пробормотала она в футболку. Он старался. Очень старался.

– Возьми с собой кого-нибудь. Кого-то, кто знает лес, дорогая, ведь будет темно и…

– Ты должен остаться. Сам знаешь. Никогда не летать на одном самолете, не выходить вместе из дома в бурю, дети должны…

– Знаю. Конечно знаю, – прошептал он в отчаянии. Никогда еще он не чувствовал такого бессилия – для пожарного это невыносимо.

Из-за его глупых суеверий она никогда не могла сказать ему: «Возвращайся целым и невредимым», когда он уезжал на вызов, поэтому обычно она вспоминала какое-нибудь рутинное дело, предстоявшее на следующий день, чтобы он не мог отвертеться: «Не забудь завтра отвезти на помойку мусор» или «В двенадцать обедаем у твоей мамы». Это был их маленький тайный ритуал.

Поэтому и сейчас он не сказал ей: «Возвращайся целой и невредимой». Он не стал ее отговаривать, поскольку знал по себе, что услышит в ответ. Он должен быть сильным, но даже он не может остановить ветер. Она может принять роды, поэтому нужнее сейчас она. Мы помогаем, если можем помочь, когда можем и тому, кому можем. Поэтому по дороге из спальни он просто схватил ее за руку, чтобы сказать о каком-нибудь рутинном деле и напомнить о завтрашнем дне, но единственным, что пришло ему в голову, было:

– Завтра я собираюсь заняться с тобой сексом!

Она рассмеялась, прямо ему в лицо, прямо в самое сердце:

– Все-таки у тебя с головой не в порядке.

– Заруби себе на носу, завтра будем заниматься любовью!

У него на глазах были слезы, у нее тоже, за окном выл ветер, и оба прекрасно понимали, что не бессмертны.

– Не знаешь, кто бы смог меня туда проводить? – спросила она, стараясь говорить ровным голосом.

– Да, знаю одного человека. Позвоню, скажу, что ты скоро приедешь, – ответил Йонни и дрожащими руками записал адрес.

Ханна села в микроавтобус и отправилась в ночь наперекор буре, которая ломала деревья, как спички, и убивала все на своем пути. Она не обещала, что вернется целой и невредимой. Йонни и дети глядели ей вслед в окно кухни.

* * *

В конце концов собаки почуяли, что у входной двери кто-то есть, и залаяли, скорее инстинктивно, потому что звонка никто не услышал. Ана вышла в прихожую и осторожно выглянула в окно. Кого еще черт принес? На крыльце виднелась хрупкая женская фигурка в капюшоне, изо всех сил сопротивляющаяся напору ветра.

– ОТЕЦ ДОМА?! – прокричала женщина, когда Ана рванула дверь. Лес ревел и сотрясался от бури, как будто они находились в консервной банке, которую великаны гоняли по футбольному полю.

Микроавтобус, на котором приехала женщина, стоял чуть поодаль, трясясь от ветра. Как можно в бурю выехать из дома на этом дебильном корыте, думала Ана. Кроме того, на женщине был красный дождевик, а это означало, что она из Хеда. Она что, совсем с дуба рухнула? Ана была так занята этими мыслями, что почти не отреагировала, когда женщина шагнула вперед и прокричала:

– В лесу застряла машина! Мой муж сказал, что только твой папа знает дорогу!

Она выплевывала слова, а Ана лишь моргала в ответ в полной растерянности:

– Ну… и? Вы как бы не понимаете, почему машина застряла в лесу с такую погоду?

– Женщина в машине РОЖАЕТ! Твой папа дома или нет? – нетерпеливо прошипела женщина и шагнула в прихожую.

Ана попыталась преградить ей путь, но та, видимо, не заметила ее паники. На кухонной столешнице выстроились пустые банки из-под пива и бутылки, тщательно вымытые Аной, чтобы не пришлось краснеть перед соседями за запах в контейнере для раздельного сбора мусора. Отец сидел в гостиной, уронив руки с подлокотников кресла. Грудь медленно вздымалась и опускалась в такт дыханию проспиртованных легких. Акушерка уже была на взводе, поэтому, когда сердце, подскочившее к горлу, провалилось куда-то в район живота, ее это не удивило.

– Понимаю… Прости… Прости, что я ворвалась, – смущенно пробормотала она и, поспешно развернувшись, выскочила за дверь к своему микроавтобусу.

Мгновенье поколебавшись, Ана ринулась следом. Постучала в окно машины. Женщина неуверенно опустила стекло.

– Куда вам надо? – прокричала Ана.

– Буду искать женщину в лесу! – ответила акушерка, пытаясь завести машину, но проклятая развалюха зашлась в кашле.

– Вы что, совсем рехнулись? Вы понимаете, как опасно сейчас в лесу?

– ОНА РОЖАЕТ, А Я АКУШЕРКА!!! – проорала женщина, внезапно придя в бешенство, и грохнула кулаком по приборной доске полумертвого микроавтобуса.

Впоследствии Ана не сможет объяснить, что с ней случилось в тот момент. Возможно, нечто из разряда романтики, в кино про такое говорят: «Она почувствовала зов свыше». Решающим фактором оказалось то, что женщина выглядела такой же чокнутой, какой, по общему мнению, выглядела Ана.

– ПОЕДЕМ НА ПАПИНОЙ МАШИНЕ!

– Я НЕ МОГУ ВЗЯТЬ ТЕБЯ С СОБОЙ!

– ТВОЯ МАШИНА – ДЕРЬМО!

– БЕЗ ТЕБЯ ЗНАЮ!

– ТЕБЕ ЖЕ ЛУЧШЕ, ЕСЛИ ПОЕДЕШЬ СО МНОЙ!

Женщина посмотрела на безумного подростка за окном. На курсах акушерства они такого не проходили. Она отчаянно выругалась, взяла акушерский саквояж и двинулась вслед за девочкой к машине ее отца.

– МЕНЯ ЗОВУТ ХАННА! – крикнула она.

– АНА!

Неслучайно у них такие похожие имена; у Ханны еще будет повод проклинать собственное сходство с этой девчонкой и хохотать над ним. Они вскарабкались на переднее сиденье и долго боролись с дверями, чтобы как следует их закрыть, – ветер лупил по железу, как град. На заднем сиденье лежало ружье. Покраснев, Ана схватила его и побежала к дому. Вернувшись, сказала, не глядя в глаза:

– Он забывает ружье в машине, когда… ну, вы понимаете. Сто раз ему говорила.

Акушерка кивнула, поежившись.

– Мой муж познакомился с твоим папой пару лет назад, когда тушили лесные пожары. Я думаю, его тоже позвали, ведь он знает лес как свои пять пальцев. Они потом охотились вместе несколько раз. Кажется, твой папа – единственный человек во всем Бьорнстаде, которого муж уважает. – Жалкая попытка подбодрить Ану, Ханна и сама это понимала.

– Папу все любят, вот только сам он себя не особенно жалует, – сказала Ана с такой убежденностью, что у Ханны сердце сжалось.

– Ана, может, тебе стоило остаться с ним?

– Зачем? Он так пьян, что даже не заметит, что меня нет.

– Мой сказал, в лесу я могу положиться только на твоего папу и ни на кого другого, и теперь мне как-то не по себе, что ты…

Ана фыркнула:

– Твой муж придурок, раз думает, будто лес знают одни мужики!

Акушерка растерянно улыбнулась:

– Если ты думаешь, что мой муж придурок только поэтому, значит, ты пока мало знаешь мужчин…

Сколько раз она говорила Йонни, чтобы отвел микроавтобус в нормальный автосервис, но он в ответ лишь бормотал, что настоящие пожарные могут сами чинить свои машины. На это она отвечала, что настоящим пожарным кажется, будто они могут сами чинить свои машины. Быть замужем просто, думала Ханна: берешь скандал, который тебе особенно удается, и повторяешь раз в неделю.

– Где застряла та женщина? – нетерпеливо спросила Ана.

Акушерка поколебалась, вздохнула, достала карту. Из Хеда в Бьорнстад она ехала по шоссе, но ее машина стала последней: она видела, как позади на дорогу валятся деревья. По идее она должна была испугаться, но помешал адреналин. Она ткнула в карту:

– Где-то здесь. Видишь? Они не поехали по шоссе, решили срезать через лес, но лесные дороги сейчас завалены деревьями. Туда вообще можно добраться?

– Посмотрим, – ответила Ана.

Ханна прокашлялась:

– Извини за вопрос, а тебе уже можно водить машину?

– Конечно! В самый раз! – уклончиво ответила Ана и рванула вперед.

– Но у тебя… есть права? – с беспокойством переспросила акушерка, когда машину занесло.

– Ну, не совсем. Но папа научил меня водить. Он часто бывает в стельку, кто-то же должен везти его домой.

Акушерку это не успокоило. Скорее наоборот.

6

Супергерои

Маттео четырнадцать лет. В этой истории он особой роли не играет – до поры до времени. Он из тех, кто мелькает на заднем плане, один из тысяч жителей городка. Его никто не замечал, когда он ездил по Бьорнстаду в самом начале бури, – все спешили по домам, и кроме того, Маттео был не из тех, на кого обращают внимание. Если быть невидимкой – это суперспособность, то он никогда о такой не мечтал. Ему бы больше хотелось обладать нечеловеческой силой, чтобы защищать свою семью. Или влиять на события прошлого, чтобы вернуться туда и спасти старшую сестру. Но он не супергерой, он так же бессилен перед своей жизнью, как город перед лицом стихии.

Маттео был дома один, когда ветер начал хлестать деревья и в маленьком домике на границе с лесом, который снимала его семья, вырубилось электричество. Они поехали за границу, чтобы забрать домой его сестру. Вообще Маттео спокойно остается один, но без света ему неуютно, поэтому он взял велосипед и поехал кататься по улицам. Упрямый подросток внутри его не хотел просить о помощи, а испуганный ребенок надеялся, что кто-то о нем позаботится. Но ни у кого не было времени.

Навстречу ему пронесся высокий толстый мужчина в костюме. Имени его Маттео не знал, все звали его Фраком, ему принадлежал большой продуктовый магазин; Фрак был одним из самых богатых людей во всем городе. Мужчина не заметил мальчика, он спешил к флагштокам у входа в ледовый дворец, чтобы поскорее снять зеленые флаги с медведем, пока ветер не разорвал их в клочья. Это его инстинкт в случае опасности: спасать флаги, а не людей.

Маттео ехал по Бьорнстаду, глядя, как соседи помогают друг другу убрать со двора лишние вещи, заносят в дом клюшки и ворота, расставленные на всех разворотных площадках, – в это время года местная молодежь гоняет по асфальту теннисные мячи, но как только выпадет снег, каждый отец семейства заливает у себя во дворе хоккейный каток. Маттео слышал, как соседи посмеивались, что у них в Бьорнстаде «хорошие друзья, но плохие сады», – возможно, те, кто живет южнее, хвастаются идеальными газонами и ухоженными клумбами, а здесь гордятся овалами из гравия и оттаявшими по весне шайбами в цветниках. Сразу ясно, кто не терял времени зря.

Маттео часто думал о том, был бы ли он таким же странным и одиноким, живи они в другом месте. Может, он начал бы болтать с другими, завел друзей, стал бы видимым. Где ты родился и каким вырос – настоящая лотерея: что ценят в одном месте, терпеть не могут в другом. Почти во всем мире одержимость хоккеем делает тебя аутсайдером и чудаком, но только не здесь. А здесь хоккей – как погода, все разговоры при встрече непременно касаются или того, или другого, темы бури и спорта неизбежны.

Быстро стемнело и похолодало, снег пока не выпал, но ветер вгрызался в мясо до костей, мальчик был без перчаток, пальцы онемели от холода. Он ехал вперед, не разбирая дороги, и на секунду отпустил одну руку, чтобы растереть другую, поэтому слишком поздно заметил машину. Яркий свет фар ослепил его. Маттео так резко затормозил, что велосипед вильнул вбок. Он ничего не видел и ждал удара, а не дождавшись, решил, что уже умер, но в последний момент каким-то образом перенес вес и вместе с велосипедом свалился на обочину. Он покатился по земле, оцарапал руки и закричал, но из-за ветра его никто не слышал.

Ни девушка, которая была за рулем, ни акушерка, сидевшая рядом, не заметили его в темноте. Все длилось не дольше мгновения, но, если бы бампер хоть немного коснулся мальчика, его бы с бешеной силой отбросило на деревья. Упади он там без сознания во время бури, его бездыханное тело нашли бы только через несколько дней, и невидимые нити, связывающие его и будущее, оборвались бы. Но мальчик все же выполз на дорогу, весь в синяках, но живой.

Всего миллиметр отделял нас от того, чтобы никогда не узнать о Маттео, но вскоре случится такое, что мы уже никогда не забудем его имя.

7

Дети

Бьорнстад и Хед – старые города, а лес, который их окружает, еще старше. Говорят, мудрость приходит с возрастом, хотя для большинства из нас это не так – старея, мы лишь накапливаем отрицательный и положительный опыт. Результат – скорее цинизм, чем мудрость. В молодости мы еще не знаем обо всех превратностях жизни, и это к лучшему, потому что иначе мы бы не вышли за дверь.

И определенно не выпустили из дома тех, кого любим.

– Ты знаешь… куда ехать? – обеспокоенно спросила Ханна.

Как акушерка она хотела добраться до места как можно скорее, но как человек, который не планировал расставаться с жизнью, она хотела, чтобы Ана не мчалась так, будто угнала машину.

Девочка не ответила. На ней была папина куртка, оранжевая, вся в светоотражателях, слишком большая, с надписью на спине «ДТП с диким животным». Папа надевал ее, когда ехал на поиски зверей, сбитых на дорогах, в машине было полно снаряжения для того, чтобы пробираться по лесу в темноте, полжизни Ана бегала здесь за отцом и собаками. Она всегда знала, что найдет дорогу с закрытыми глазами, и теперь буря решила ее проверить.

– Так ты… знаешь, куда нам надо? – снова спросила Ханна, но и на этот раз Ана не ответила.

Под ногами у акушерки болтались два теннисных мячика. Она подняла один и осторожно улыбнулась:

– А… сколько у вас собак?

Молчание. Ханна прокашлялась:

– Я про то, что в теннис у нас никто не играет, такие мячики в Хеде и Бьорнстаде могут понадобиться только тем, у кого есть собака, кто играет в хоккей на траве или для стирки пуховика…

Ана прищурившись смотрела на дорогу, она прибавила скорость.

– Что за порода? – не сдавалась акушерка.

В конце концов девочка вздохнула:

– Вы из тех, кого на нервной почве пробивает на разговоры?

– Ну да… – призналась акушерка.

– Я тоже, – сказала Ана.

Довольно долго они молчали. Акушерка прикрыла глаза и попыталась думать о чем-нибудь другом. Она старалась изо всех сил, но сердце набирало обороты, и наконец рот перестал ее слушаться:

– Мой муж мечтает о собаках! Он бредит собаками с тех пор, как мы познакомились! Если честно, я к животным отношусь очень прохладно, но, может, когда-нибудь устрою ему на день рождения сюрприз – пусть купит себе пса для охоты! Я уже и с заводчиком поговорила! У хорошей охотничьей собаки должна быть кнопка «вкл/выкл», чтобы на охоте она была настоящим зверем, а дома милым песиком. Правда? Я так смеялась, когда это услышала, – хотелось бы мне, чтобы так же были устроены пожарные и юные хоккеисты…

Ана прибавила газа и, искоса посмотрев на Ханну, пробормотала:

– Для человека, который не любит собак, вы слишком много о них знаете.

– Спасибо! – взвизгнула Ханна, закрыв лицо ладонями при виде упавшего поперек дороги дерева, которое Ана успела объехать в последний момент.

– Ну и куртка у вас, для поездки в Бьорнстад лучше не придумаешь, храбрый поступок. Я-то свою надела, чтобы нас на дороге не сбили, а ваша наоборот – в самый раз для мишени.

– Что? – почти прокричала акушерка, и только потом поняла, что впопыхах надела куртку старшего сына, красную, с эмблемой «Хед-Хоккей» на груди, она схватила первую попавшуюся в прихожей и выскочила за дверь.

Тобиас из нее уже вырос, но Ханне она все равно была велика. Время идет быстро.

– Команда уродов, – пригвоздила Ана, и Ханна мгновенно вспыхнула:

– Выбирай выражения! Там играют мои дети!

– Дети не виноваты, что вы их отправили в команду уродов, – невозмутимо ответила Ана.

Акушерка вытаращилась на нее. Потом неохотно улыбнулась:

– Любишь хоккей?

– Ненавижу. Но еще больше ненавижу Хед.

– Наша лучшая команда в этом сезоне здорово вам наваляла, – сказала акушерка, обрадовавшись возможности хоть о чем-то поговорить и отвлечься.

Ана фыркнула и на несколько секунд сбавила скорость, пытаясь разобрать дорогу в темноте.

– Да вы бы и валенку не смогли навалять. Ваши защитники такие тормоза, что, если мы с ними начнем разбираться в каждой зоне, на это уйдут года, – пробормотала она, глядя вперед.

Акушерка закатила глаза:

– Прав был мой муж, таких самодовольных людей, как в Бьорнстаде, еще поискать, вы только что чуть не обанкротились, и вот уже опять самомнение до небес. Вы в прошлом сезоне никогда бы не выиграли, если бы не этот ваш Амат. Без него у вас ничего не выйдет…

– Амат никуда не делся, – фыркнула Ана, не спеша продвигаясь вперед.

– Разве его не позвали в НХЛ в Штаты? Местная газета всю весну об этом трезвонила. Какая в Бьорнстаде крутая молодежная команда, вырастили таланты, за Бьорнстадом будущее, а Хед уже в прошлом…

Акушерка услышала в своем голосе ту же горечь, с какой говорил об этом ее муж, и сама себе удивилась, но такова жизнь в Хеде: все принимаешь на свой счет. Каждый успех Бьорнстада – провал Хеда.

– Амат никуда не уехал. Он снова дома. Просто получил травму, по-моему… – начала было Ана, но запнулась на полуслове, увидев то, что искала, – узкий проход между деревьями, явно недостаточный для машины.

– Для человека, который не любит хоккей, ты слишком много о нем знаешь, – улыбнулась акушерка.

Ана остановила машину, прикинула расстояние, сделала глубокий вдох и сказала:

– Все равно мы вас сделаем – с Аматом или без. Знаете почему?

– Почему?

Прикусив губу, Ана отпустила сцепление.

– Да потому что вы команда уродов! Держись!

Ана рванула с места, чтобы не увязнуть в канаве, и проскочила между деревьями – проход оказался в самый раз, хотя лакированные бока с лязгом проскрежетали о стволы. У акушерки перехватило дыхание, она вмиг лишилась дара речи, машина запрыгала по кочкам, так что Ханна ударилась лбом о стекло, и еще, и еще, – казалось, прошли часы, прежде чем Ана вдруг резко затормозила. Опустив стекло, она высунулась в окно и сдала пару метров назад на прогалину, более безопасное место в случае падения дерева.

– Приехали! – сказала она, кивнув на карту в руках акушерки, а затем на окно.

В темноте Ханна не различала собственных рук, и Ана положила ее ладонь на свою куртку, и последний отрезок пути вела ее через лес, съежившись на ветру. Каким-то образом она понимала, куда идти, шла, словно собака, взявшая след, и вдруг они оказались возле машины, откуда слышались крики женщины, а следом гаркнул мужчина:

– ДОРОГАЯ, ЕДУТ! ЭТО СКОРАЯ!

Поняв, что это не скорая, мужчина пришел в ярость – страх мало кого делает героем, зато многим помогает раскрыться с худшей стороны. У акушерки сразу сложилось впечатление, что он раздражен не их транспортным средством, а всего лишь тем, что врач не мужчина.

– Вы точно понимаете, что происходит? – поинтересовался он, когда Ханна залезла на заднее сиденье и стала что-то шептать женщине.

– Вы кто по профессии? – спокойно спросила в ответ акушерка.

– Маляр, – выкашлял тот.

– Тогда давайте так: я решаю, как ваша жена будет рожать, а вы – как шпаклевать стену, – сказала она, осторожно вытесняя его из машины.

Ана забралась на переднее сиденье и лихорадочно осмотрелась вокруг.

– Чем помочь?

– Поговори с ней.

– О чем?

– О чем угодно.

Ана растерянно кивнула, посмотрела через спинку сиденья на женщину и сказала:

– Привет!

Между схватками женщине удалось улыбнуться.

– Привет… привет… ты тоже акушерка?

Мужчина перебил ее:

– Дорогая, ты шутишь? Да ей лет двенадцать!

– Иди покрась что-нибудь, идиот! – прошипела Ана, и акушерка захохотала в голос.

Мужчина так оскорбился, что, выйдя из машины, попытался хлопнуть дверцей, но ветер помешал этому театральному жесту. Снаружи едва удавалось стоять прямо, зато было легче убедить себя, что слезы надуло ветром, а страх ни при чем.

– Как тебя зовут? – спросила роженица.

– Ана.

– Спасибо… Спасибо, что вы приехали, Ана. Простите моего мужа, он…

– Он просто зол, потому что любит вас, думает, что вы с ребенком умрете, а он не сможет помочь, – пробурчала Ана.

Акушерка бросила на нее недовольный взгляд, и Ана пробормотала в свою защиту:

– Вы же сами сказали, чтобы я с ней говорила!

Роженица на заднем сиденье устало улыбнулась.

– Для своего возраста ты слишком хорошо знаешь мужчин.

– Да они просто думают, что все время должны нас защищать. Пошли они со своей сраной защитой.

Акушерка и роженица захохотали хором.

– У тебя есть парень?

– Нет. Хотя да. Но он умер!

Роженица уставилась на нее. Кашлянув, Ана добавила:

– Но вы не умрете!

Тогда акушерка доброжелательно, но настойчиво сказала, что минутка тишины не помешает. Женщина закричала, мужчина запрыгнул машину, взял ее за руку и тоже закричал, потому что она чуть не сломала ему пальцы.

* * *

Всю ночь Йонни просидел на кухне у окна – самое невыносимое место на свете для пожарного. Четверо детей спали на матрасах на полу у его ног. Младший, Тюре, в обнимку со старшей, Тесс. Двое средних, Тобиас и Тед, улеглись по отдельности подальше от них, но постепенно подползли вплотную к брату и сестре. В кризисной ситуации мы даже во сне инстинктивно стараемся быть ближе к тому, что действительно важно: родное дыхание, пульс, с которым можно сверяться. Иногда папа поочередно клал руку им на спину, чтобы убедиться, что они дышат. У него не было разумных оснований полагать, что они перестали дышать, но разве на разумных основаниях становятся родителями? Когда они ждали первого ребенка, ему все время твердили: «Не волнуйся». До чего бессмысленное напутствие. Когда ты слышишь первый крик своего ребенка, любовь стремительно увеличивается в объеме, взрывая грудь, все чувства, которые ты когда-либо испытывал, выкручиваются на полную мощность, дети открывают тебе дверцу и в ад, и в рай. Ты никогда не был так счастлив и так напуган. Никогда не говори: «Не волнуйся». Нельзя любить и не волноваться – за все и всегда. Боль в груди, настоящая физическая боль заставляла Йонни согнуться и сделать вдох. Кости трещали, тело болело – любви всегда слишком тесно. Где он был раньше, как мог завести четверых детей? Надо было головой думать, но все говорили «не волнуйся», а он внушаемый идиот. Вот и хорошо. Мы обманываем себя, думаем, будто можем защитить тех, кого любим, ведь если бы мы могли принять правду, мы бы никогда не выпустили их из дому.

Йонни простоял у окна всю ночь, и впервые почувствовал, что чувствовала его жена каждую секунду, пока его не было рядом, каждую ночь, с тех пор как они полюбили друг друга: «Что мне делать, если ты не вернешься?»

* * *

Ханна сразу поняла: что-то не так. Это подсказывало чутье, результат долгой практики и опыта, но спустя столько лет у нее выработалось и нечто еще, что можно было бы назвать сверхъестественными способностями, не будь она врачом. Достаточно было малейших признаков – небольшого изменения оттенка кожи, чуть замедленного дыхания слабой младенческой груди. Она знала, когда оно случится, прежде, чем оно случалось. По идее рождение ребенка – вещь невозможная, море так велико, а наше суденышко совсем хрупкое, у нас просто нет шансов.

Даже Ане было страшно. В метре от них за машиной упало дерево, и в салоне раздался грохот, как будто выстрелили из пистолета; падая, дерево зацепило ветвями кузов с таким скрежетом, что в голове у Аны еще долго гудело. Земля дрожала, и, когда налетали новые порывы ветра, всякий раз казалось, что на этот раз дерево упадет на них; что-то с грохотом приземлилось на лобовое стекло, которое чудом не треснуло, – наверное, камень или толстая ветка, но удар был такой силы, будто машина на скорости сто километров в час столкнулась с лосем.

Несмотря на хаос и шум за окном голос акушерки звучал тепло и спокойно, обещая, что все будет хорошо. Теперь мужчина с побелевшим лицом сидел на переднем сиденье рядом с Аной. Послышался первый крик ребенка, и земля перестала вращаться. Акушерка привычно улыбнулась маме и папе и, только когда она искоса посмотрела в сторону Аны, та поняла: что-то не так. Акушерка наклонилась поближе и прошептала:

– Сможешь подогнать машину поближе?

– Смогу! – пообещала Ана.

– Что происходит? Почему вы шепчетесь? – в панике заорал мужчина, схватив акушерку за руку с такой силой, что она вскрикнула, и тут Ана машинально ударила его по лицу.

Он повалился на боковое стекло. Акушерка перевела взгляд с него на Ану. Девочка смущенно моргнула.

– Сорри. Не рассчитала. Пойду за машиной.

Мужчина скорчился от боли и сполз на пол, из губы текла кровь. Голос акушерки по-прежнему был мягким, но слова прозвучали твердо:

– Твоей жене и ребенку нужно в больницу. Срочно. Ты явно нас туда не доставишь. У этой девчонки не все дома, но больше нам рассчитывать не на кого. Ты меня понял?

Мужчина с несчастным видом кивнул:

– Скажите, а… наш ребенок, он…

– Нам надо в больницу, – прошептала акушерка и увидела по глазам, что его сердце на мгновенье остановилось.

Анна мчалась, раскинув руки в стороны, чтобы кончики растопыренных пальцев запомнили дорогу. Она задом пригнала отцовский пикап между деревьями ближе к месту. Акушерка вместе с новоиспеченным отцом очень осторожно перенесли маму с младенцем к другой машине. Ана наугад повела машину в полнейшей мгле, видя только на пару метров перед собой, но этого было достаточно. Они не заметили, как позади них в темноте огромное дерево, покачнувшись, накренилось и со страшной силой рухнуло на машину, из которой они только что вышли. Ну и хорошо. Не всегда нужно знать, что ты был на волосок от смерти.

Мама на заднем сиденье, обессиленная и перепуганная, пыталась что-то прошептать, акушерка нагнулась поближе, чтобы услышать.

– Она говорит, ей очень жаль, что так получилось с твоим парнем, – сказала акушерка, тихонько положив руку Ане на плечо.

Мужчина с окровавленным воротом покраснел от стыда.

– Что… случилось с твоим парнем?

– Ну, он умер типа два года тому назад, так что все в порядке. Я его любила, но иногда он меня нереально доставал! – выпалила Ана.

Она резко взяла в сторону и проскочила между деревьями, так что на несколько секунд всем показалось, будто машина оторвалась от земли, за окном промелькнул черный космос, но вдруг Ана вырулила на обычную дорогу.

– КАК ЕГО ЗВАЛИ?! ТВОЕГО ПАРНЯ?! – выкрикнул мужчина, просто чтобы не молчать.

– ВИДАР! – проорала в ответ Ана и втопила педаль в пол так, что все похватались за двери, поэтому момент для следующей реплики оказался не самый подходящий:

– ОН ПОГИБ В АВТОКАТАСТРОФЕ!

8

Охотники

– ОСТОРОЖНО!!! ЧЕРТ ПОДЕРИ…

Машина резко затормозила, покрышки прочертили черным асфальт, водитель опустил стекло и отчаянно посигналил. Но девушка продолжала переходить дорогу как ни в чем не бывало. Столичный вечер, почти безветренный, никто не знает о бурях в лесах на севере Швеции. И Мая Андерсон тоже. Хочешь понять Бьорнстад? Тогда пойми Маю, которая оставила этот город.

Водитель снова посигналил, на этот раз скорее в отчаянии, чем в ярости, – Мая сначала не поняла, что это относится к ней. Она перешла дорогу на красный свет и заторопилась вверх по противоположной стороне улицы, привычно петляя между многоэтажками и дорожными работами. Всего лишь за два года она превратилась в нового человека. Жительницу большого города.

Водитель что-то прокричал ей, она не разобрала слов, но повернулась и увидела первые буквы регистрационного номера.

УЗМ.

Кажется, прошел целый век с тех пор, как Мая в последний раз вспоминала эти буквы, – так сильно она изменилась. Водитель психанул и уехал, а она только несколько секунд спустя поняла, что задумавшись стоит посреди тротуара и прохожим приходится ее обходить. И что на нее нашло, ведь весь вечер было прекрасное настроение и даже чувство, что ей как будто… легче. Она шла на встречу с одноклассниками из музыкальной школы, слегка опьяненная приятными ожиданиями, – только-только научившись не грызть себя за них. В последние месяцы Мая то и дело повторяла себе, что имеет право радоваться и получать удовольствие. Через несколько часов она возненавидит себя за это. Ей всегда хотелось узнать, куда ее сможет привести музыкальная одаренность, и вот вам ответ: пока она шла на вечеринку, Бьорнстад чуть не разрушила буря.

В телефоне был один пропущенный звонок – от Аны. Ничего, можно перезвонить позже: когда они так далеко друг от друга, перезванивать сразу не обязательно. Они больше не вместе.

Мая двинулась дальше, ускорив шаг, – когда она только переехала сюда, то никак не могла взять в толк, почему все так быстро ходят, а возвращаясь в Бьорнстад, натыкалась на прохожих, потому что там все движутся как в замедленной съемке. Про мужчину за рулем она уже не помнила, такова жизнь в большом городе – забываешь того, кого видел секунду назад, иначе в голове не хватит места для других впечатлений: ничто ничего не значит.

В ее родных лесах на севере Швеции сейчас бушует буря, а Мая идет по улице в тонком пальто нараспашку, пребывая в блаженном неведении о том, что ветер рушит дома и сбивает людей с ног. По сообщениям одноклассников с вечеринки, стало понятно, что все уже навеселе. Мая засмеялась, эта мысль всякий раз поражала ее с новой силой: меньше чем за два учебных года все в ее жизни поменялось местами. Последний раз, уезжая из Бьорнстада, она нечаянно сказала, что едет домой. И заметила, как это задело папу и добавило новый нюанс повисшему между ними молчанию. Он не был готов ее отпускать, родители никогда не готовы, но выбора у них нет.

Все думали, будто Мая переехала, потому что хочет быть взрослой, – на самом деле наоборот. Сколько всего отнял у нее Кевин, она даже объяснить не могла, для него это изнасилование длилось не дольше нескольких минут, а для нее не кончалось никогда. Он отнял у нее светлое летнее утро, хрустящий осенний воздух, снег под ногами, смех до боли в груди, все понятное и простое. Большинство людей не могут точно назвать момент, когда для них кончилось детство, а Мая может – Кевин забрал ее детство, и, уехав из Бьорнстада, Мая выцарапала, вырвала и вернула себе кусочек этого детства. Она снова научилась быть наивной, потому что еще не хотела взрослеть, не хотела жить без иллюзий. Не хотела знать о том, что наступит день, когда она не сможет защитить своих детей. Что все девочки могут стать жертвами, а все мальчики – насильниками.

Ей казалось, что только мама ее понимает. «Я так зла на тебя, что ты от меня уезжаешь, но, если останешься, буду злиться еще сильнее, – прошептала Мира ей на ухо утром перед отъездом. – Обещай, что будешь осторожна, всегда, хотя… иногда все же не стоит. Не взрослей, не все сразу, побудь еще глупой и безответственной. Но знай меру!» Мая хохотала, плакала и обнимала сначала маму, потом папу, который не отпускал ее до тех пор, пока поезд не тронулся с места. Мая запрыгнула в вагон, в окнах замелькал лес, и Бьорнстад перестал быть ее домом.

Она быстро привыкла к толпе, потоку машин, свободе и анонимности. Это было ответом на все вопросы. «Когда тебя никто не знает, ты можешь стать тем, кем хочешь», – сказала она Ане по телефону первой весной в Стокгольме. «Да мне плевать, люблю-то я тебя теперешнюю. Или ты уже другой человек?» – прошипела Ана. Так себе комплимент от девочки, которая, впервые увидев Маю, попыталась поддеть ее и сказала: «Это ты пришла первой из миллионов сперматозоидов? Ну надо же!!!» Ана никогда не уедет из леса, корни у нее глубже, чем у деревьев, – Мае это кажется непостижимым и достойным зависти. Она, по правде говоря, уже сама не знает, где ее «дом»: она даже думать о нем стала в кавычках. Мая пыталась объяснить Ане, что наконец чувствует себя скорее бродягой, но Ана ее не понимала: бродяге в Бьорнстаде не пережить зимы – если не найдешь себе дом, замерзнешь еще до рассвета. В конце концов Мая сказала: «Здесь я – это мои поступки. В Бьорнстаде я – то, что со мной случилось». Ана поняла.

Пришло еще одно сообщение с вечеринки. Мая перешла улицу, чтобы срезать дорогу через парк, думая о том, как быстрее, а не как безопаснее. Да, здорово она изменилась.

УЗМ.

Мая прошла почти половину парка по узкой гравийной дорожке, когда в памяти вспыхнули буквы регистрационного номера. Воспоминания, распихивая друг друга, ринулись к ее чувствам, она подумала про Ану, и к горлу подступили слезы и смех. Словно она не вспоминала ее целую вечность, но ведь они говорили по телефону на днях? Или на прошлой неделе?

Расстояние между фонарями увеличилось, дорожный шум и голоса стали слабее, Мая машинально замедлила шаг. Она забыла оглянуться и не заметила, что мужчина позади нее тоже пошел медленнее. Мая прибавила скорости и услышала, что его шаги тоже стали быстрее.

Казалось бы, чем дольше не видишь Ану, тем меньше должна по ней скучать, но получалось наоборот. Мая отчетливо вспомнила лицо Аны, когда та прокричала: «Ты же знаешь! Убей… Закопай… Молчи? У, Зе, эМ!

«Что?» – спросила Мая, и Ана, всегда поражавшаяся тому, как плохо Мая знает этот мир, фыркнула: «Ты серьезно никогда этого не слышала? Ваш Торонто вроде бы расположен на планете Земля?! Мне иногда кажется, что тебя собрали в лаборатории: снаружи ничего так, а внутри проводку забыли включить!» – Ана ухмыльнулась и постучала Мае по голове.

Мая и чувствовала себя инопланетянкой. Первый год в Бьорнстаде она провела в отчаянии и страхе перед людьми и природой, перед незнакомым городом, в сердце которого было горе, а в воздухе всегда висело насилие. Мая не понимала, как можно добровольно поселиться на этом клочке земли, где горстку домиков обступили мгла, холод и деревья, деревья, деревья – куда ни взгляни. Узкая лесная дорога, по которой ты сюда приехал, продолжалась, уходя в мир, не имеющий горизонта, такой далекий и глубокий, что казалось, она в конце концов ухнет вниз и исчезнет в бездне. Мая была еще маленькая и знала из сказок, что в таких глухих местах живут только ведьмы. Она думала, что никогда не привыкнет, но дети привыкают почти ко всему.

За годы проведенного здесь детства и отрочества Мая не успела заметить, как Бьорнстад изменил ее. Она не знала, что говорит на диалекте, пока не переехала в большой город. Там, в лесах, Ана дразнила ее за то, что она неправильно произносит гласные, а здесь одноклассники по музыкальной школе подшучивали над тем, что она не спрягает глаголы. Она смеялась вместе с ними, хотя они изображали бьорнстадский говор с погрешностью в пятьсот километров.

Мая научилась петь так, как хотели учителя, отшлифовала свой голос так, что он звучал как чужой. Большинство ее одноклассников с детства ходили в музыкальные школы и брали частные уроки вокала, они владели всеми секретными кодами, понимали, чего от них ждут взрослые. Мае удалось проникнуть сюда только благодаря таланту. В первые месяцы она часто плакала по ночам, сначала от неуверенности, потом от злости. Всем остальным детям для поступления в школу достаточно было иметь богатых родителей и петь более-менее прилично, а от Маи требовалось быть лучшей. Самой лучшей.

Когда в первом семестре учитель, говоря о музыкальной индустрии, призвал их не забывать, что они «живут в маленькой стране», Мая подумала, что он видел только нижнюю треть всей карты. И онемела, поняв, что одноклассники, живя на южном краешке страны, полагают, будто находятся в самом ее центре. Мая вспомнила отца Аны – время от времени он натыкался в лесу на туристов с юга, которые спрашивали, сколько километров нужно пройти, прежде чем встретишь людское жилье, и, вернувшись домой, бормотал: «Думают, будто страна принадлежит им, а сами не знают, что семьдесят процентов Швеции – это лес. Да у нас всей населенной территории – только три процента! Три!!!» Однажды он просто взревел: «У нас всей возделанной земли меньше, чем топей! Но они небось и не знают, что такое топи!» И Ане пришлось шепотом объяснить Мае, что это такое, чтобы та могла покивать в знак согласия. Теперь ее окружали люди, понятия не имевшие ни о каких топях. Со временем она поняла, что настоящая деревенщина – это ее одноклассники в своих дорогих шмотках и с искушенными улыбочками, а совсем не она. И перестала плакать по ночам. Перестала ждать, когда место освободится, и просто занимала его первой, перестала подражать чужим голосам и запела собственным. Все изменилось.

Прошлой зимой она нашла среди многоэтажек и дорог маленький искусственный каток и на следующий день позвала туда одноклассников. Как же она удивилась, когда обнаружила, что многие из них не умеют стоять на коньках. В Бьорнстаде на коньках катались все дети; может, кто-то не умел ездить на велосипеде, но как можно не стоять на коньках? Осенью ее новые подружки жаловались на холод и депрессию от недостатка света, а Мае было стыдно себе признаться, что она презирает этих слабачек. Депрессия от недостатка света в городе, где всегда и везде горят фонари и лампы? Холод? Да разве это холод!

Мая помнила, как у нее остановилось дыхание, когда она в свои шесть лет ехала на коньках по озеру и провалилась под лед. Вот это холод. Они тогда только переехали в Бьорнстад, и никто не знал, что она пошла на озеро; ей бы без сомнений пришел конец, если бы чья-то рука не схватила ее и не вытащила из воды. Ана, такая тощая, будто дома ее не кормят, но уже тогда невероятно сильная, сидела перед ней на льду и недоуменно таращила на нее глаза. Мая что, не видела, как поменялся цвет льда? Разве это не ясно? Ана решила, что Мая полная дура, а Мая решила, что Ана просто дебилка, и они сразу стали лучшими друзьями. Ана учила Маю стрелять из ружья, а папа Аны шутил, что эти двое – «самая маленькая, но самая опасная команда охотников в наших краях». Иногда Мае удавалось вообразить, будто Бьорнстад стал ее домом. Правда, ненадолго.

Однажды Мая ночевала у Аны – обычно бывало наоборот, но в тот раз они решили провести ночь в лесу, а погода испортилась, и они пошли спать туда, куда ближе. Поздно вечером они услышали, как Анин отец разговаривает по телефону. Кто-то видел волка. Папа спросил: «Вы же не заявили?»

Мая не поняла, что это значит, и Ана шепотом объяснила: «О волке надо сообщать местным властям, если сообщишь, значит, волк существует, понимаешь?» Мая все равно не понимала, и тогда Ана вздохнула: «Если волк существует, значит, власти его недосчитаются, когда он исчезнет. А если его нет, то он и исчезнуть не может. Ну… УЗМ».

За отцом приехал какой-то мужчина, на переднем сиденье в его машине лежало ружье, а в прицепе были лопаты. Когда они на рассвете вернулись домой, на подошвах у них была земля с кровью. Убей, закопай, молчи. Мая запомнила.

Несколько часов спустя за ней приехала Мира, и Мая сделала вид, что все в порядке, и только позднее она поняла, что мама тоже сделала вид. Она, как и все в Бьорнстаде, прекрасно знала, что стало с волком. Интересно, вспоминает ли мама ту историю, думает ли, насколько тогдашнее молчание сродни тому, которому Бьорнстад учит своих детей?

Единственной, кто не молчал, была Рамона. Мая совсем забыла тот случай – бывает, мозг архивирует какое-нибудь воспоминание, а потом оно вдруг всплывает в нужный момент в другом конце страны. Через несколько дней после того, как Мая узнала, что значит УЗМ, они с Аной поехали в бар «Шкура» забрать у Аниного папы ключи от машины: иногда он напивался до такой степени, что готов был продать ее за две кружки пива, и Рамона охотно шла на такую сделку, ведь в таком виде лучше идти домой на своих двоих, чем садиться за руль. Ана как на грех забыла в машине школьный рюкзак, а на следующий день был нужен учебник по математике, так что хочешь не хочешь пришлось тащиться в бар. Знай об этом родители Маи, их бы удар хватил, там ведь толпа мужиков в черных куртках, которые в дни хоккейных матчей дерутся с болельщиками из Хеда, а в обычные дни – друг с другом. Рамона протянула ключи через стойку и сказала Ане, чтобы не забыла прихватить ружье, которое ее папаня, как обычно, забыл в машине. Ана кивнула. Перегнувшись через стойку, Рамона посмотрела на Маю. Та не осмелилась поднять взгляд: больно старуха походила на ведьму.

«Знаю, вы видели лопаты. Эти придурки могли бы спрятать их подальше. Но рано или поздно сами поймете, что с диким зверем по-другому нельзя. Где-то, наверное, можно, но не у нас», – хрипло сказала Рамона и угостила их шоколадным печеньем. Кашляла она так, что с трудом могла курить. Но все равно курила.

Вслед за этим перед баром разразилась страшная драка с участием двух мужчин и шестнадцати кружек пива, и Рамона, выругавшись, замахнулась метлой, а Мая поспешила из бара, потянув за собой Ану. Ану драка совсем не смутила, гораздо больше ее огорчило, что впопыхах из рук выпало печенье. Очень уж отличались друг от друга родители Аны и Маи, так что у каждой были свои представления о том, чего ждать от взрослых. Мая училась всему медленнее, чем Ана, но училась.

Убей. Закопай.

Рамона ошибалась, думала Мая. Это правило касается не диких зверей, а проблем. Когда много лет спустя она выбежит из комнаты Кевина, в Бьорнстаде начнется охота не на хищника, а на нее. Для всех было проще, если бы уехала она, а не Кевин. Она была проблемой.

Молчи.

Мая замедлила шаг. В тишине парка было отчетливо слышно, как гравий хрустит под ногами. Она искоса посмотрела через плечо. Нет, ей не показалось, мужчина шел следом. Черт. Она почувствовала себя такой дурой, что на секунду даже перестала бояться. Как можно забыться до такой степени, чтобы не заметить опасности? «Соберись, Мая! Думай!» – прошептала она себе. И продолжала идти вперед, ныряя в круги фонарного света и выныривая из них, пока один из фонарей не погас и ее не поглотила тьма. «Как я могла? Зачем я пошла через парк? О чем я думала? После всего, что было!» – мысленно кричала Мая. До чего же она изменилась, как быстро научилась снова быть наивной. Боковым зрением она увидела, что мужчина уже рядом, совсем близко, на нем черная куртка и шапка.

Черт. Черт. Черт.

Мая успела подумать о маме. О том, как хочется домой.

9

Мамы

Дом.”

Для него должны существовать разные слова: одно для места и одно для людей в нем, потому что спустя какое-то время твои отношения с родным городом все больше напоминают брак, в котором супруги связаны общими историями, тайнами, шутками, понятными только им, и особенным смехом, предназначенным только тебе. Роман с городом и роман с человеком – явления одного порядка. Поначалу мы хихикая выбегаем из-за угла и исследуем каждый сантиметр любимого тела, а с годами узнаем наизусть каждый камушек мостовой, каждый волосок и каждое всхрапывание; так волны времени вытачивают из страсти преданную любовь, и в конце концов глаза, которые, просыпаясь, ты видишь по утрам, и горизонт за окном обретают одно и то же название: «дом».

Для него в языке должны существовать разные слова: одно для того, кто помогает пережить самые мрачные дни твоей жизни, второе – для того, кто не отпускает. Потому что иногда мы остаемся в городах и отношениях потому, что без них лишаемся своих историй. Слишком много у нас общего. Мы думаем, что никто другой нас не поймет.

* * *

Когда в Хеде всерьез разыгралась буря, Мира Андерсон осталась в офисе одна. Всех сотрудников она отправила домой, как только по радио сообщили о первых деревьях, упавших на дороги. Даже лучшая подруга, коллега и совладелица фирмы, под конец уступила. Хотя сначала отказывалась наотрез, говоря о «слабаках с радио, которым плохеет, чуть только ветер подует сильнее», но, когда Мира сказала, что во время бури люди запасаются предметами первой необходимости и вино в магазинах наверняка заканчивается, коллега в панике сорвалась и уехала.

Петер, муж Миры, разумеется, тоже хотел остаться, но Мира настояла на том, чтобы он ехал домой: Лео не должен оставаться один. Впрочем, какая разница, подросток все равно будет сидеть за компьютером, спрятавшись в наушниках, и пусть за окном начнется хоть вторжение инопланетян, он этого не заметит, пока не вырубят электричество. Мира и Петер живут в одном доме с Лео, но почти не видят его – сыну уже четырнадцать, а в этом возрасте ребенок перестает быть ребенком и становится квартирантом.

Петер сдался без уговоров, Мира увидела в его глазах то ли разочарование, то ли облегчение. Два года назад он уволился с должности спортивного директора «Бьорнстад-Хоккея» и поступил на работу к Мире, покончил со спортом и стал просто мужем дома и подчиненным на работе. Иногда они забывали про эту разницу. Мира спрашивала Петера, как ему такой расклад, а он, улыбаясь, говорил, что все хорошо. Но Мира видела, что он несчастен. И ужасно злилась на себя за то, что злится на него.

Она пообещала мужу, что доделает дела и приедет домой, но, после того как за ним закрылась дверь, даже не включила компьютер. За окном природа рвала себя в клочья, а по другую сторону стекла Мира гладила кончиками пальцев фотографию в рамке, на которой были изображены ее дети.

Она недавно призналась психологу: она плохая мать и это не дает ей покоя. Не то чтобы она чувствовала себя плохой, нет, она правда плохая. Могла просто работать, но выбрала карьеру. Работает человек ради семьи, а карьеру делает для себя. Она расходует свое время эгоистично. Могла бы жить для семьи, но ей этого мало.

– Мы говорили о вашей чрезмерной потребности все контролировать…

– Она не чрезмерная!

Мира ходила к психологу всего пару месяцев. Об этом никто не знал – подумаешь, всего лишь несколько панических атак. Платила Мира наличными, чтобы Петер нечаянно не нашел в почте счета и не подумал, будто у нее есть проблемы. Никаких проблем у нее нет.

– Хорошо. У вас двое взрослых детей. Лео, если не ошибаюсь, четырнадцать. Мае восемнадцать. Она ведь, наверное, уже съехала от вас и живет отдельно? – спросил психолог.

– Она не съехала! Она учится в музыкальной школе и живет в общежитии, а это совсем другое! – прошипела Мира. К горлу подступали слезы, ей хотелось закричать, что у нее не двое детей, а трое: Исак, Мая, Лео. Один на небесах, а двое никогда не подходят к телефону. Вместо этого она пробормотала:

– Мы не могли бы поговорить о причине, по которой я к вам пришла?

– Панические атаки? Полагаю, это связано с тем, что вы…

– Что – я?! Мама? Я же не могу перестать быть мамой только потому, что руковожу предприятием?

Психолог улыбнулся:

– Как вы думаете, ваши дети сказали бы, что вы их слишком опекаете?

Мира молчала, мрачно глядя перед собой. Ей хотелось закричать: «Вы хоть знаете, что самое худшее для гиперопекающей матери? А? Да то, что иногда она оказывается права!» Но она промолчала, потому что не рассказывала психологу ни про Исака, ни про Маю. Мире не хотелось об этом говорить, ей нужно было только справиться с паническими атаками – получить таблетки или что еще для этого нужно. Даже у психолога она старалась не ударить в грязь лицом, быть эффективной, успешной.

Но он был прав. На всех фотографиях, стоявших на письменном столе в ее кабинете, дети были маленькие, это помогало забыть о том, что они выросли. Лео уже подросток. Мая уже почти не подросток. Два года назад она уехала в столичный город, чтобы поступить в музыкальную школу, о которой так мечтала. Два года, это так же невероятно, как то, что Мира и сама стала говорить «столичный город». Когда они с Петером и детьми только переехали в Бьорнстад, она всегда презрительно фыркала, слыша это деревенское выражение. Теперь Мира стала одной из них. Лесным человеком. Она теперь тоже считает, что на юге даже лоси не те, что у нас, и почти всерьез говорит, что столичный город – это неплохо, жаль только, находится он у черта на рогах.

– Все подростки считают, что матери их излишне опекают. Даже если меня посадят в тюрьму, им будет казаться, что мы видимся слишком часто, – наконец пробубнила он себе под нос.

Психолог сцепил руки на колене, потому что знал: стоит только потянуться за ручкой, Мира немедленно спросит, что он собирается записать. Вовсе не потому, что у нее чрезмерная потребность все контролировать, нет.

– Вы говорите прямо как моя мать, – мягко заметил он.

Мира взмахнула ресницами:

– Да потому что вы не понимаете. Мы ваши мамы. Мы первыми вас полюбили. Сейчас вас любят остальные, но первыми были мы.

– Разве это не делает вас хорошей матерью?

– Это делает меня матерью.

Психолог хрюкнул:

– Да, конечно, вы правы. Мне почти шестьдесят, и моя мама до сих пор беспокоится, что я плохо ем.

Мира подняла подбородок, но понизила голос:

– Мы ваши мамы. Нас остановить невозможно.

Психолог мысленно лез на стенку, оттого что не может это записать.

– А что ваш муж? Петер? Вы так долго жертвовали собой ради его карьеры, а теперь он ненадолго отказался от своей ради вас. Вас по-прежнему мучает совесть?

Мира со свистом втянула носом воздух.

– Не понимаю, почему вы об этом вспомнили? Я же вам говорила, да… да… да, меня мучает совесть! Потому что я не знаю, как сделать его счастливым. Пока Петер работал в хоккее, он в этом не нуждался, я вела хозяйство и приспосабливала свою жизнь так, чтобы он мог заниматься карьерой, но мне никогда не нужно было делать его счастливым. Это делал хоккей. А я не знаю, смогу ли.

Психолог, как и положено, задал психологический вопрос:

– Скажите, сделать его счастливым – ваш долг?

Голос Миры слегка дрогнул, но ответ прозвучал твердо:

– Он мой муж. Меня остановить невозможно.

Мира действительно так считала, и с годами это не менялось. Она осталась в офисе одна. У нее по-прежнему было время уехать, но она сидела и смотрела на надвигавшуюся бурю и совсем не боялась, а зря.

Все, что вам нужно знать про Ану, вы узнаете по тому, как она ведет машину. Сейчас она вела ее так, словно одна будет виновата, если у них не получится, если она не сможет всех осчастливить, если что-то пойдет не так. Что бы то ни было. Акушерка все видела и по себе знала, каково это, она потянулась к девочке, дотронулась до ее плеча, откинула прядь волос, закрывавшую Ане глаза. Ана этого не заметила, она смотрела перед собой, вцепившись в руль побелевшими пальцами, давила на педали, пока машина мчалась через лес. Потом, когда все закончилось, никто не мог вспомнить, как они выехали из леса, – машина вдруг вырулила на дорогу, и вскоре впереди показались фонари у входа в больницу.

Ана затормозила, а дальше все произошло очень быстро: со всех сторон прибежали врачи и медсестры, распахнулись все дверцы, снаружи грохотал ветер, люди кричали, перебивая друг друга, а Ана сидела посреди этой суматохи и чувствовала себя такой лишней, что не смела пошевелиться. Ханна, папа, мама, ребенок исчезли вместе с потоком людей, захлопнувших за собой дверцы, и внезапно стало тихо. Невыносимо тихо.

Ана взяла телефон и позвонила Мае. Ей хотелось рассказать кому-нибудь о том, что случилось, но с чего начать? А ни с чего. Мая не взяла трубку. Ана убрала телефон в карман дверцы и легла на руль.

Час спустя, когда состояние мамы и ребенка стабилизировалось, Ханна посмотрела в окно и увидела, что машина Аны до сих пор на парковке. Она вышла из больницы: девочка сидела, уткнувшись лбом в руль. Акушерка запрыгнула в машину и со всей силы хлопнула дверцей, чтобы ветер не сорвал ее с петель и не закружил по улице, словно перчатку. Машина покачнулась, пошел дождь. Они долго сидели молча, слушая, как капли барабанят по крыше. Ханна сказала:

– Ты невероятная молодец, Ана.

Ана подняла отяжелевшие веки:

– Как ребенок?

– Все будет хорошо. Благодаря тебе. Как ты?

– Все в порядке. Просто… когда он только родился и впервые закричал там, в машине, даже не знаю, как это сказать… меня типа накрыло! Понимаете, о чем я? Только не подумайте, что я под кайфом! Вы меня понимаете? Или не понимаете?

– Думаю, понимаю.

– Это каждый раз так бывает?

– Нет.

– Потому что вы привыкли?

Кожа вокруг губ акушерки пошла скорее тонкими шрамами облегчения, чем морщинками смеха, когда она ответила:

– Потому что не всем и не всегда это удается. Надо радоваться, что все кончилось хорошо, – всякий раз, когда выпадает шанс.

Молчание мертвым грузом повисло в салоне.

– Мне пора к папе.

– Твоя мама дома?

– Мама с нами не живет, – отрезала Ана, и Ханна не стала расспрашивать.

Никакой мамы нет. Есть женщина, которая ее родила, сейчас она где-то далеко и у нее новая жизнь, а мамы больше нет. Акушерка тихонько погладила Ану по щеке, шлюзы открылись, и она почувствовала, как по ладони текут слезы.

– Вы обещаете, что с ребенком все будет хорошо?

– Обещаю.

– Зря я врезала этому проклятому маляру. И не надо было так гнать. И я…

Акушерка цыкнула на нее:

– Сегодня ночью ты спасла жизнь, Ана. Я тебе прямо скажу, ты, конечно, та еще дурочка. Если бы не буря, я бы тебе и швейной машинкой не доверила управлять. Но ты просто невероятно храбрая. Ты из тех, кто бросается в огонь. Поверь мне, уж я-то вас знаю.

Ана попыталась кивнуть, будто поверила.

Дома папа, как ни в чем не бывало, спал в кресле, зажав в руке пустую бутылку, – он и не заметил, что земля за окном перевернулась. Ана помыла посуду и проверила батарейки в карманных фонариках, потом легла на пол поближе к камину, забравшись под одеяло, и собаки улеглись рядом. А телефон, забытый в машине, все звонил и звонил.

На следующий день Ана никому ничего не сказала, даже Мае.

* * *

Женщина лежала на больничной кровати. Никто не сказал ей, каково это – быть мамой. К счастью. Теперь страх останется с ней навсегда.

– Видар – хорошее имя, – прошептала она.

– Потрясающее, – всхлипнул папа.

Так они и решили. Хорошее имя для мальчика, рожденного в лесу между двумя враждующими городами во время самой свирепой бури, случившейся на нашем веку. Сын ветра, спасенный дочерью охотника. Если мальчик станет играть в хоккей, это будет наша самая лучшая сказка.

Нам такая очень нужна. Только сказки помогают пережить похороны.

* * *

Вернувшись в больницу, Ханна зашла в раздевалку, переоделась и уткнулась лбом в дверь. Дала себе передышку, совсем недолгую, всего на мгновенье. Все хорошее и плохое протекло по телу и вышло наружу. После этого Ханна закрыла двери в ад и в рай, чтобы не тащить все чувства домой, и открыла глаза. Человек не в состоянии постоянно испытывать сильные чувства. Она была в нескольких километрах от дома, но спустившись на парковку, поняла, что оставила микроавтобус в Бьорнстаде, во дворе Аниного отца. Опасно идти домой пешком в бурю, особенно когда ты совершенно измотана, поэтому Ханна позвонила мужу и с трудом сказала: «Все в порядке, дорогой, но я без машины, останусь здесь, пока буря не…» Но Йонни уже бросил трубку, отнес четверых спящих детей к соседям и одолжил у них машину, чтобы ехать в больницу за Ханной. Даже природные катастрофы не остановят ее любимого идиота.

* * *

Мира в одиночестве сидела за столом и смотрела на свое отражение в оконном стекле – по другую сторону была чернота, небесная мгла поглотила землю. Раз сто она порывалась позвонить дочери, но сейчас было уже слишком поздно – Мая наверняка на какой-нибудь вечеринке, не хотелось ей мешать. Больше всего на свете Мире не хотелось, чтобы дочь услышала в ее голосе страх. И растерянность.

Буря оказалась сильнее, чем обещали синоптики, гораздо сильнее. Но Мира так и не встала с места. Надо было собраться и уехать, но Мира все сидела.

Города и отношения состоят из историй. Там, где заканчиваются одни, начинаются другие.

10

Перелетные птицы

Дома, в Бьорнстаде, Мая сотню раз слышала, что «только в беде узнаешь, кто ты на самом деле». В хоккейных городах любят всякие дурацкие поговорки. «Только спиной к стене узнаешь, на что ты способен», – повторяют их обитатели, не задумываясь, что это значит. Они ведь так никогда и не узнают, на что способны, не узнают, кто они в глубине души – хищники или жертвы, им никогда и мысли такой не приходило. Мая завидовала им. Счастливые люди.

Она ускорила шаг, но не побежала – понятно, что мужчина догонит ее в два счета. Надо выиграть время, подойти как можно ближе к выходу из парка, а потом уже броситься вперед изо всех сил, а пока пусть он ее недооценивает.

Дура.

Весной, когда они с Аной гуляли в лесу между Хедом и Бьорнстадом, Мая смотрела на перелетных птиц и думала, зачем они это делают? «Я понимаю, почему они улетают, но не понимаю, зачем возвращаются» – сказала она Ане как-то раз, а та, пожав плечами, ответила: «Они улетают на время хоккейного сезона. Молодцы!» Если возникали больные темы, Ана всегда отшучивалась, но, когда Мая переехала, она прошептала: «Теперь ты как птица. Улетаешь от нас». Хотелось бы Мае, чтобы все было так просто.

В первую ночь, оказавшись в разных концах страны, они до рассвета проговорили по телефону – одноклассникам Мая изо всех сил старалась показать, что с ней все в порядке, но в разговоре с Аной все усилия пошли прахом. Надо быть полной психопаткой, чтобы не раскаиваться после того, как приставила ружье Кевину ко лбу. Ана простонала в трубку: «Господи, да ты была психопаткой задолго до этого!» Мая улыбнулась. Кто-нибудь из них всегда сводил этот разговор к шутке, углубляться в тему они избегали. Мая ненавидела себя за то, что была в той комнате с Кевином, Ана – за то, что ее там не было. Мая пожалела его тогда, на тропинке, Ана бы поступила иначе. «Звери борются прежде всего за выживание – охотятся, если это заложено в них природой, и убивают, если должны убить», – сказала Ана, а Мая, подумав, ответила: «Но звери не мстят, это привилегия человека – ждать в темноте всю ночь, чтобы отомстить. Так делают только люди». Ана фыркнула и рассказала историю о папиной охотничьей собаке, которую в детстве мама Аны ударила по носу, а несколько недель спустя та прокралась на улицу и разорвала в клочья белое белье, которое мама повесила сушиться в саду. «Отомстила», – подытожила мама.

Они продолжали созваниваться, но все реже и реже, и все меньше вспоминали зверей. Мая старалась все забыть. Ее новые одноклассники ничего о ней не знали, и она решила стать другим человеком – той, с которой ничего не случилось. И ей почти удалось.

Дура. Дура.

«Ты никогда ничего о себе не рассказываешь, мы знакомы два года, но до сих пор ничего о тебе не знаем!» – сказал недавно одноклассник Маи, когда они сидели вокруг стола в библиотеке. Все в ожидании уставились на нее, и Мая совсем растерялась. Это был не упрек, а чистое любопытство, они даже не догадывались, какие двери попытались открыть. Мая отшутилась, сказав на махровом бьорнстадском диалекте, который всегда вызывал у них смех, что на самом деле она киллер и работает на мафию. А что ей оставалось? С чего начать? Их мир слишком мал для ее истории, они по-прежнему были детьми и напивались в стельку на вечеринках, не боясь потерять контроль, потому что ничего плохого с ними никогда не случалось. Этого не поймешь, если тебе никогда не приходилось ненавидеть себя так, что хочется покончить с собой, если в пятнадцать лет ты не попал на вечеринку, после которой все в городе хотели, чтобы ты исчез, ведь если тебя нет, тебя не могли изнасиловать. Если ты никогда не задумывался о том, что было бы, если бы ты не обратился в полицию, если бы промолчал, сделав вид, что ничего не случилось, и просто пошел бы дальше, а не перевернул бы весь мир с ног на голову для того, кого любит весь город. Этого не понять тому, кто во сне не приставлял к чужому виску ружье и не просыпался потом с облегчением – Мая предпочитала сны о том, что она сделала с Кевином, снам о том, что сделал с ней он. У ее одноклассников и в мыслях не было следовать правилам, которым научил ее Бьорнстад: «Убей. Закопай. Молчи».

Как-то на вечеринке пару месяцев назад один из парней спросил Маю, почему она никогда не выпивает больше пары бокалов вина. Что тут ответить? Из-за таких, как ты? Потому что вы есть везде.

На новом месте ей почти удалось стать другим человеком. Почти удалось измениться. До такой степени, что однажды вечером она пошла через темный безлюдный парк.

Дура. Дура. Дура.

Она прибавила шагу, совсем чуть-чуть, мужчина за спиной тоже пошел быстрее. Может, ей показалось? Она сбавила скорость, и он почти остановился. Мая двинулась дальше, уже не сомневаясь насчет его намерений, но было слишком поздно. Она порылась в сумке, но пальцы не слушались и телефон выпал на гравий. Мужчина был совсем близко. Мая услышала, как он дышит, ощутила его дыхание у себя на щеке.

Она была так зла на себя, так зла на всех и вся, но больше всего на себя. В руке у нее был нож – это его она искала в сумке, а телефон выпал случайно; Мая знала, что не успеет никому позвонить, надо было защищаться прямо сейчас. Лезвие было тонким и довольно коротким, она подумала, что надо попасть ему в руку, – он был без перчаток, так что, если как следует полоснуть, боль будет достаточно сильной и у нее появится фора. А руки-то совсем маленькие! Напоследок Мая успела горячо пожалеть, что не завязала покрепче шнурки на сникерсах. Как же она изменилась, теперь она из тех, кто, выходя из дома, не завязывает шнурки как следует. Как будто в мире не существует мужчин.

Он дернулся. Она пырнула ножом.

Мая услышала свой собственный крик – она кричала не от страха, а от злости. Два года. Ей почти удалось стать другим человеком. Но лишь оказавшись в беде, узнаешь правду – она вспомнила дыхание Кевина, его твердую хватку и собственное сердце, готовое выскочить из груди. А еще вспомнила его сопение и дрожащие руки при виде ружья, запах мочи, когда он описался от страха. Остался ли он навсегда там, ночью, на тропинке, как Мая навсегда осталась в комнате, где он ее изнасиловал? Вернулся ли домой из леса? Все еще боится темноты? Мая очень на это надеялась.

Мужчина тихонько вскрикнул тоненьким голосом. Неужели она попала? Господи, было бы хорошо.

Нож достался ей от Рамоны в последний день перед отъездом. «Возьми и всегда носи с собой. Там, в большом городе, все ужасные неженки, даже ружье не понадобится. Только не вздумай рассказывать…» – начала она, но Мая не поняла ее и перебила: «Не волнуйся, папе ничего не скажу!» После чего Рамона фыркнула так, что в другом конце бара погасла свеча: «Думаешь, я боюсь твоего отца? Вот еще. А вот твоя мать… Если она узнает, что я дала тебе нож, она воткнет мне его в задницу. Я не шучу».

Рамона была не из тех, кто умеет прощаться, поэтому Мая взяла это на себя и обняла ее. Сколько раз она собиралась выложить нож из сумочки, но не сделала этого. «Тебя, наверное, все уже спрашивали, чего тебе здесь неймется, – сказала на прощание Рамона. – Если хочешь знать мое мнение, то заруби себе на носу: из Бьорнстада уезжают только самодовольные павлины, которые думают, будто что-то собой представляют. И это отлично. Я хочу, чтобы ты тоже стала таким павлинчиком, дорогая».

– Постойте! НЕ НАДО!

Мая не сразу поняла, что кричит тот самый мужчина, – голос был слишком высокий и детский. Он отпрыгнул назад, и Мая остановилась в последний момент. Он стоял, подняв одну руку, а другая, протягивающая ей телефон, дрожала так, что трубка едва не выпала снова. Мая покраснела от стыда, поняв, что перед ней не мужчина, а девочка лет тринадцати. Соплячка. Девчонка глядела на нож, заливаясь слезами.

– Простите! Простите!!!

– Какого черта?!! – сунув нож в сумку, крикнула Мая. Теперь ее тоже трясло. Девочка, заикаясь, проговорила:

– Можно я… Можно я пойду с вами? Они забрали у меня телефон, но я не сказала им пин-код, тогда они побежали за мной, а я увидела вас и подумала…

Только теперь Мая заметила немного поодаль еще трех девочек примерно такого же возраста. Сердце у Маи стучало так, что кровь прилила к голове и заложило уши, единственное, о чем она думала в этот момент, – это мамины слова про разницу между маленьким Бьорнстадом и большим Торонто с миллионами жителей: «Если ночью идешь по Бьорнстаду, бояться нечего, кроме диких зверей, а в большом городе надо бояться всего». Она ошибалась, Мая уже тогда это понимала, мама обманывала не только дочь, но и себя. Дикие звери есть везде, просто они по-разному выглядят.

– Вот… Ваш телефон… – прошептала девочка.

Мая увидела у нее на запястьях красные отметины – она знала, откуда такие берутся: они остаются, когда ты вырываешься, пытаясь спасти свою жизнь. Мая взяла телефон, а девочки вдалеке, увидев ее лицо, освещенное дисплеем, видимо, решили, что она звонит в полицию, и убежали так же быстро, как появились.

– Пошли. Давай скорее, – прошептала Мая и потянула девочку за собой в другой конец парка.

– Где… где берут такие ножи? – спросила она, когда вновь обрела дар речи.

Мая, запыхавшись, оперлась на колени – как бы ей хотелось, чтобы рядом оказалась Ана и съязвила что-нибудь в ответ. Не глядя девочке в глаза, Мая сказала:

– Это от лесной ведьмы.

– Правда?

– Забей. Тебе нож не нужен.

– Почему?

– Сначала надо научиться им пользоваться, – прошептала Мая, искренне надеясь, что для этого девочке не придется пережить то, что пришлось ей.

Мая протянула ей телефон, чтобы та позвонила родителям, девочка послушно взяла трубку. Мая слушала, как она рассказывает родителям, что произошло, вновь и вновь повторяя, что с ней все в порядке, Мая видела, как она борется со слезами, – не ради себя, а ради них. Большинство людей не может точно сказать, когда кончилось их детство. Эта девочка может.

Мая вспомнила больницу, куда попала после изнасилования, как ее мама хотела убить весь город, а папа шептал: «Что мне делать?» – на это Мая ответила: «Люби меня». Нам страшно, оттого что родители не могут нас защитить. Страшно, что когда-нибудь мы сами не сможем защитить своих детей. В любой момент мир может наброситься на нас и сделать все что угодно.

Девочка вернула Мае телефон, сказав, что мама хочет поговорить с ней. В трубке всхлипывала женщина:

– Спасибо вам, огромное спасибо, моей дочери так повезло, что она вас встретила! Мы ей всегда говорим: если что-то случится, попроси взрослых помочь!

Маю впервые назвали взрослой. Она дождалась вместе с девочкой, пока из-за угла не показалась машина ее родителей. Девочка на мгновение отвернулась от Маи, а когда снова оглянулась, той уже не было. Она растворилась в городе, где никто тебя не знает и ты можешь стать кем угодно.

А кем ты хочешь стать?

Пройдя пару кварталов, Мая села на краешек ледяной скамейки и разрыдалась. Она плакала так, что с трудом могла дышать. То, что она так старательно забывала все эти месяцы, внезапно вернулось: звук упавшей пуговицы, которая крутится по полу, постеры на стенах в комнате Кевина, тяжесть его тела и бесконечная паника. Его запах на ее коже, который она пыталась отмыть, пока не стерла кожу до крови.

Говорят, друзья познаются в беде, но куда в большей степени беда показывает нам нас самих. Мая достала телефон, чтобы позвонить кому-нибудь из одноклассников, но что она им скажет? Они не носят ножей в сумочках. Им не понять.

Больше всего на свете ей хотелось позвонить маме, услышать ее голос: «Все в порядке, малышка?» – и прошептать в ответ: «Нет, мама не в порядке, мне плохо, плохо, плохо». Ей хотелось закричать в трубку, чтобы мама приехала к ней через всю страну и забрала ее, как это бывало в детстве, когда они с Аной оставались ночевать в лесу и она пугалась темноты. Мама оказывалась за рулем прежде, чем Мая успевала договорить: Мира всегда спала в одежде, когда дети ночевали не дома. Это было единственным, что помешало Мае. Мама, несомненно, тут же прыгнет в машину и помчится сюда, она будет ехать всю ночь. Но Маю только что назвали взрослой. Теперь придется ею быть.

Взамен она позвонила единственной, кто у нее остался, кто всегда был рядом, своему главному человеку – Ане.

Та не ответила. Мая звонила снова и снова и наконец отправила сообщение: «Возьми трубку, ты мне очень нужна!!» Через несколько часов ей будет стыдно. Она будет ненавидеть себя, когда узнает, что произошло дома.

11

Флагштоки

Дома. Маттео никогда не чувствовал себя здесь дома. Этот город не принимал его.

Он сидел на корточках в канаве. Слетев с велосипеда, он упал прямо на руку; боль была такая, что Маттео подумал, будто его сбила машина. Он со стоном встал и увидел, что машина уже пропала в темноте, – Ана, которая была за рулем, и Ханна, сидевшая рядом, его не заметили. Деревья скрежетали на ветру, как железо о стекло. Жизнь мигнула ему единственный раз, но, возможно, именно в эту секунду Маттео решил покончить со своим вечным бессилием. Хватит быть слабым. Теперь он даст сдачи – кому угодно и чем угодно.

Маттео выполз на дорогу, наклонился против ветра и потащил за собой велосипед, плохо понимая, куда идет. Когда он наконец огляделся, то увидел, что все это время шел в другую сторону. И теперь стоял на Холме, где находились самые дорогие виллы города, – от его дома досюда было полчаса ходьбы, но казалось, что ты попал в другую страну. Дома здесь были такие большие, что два человека могли перекликаться из их разных концов и не слышать друг друга, а окна – такие высокие, что Маттео не представлял себе, как их моют. Возле каждого гаража стояло по две машины, а в каждом дворе был свой батут. Этот город здорово умеет показывать, на что тебе не хватает денег.

Маттео остановился на тропинке, откуда открывался вид на озеро, – если вести взгляд вдоль берега, то уткнешься в ледовый дворец. Возле него в два аккуратных ряда стояли двенадцать флагштоков, на которых всегда развевались зеленые флаги с медведями, но сейчас кто-то спустил их, чтоб не порвались от ветра. Заботливо и аккуратно, словно неслыханные ценности.

С велосипеда Маттео слетела цепь, он попытался поставить ее на место, но окоченевшие пальцы слишком сильно дрожали. По дороге обратно он тащил велосипед за собой, но под конец сдался и бросил его.

Никто не видел Маттео, никто не предложил ему помощь, все думали только о флагах.

12

Крыши

Все и вся связано между собой в этом глухом лесу, связано так крепко, что, когда в ледовом дворце Хеда рухнула крыша, человек в Бьорнстаде, не раздумывая, бросился бежать. Когда-то старый тренер говорил ему: «Успеха добиваются цельные личности, для которых престиж ничего не значит. Цельность – это то, что ты собой представляешь, престиж – то, что думают о тебе другие». К спорту это вполне применимо, полагал человек, но если речь идет о выживании города, то все как раз наоборот: тут главное – престиж. Поэтому человек и побежал.

Однажды пару лет назад – когда именно, точно никто не знает, ведь об этом даже не писали в местных газетах, – в маленькой комнатке одного муниципального здания собрались мужчины и женщины и приняли сказочное политическое решение: отложить ремонт ледового дворца в Хеде, чтобы поскорее отремонтировать ледовый дворец в Бьорнстаде. По каким причинам было принято такое решение, впоследствии никто толком не помнил, поскольку политику на местах не всегда определяют местные политики.

На самом деле небольшая, но влиятельная группа заинтересованных людей в Бьорнстаде месяцами «пасла» власть имущих – в залах для конференций, охотничьих избушках, супермаркетах, а правление «Хед-Хоккея» было слишком увлечено поисками нового тренера, им было не до протестов. Разумеется, не все политики были убеждены, что ледовый дворец Бьорнстада важнее ледового дворца в Хеде, многие просто боялись терять союзников. Политикам сегодня нелегко: сроки полномочий все короче, а избирательные кампании все продолжительнее.

Влиятельная группа откопала протокол осмотра здания, где говорилось, что в ледовом дворце Бьорнстада велик риск обрушения крыши, а учитывая огромное количество молодежи, это, безусловно, представляет большую опасность. Нам надо думать о детях! По случайному совпадению протокол вел брат члена правления «Бьорнстад-Хоккея», но это обстоятельство оставили без внимания. Когда пару недель спустя кто-то захотел посмотреть на протокол, тот не нашелся. Да и решение тогда уже было принято: предпочтение отдали Бьорнстаду.

Главной статьей расходов в ремонте бьорнстадского ледового дворца была крыша. Как только ее отремонтировали и коммуна оплатила счета, один из спонсоров пожертвовал деньги на двенадцать флагштоков с гигантскими зелеными флагами, которые должны были развеваться на парковке у входа во дворец. Совершенно случайно этот спонсор оказался лидером влиятельной группы, и он, разумеется, не вложил в ремонт крыши ни единого эре, ведь флаги – это гораздо эффектнее. Люди видят флаги всякий раз, когда приходят на матч, а про крышу не вспоминают – пока она не рухнет от ветра.

В тот момент политические решения никого не волновали, а теперь началась буря, и первым делом обрушилась крыша в ледовом дворце в Хеде. А тем временем человек в Бьорнстаде побежал спасать двенадцать флагштоков. Пока мы не знаем последствий бури, это выглядит глупо. Буря разыграется в лесу, разрушит один ледовый дворец, но не сможет разрушить другой, подвигнет жителей двух городов на борьбу за ресурсы, а закончится все, как обычно в наших краях: насилием. Успеет случиться столько всего, что мы забудем, с чего все началось, а началось оно здесь. И сейчас.

Ростом человек, побежавший к флагштокам, был под два метра, его вес обозначался трехзначным числом, полы пиджака развевались на ветру. Он пытался развязать веревки, чтобы спустить флаги, но узлы были слишком крепкие, а пальцы совсем замерзли, и в конце концов он закричал от отчаяния. Те, кто его не знает, могли бы подумать, будто он сходит с ума, но те, кто знаком с ним давно, хором переспросят: «Сходит?»

Все зовут его Фраком, но имя у него, конечно, другое, в этом городе у каждого мужчины два имени: данное при рождении и прозвище, полученное в хоккейной команде. Этот мужчина в молодости старался выпендриться: одевался в костюм, когда все носили джинсы с футболками, а на похороны, куда вся команда пошла в костюмах, явился во фраке. С тех пор по-другому его не называли.

Ноги в туфлях разъезжались на льду, он то и дело подтягивал сползающие брюки, но неутомимо продолжал бороться с узлами. По дороге сюда он встретил мальчика, он не знал, что его звали Маттео, он его попросту не заметил. Думал только о зеленых кусках ткани, развевающихся на верхушках флагштоков. Посторонние, возможно, сказали бы, что это, черт побери, всего лишь флаги, всего лишь какой-то хоккейный клуб. Но только не Фрак.

Всю жизнь его недооценивали, сбрасывали со счетов, считали дураком и поднимали на смех. Его супермаркет чуть не разорился, несколько раз Фрак оказывался на грани банкротства, враги говорили, что он неистребим, как сорняк. Его преследовала налоговая, он славился финансовыми махинациями и жульничеством, люди по-доброму называли его хитрожопым. Всегда с улыбкой наготове, потрясая рукой, сжатой в кулак, он любил повторять: «Поехали!» Фрак пережил все дрязги и за последние годы ухитрился сколотить небольшое состояние, и если вы спросите, как ему это удалось, объяснит, что всегда смотрит дальше, чем остальные, а если не спросите, объяснит все равно. Его супермаркет был третьим по величине работодателем после больницы в Хеде и фабрики в Бьорнстаде, а сам он стал одним из основных спонсоров «Бьорнстад-Хоккея» – ни для кого не было секретом, что Фрак сам выбирает большинство членов правления. Если хочешь контролировать этот город, в первую очередь займись рабочими местами, а во вторую – хоккеем, а дорога и к тому и к другому лежит через Фрака. Было непонятно, когда он занимается своим супермаркетом, потому что в ледовом дворце он проводил больше времени, чем хоккеисты, а в здании муниципалитета бывал чаще, чем политики. Думать о нем могли разное, но сбросить со счетов не могли. Попытались пару лет назад, но он им этого не простил.

Произошло это после «скандала» – так Фрак называл случившееся, потому что не мог заставить себя сказать «изнасилование». Он никогда не говорил «Мая», хотя знал ее отца почти всю жизнь, всегда называл ее «молодой женщиной». Тот год стал ужасным для всех, но никто, как водится, не понял, что главной жертвой оказался мужчина среднего возраста с большими экономическими запросами. Фрак потерял все.

Мало кто сознавал, как близки были политики к тому, чтобы отложить ремонт дворца в Бьорнстаде в пользу Хеда. Положение удалось спасти в последний момент благодаря фанатам, новым членам правления и новым спонсорским деньгам с фабрики, и, кроме того, все знали, что Фрак непрерывно ведет работу в этом направлении. Весной в интервью местной газете он сказал: «Моя работа остается за кадром, понимаете, снаружи ее не видно!» После чего дал журналисту ценные указания о том, как его лучше сфотографировать и какого размера должна быть фотография, а потом ознакомил его с брошюрой, которую распространял по местным предприятиям. Она называлась: «Вложись в “Бьорнстад-Хоккей”: не ошибешься!» А все потому, что, когда Бьорнстад переживал тяжелейший в своей истории кризис после «скандала», Фрак поднял взгляд и заглянул чуть дальше.

До сих пор Бьорнстад был обычным клубом, а теперь станет уникальным, утверждал Фрак. И так рьяно ухватился за прежде презираемую им новомодную политкорректность, что не всякий успевал за ним на поворотах. Он с гордостью рассказывал местной газете: «Сегодня многие клубы не осознают своей ответственности перед обществом, но “Бьорнстад-Хоккей” не таков! Я уже говорил, что мы делаем огромную ставку на хоккей для девочек? Это что-то невероятное!»

Возможно, некоторые назвали бы его бесстыжим оппортунистом, но для Фрака это звучало как комплимент; быть оппортунистом – значит видеть возможности и использовать их. Как бывший хоккеист, Фрак знал, что каждое тактическое решение будет названо гениальным или идиотским в зависимости от конечного результата.

Пример Амата, выходца из бедных кварталов Бьорнстада, ставшего настоящей звездой клуба, Фрак приводил в доказательство того, что «хоккей открыт для всех». Он, разумеется, не владел статистикой того, сколько ребят из Низины попало в основную команду Бьорнстада, но ведь и мама Беньямина Овича живет ПОЧТИ в Низине, это ведь тоже считается? Сам Беньямин два года уехал за границу назад и больше не играет в хоккей, но вообще-то он нетрадиционной ориентации, вы в курсе? «Но для нас это не играет роли, в нашем клубе у всех равные возможности!» – заверил Фрак, не уточняя, почему не указывает ориентацию других игроков.

Фрак, конечно же, не пожелал говорить с журналистом о «скандале» «из уважения ко всем, кто в нем замешан», – уважение для Фрака всегда было важнее всего. Но на самом видном месте в брошюре он как бы ненароком попросил разместить фотографию Петера Андерсена, хотя тот уже не работал в клубе, а рядом – фото маленькой девочки из детской команды. Лица на снимке видно не было, только длинные волосы, такого же цвета, как у Маи, как скрытое послание спонсорам: клуб на самом деле принадлежит Мае, а не Кевину. Скрытым, впрочем, оно казалось только Фраку. «Не ошибешься».

Он оплатил эти двенадцать флагштоков из собственного кармана, и теперь все посетители матчей проходили по этой аллее его власти под сенью огромных зеленых полотен с медведями. О флагах написали в местной газете, а поскольку они народу нравятся гораздо больше, чем крыши, у многих вскоре возникло чувство, что весь ремонт оплатил Фрак. А не коммуна.

Конечно же, Фрак был слишком скромен, зачем ему хвастаться, он сказал это по секрету всего лишь двумстам знакомым и тому журналисту. Скажете, бесстыжий оппортунизм? А что тут плохого?

Рамона у себя в баре не упускала случая сообщить Фраку в глаза, что он полный дурак. Но за его спиной однажды сказала совсем другое: «Над такими, как Фрак, только ленивый не насмехается, но вы хоть знаете, что он за человек? Горячее сердце. Этот город для него – дело жизни. Можете продолжать смеяться, но что сделали для города вы? Что вы построили? Что построило государство? Вы думаете, сюда приедет правительство и найдет всем рабочие места и жилье? Да они даже не знают о нашем существовании! – Рамона опрокинула в себя добавочный «завтрак» и добавила: – Может, Фрак и конченый идиот, но без таких, как он, городу не выжить».

Преувеличение? Пожалуй, но не скажешь, что неправда.

Фрак знал, что все между собой связано, флаги были символом клуба, и, если буря их разорвет, люди перестанут верить в хоккей. А если после бури они будут гордо реять у входа, как будто Бьорнстад бессмертен, люди решат, что так и есть. Фрак побежал, потому что видел чуть дальше, чем остальные.

И к тому же был конченым идиотом.

Ветер ревел в ушах, так что Фрак не услышал собственного крика, когда, застряв пальцем в узле, сорвал ноготь – полностью, до мяса. Боль была такой мгновенной и невыносимой, что он упал на колени, руки и щеки покрылись потом.

Вскочив на ноги, Фрак побежал к входу и стал барабанить в дверь. Никто не открыл, и он в отчаянии стал бить по железу ногой.

Банк-банк-банк.

13

Короли

Маттео пошел через богатый район в надежде, что ветер между виллами не такой сильный. Он цеплялся рукой за стены и заборы, когда было можно, зажмуривал глаза, но ветер с силой разжимал ему веки, будто хотел показать, как рушится все вокруг. На одной из дверей Маттео заметил деревянную вывеску, давным-давно сделанную ребенком, который теперь стал подростком: «Сдесь живут Лео, Мая, Петер и Мира Андерсон». Маттео прошел слишком близко от гаражных ворот, так что сработали фотоэлементы и зажегся свет. В этой части города электричество еще не отключилось, в отличие от окраины Бьорнстада на границе с лесом, где жил Маттео. В глубине дома мужчина вскочил с дивана и посмотрел в окно. Маттео знал его, в городе его знали все, это был Петер Андерсон, бывший спортивный директор «Бьорнстад-Хоккея». Когда-то он играл в НХЛ. Все хоккейные города – монархии, и Петер был здесь королем. Но теперь он постарел и выглядел несчастным и одиноким. Маттео был этому рад. Мальчик надеялся, что все хоккеисты этого города, без исключения, потеряют то, что любят, и поймут, каково это.

Петер вглядывался в темноту, пытаясь понять, почему зажегся фонарь у гаража: он надеялся, что это подъехала машина и кое-кто вернулся домой. Но ничего не увидел. Маттео успел убежать навстречу ветру. Петер никогда не узнает, что он там был, да он и не знает Маттео. Пока.

14

Шоколадные шарики

Банк-банк-банк.

Банк-банк-банк-банк-банк.

Словно шайбы ударяют о стену, но это обломанная ветка из садовой изгороди стучала на ветру по опрокинутому контейнеру для мусора. Петер Андерсон разочарованно смотрел в окно: буря разносила в клочья весь город, а он сидел в тепле и безопасности, ему не надо было никого спасать, никто не нуждался в его помощи. Ему было жаль себя, теперь он часто себя жалел, больше всего за то, что ему себя жалко. И отчаянно презирал.

Петер уволился из клуба всего два года назад, но постарел на десять лет. У него все меньше времени уходило по утрам на то, чтобы причесаться, и все больше на то, чтобы помочиться. Теперь он убирал дом, готовил еду и пек хлеб – у него хорошо получалось, благо времени на тренировку было достаточно. Мая уехала в музыкальную школу в другом конце страны, Лео сидел в своей комнате, но по большому счету был так же далеко, как и Мая. Мира осталась в офисе в Хеде, но Петер приготовил ей горячий ужин, хотя знал, что он не понадобится. Небольшие ритуалы в борьбе с одиночеством, судорожные попытки быть нужным.

«Пап, тебе есть с кем… ну, может, тебе с кем-то поговорить? Что-то ты невеселый!» – сказала Мая, когда приезжала летом.

В тот раз, покидая Бьорнстад, она обмолвилась, что ей нужно «домой», и тут же увидела, как больно ранила отца. Разумеется, он соврал, сказав, что просто устал, – а с кем ему говорить? Неужели с психологом? Это примерно как платить человеку за то, что он выслушивает твои жалобы на погоду. Как это объяснить? Его тренер в Канаде любил повторять: «На льду убивает скорость» – опасны не габариты игрока, наносящего удар, а скорость, с которой он движется. Что это ложь, Петер понял, только когда в последний раз вышел из ледового дворца. Убивает молчание. Убивает то, что ты больше не часть целого. Он ушел с должности спортивного директора по своей воле и стал работать у Миры, потому что хотел быть хорошим мужем и отцом, и ему это удалось. Он стал лучше. Но как объяснить, что он не жалеет, при том что все-таки жалеет? Он оказался не готов к тому, что его забудут так быстро.

В клубе дела шли лучше, чем когда бы то ни было. Пришли новые спонсоры, коммуна выделила поддержку, с бюджетом в кои-то веки все обстояло отлично, команда сложилась сильнейшая. Лучше и быть не могло. В прошлом сезоне они вчистую разгромили «Хед-Хоккей», практически выставили их на посмешище, – города перестали быть равными, Бьорнстад выиграл почти всю серию, а Хед опустился на дно турнирной таблицы. В этом году предстояла новая встреча, но, похоже, последняя: Хед неумолимо двигался вниз, а Бьорнстад вверх. Один клуб беднел, другой богател, все быстро менялось, еще несколько лет назад было наоборот.

Разве мог Петер признаться в том, что его подкосил успех, о котором все могли только мечтать? Что ему кажется, будто проблема была только в нем? Он прожил в «Бьорнстад-Хоккее» целую жизнь, а ушел оттуда – как сапог из воды вынул, ни следа, как будто его и не было. Постороннему хоккей может показаться дурацкой игрой – но не хоккеисту. Что такое лед под коньком, объяснить невозможно; это как рассказывать жителю подземелья, что такое ощущение полета. Что ему небо, если он его никогда не видел?

Что Петер скажет психологу? Что хочет быть нужным? Что не дотягивает? Нет. Он дотягивает. Должен дотягивать.

Буря дергала рамы и водосточные желоба в поисках того, что плохо держалось, чтобы оторвать и швырнуть об землю. Когда возле гаража зажглась лампа, Петер смотрел в окно гостиной в надежде, что приехала Мира. Но это, похоже, всего лишь тени и безудержный ветер.

Петер посмотрел на телефон – может, позвонить Мире? Не хотелось быть занудой. А может, Мае? Не хотелось мешать.

Так он и стоял у окна, ненавидя себя за жалость к себе.

* * *

Банк, банк, банк.

Мая никак не могла отдышаться, сердце стучало так, что подташнивало. Она шла к дому, где была вечеринка, но остановилась на улице возле подъезда, не в силах заставить себя войти – она боялась, что одноклассники начнут расспрашивать и по глазам увидят, что она натворила. Им не понять, они ведь никогда не задумывались о жертвах и хищниках, они видели зверей только в зоопарке и морозилке. Они добрые наивные дети. Не такие, как Мая.

Она посмотрела по сторонам. На другом конце улицы был маленький бар с разбитой неоновой вывеской, в окнах виднелись несколько подвыпивших мужиков, сидевших у стойки, за которой стоял безнадежно усталый бармен. Мая до сих пор не привыкла к тому, что ей уже восемнадцать и она может свободно ходить по барам, она так долго старалась вернуть себе детство, что не заметила, как стала взрослой, но сейчас она перешла дорогу и, вместо того чтобы пойти на вечеринку, открыла дверь и позволила темноте бара проглотить себя. В нос ударил запах пролитого пива, никто не подумал поднять взгляд, посетители сидели уставившись в кружки, не глядя даже на собеседников, – в таких местах из милосердия не вешают зеркала в туалетах.

Банк, банк, банк – послышалось из глубины бара. Мая села в углу, заказала бокал вина и выпила залпом. Бармен попросил документы, но, когда Мая полезла в сумку, вздохнул и замахал руками.

– Просто хотел убедиться, что они при тебе, – буркнул он.

Мая заказала еще бокал. Сердце стучало как бешеное – сначала от того, что она бежала, потом от мысли, что она чуть не пырнула ножом девочку в парке. Теперь Мая знала, на что способна. Никогда еще она не чувствовала себя такой одинокой.

Банк. Банк. Банк. Постепенно до нее стало доходить: это не стук ее сердца, звук доносится из телевизора на стене. Что он показывает, Мая поняла, не успев поднять взгляд, этот звук она узнала бы в любой точке земного шара: хоккей – прежде всего звуки, а потом уже все остальное. Коньки вспарывают лед, тяжелое тело ударяется о плексигласовую защиту другого игрока, эхо на арене, шайба, с бешеной силой бьющаяся о борт: банкбанкбанкбанкбанк. Подняв глаза, Мая увидела на экране над барной стойкой хоккейный матч, играли все те же хоккеисты, разве что с каждым годом они выглядели немного моложе. Спортивный комментатор рассказывал, что это тренировочный матч, настоящий сезон еще не начался, и Мая вспомнила, как в детстве папа объяснял ей, что это такое, а она закричала: «Папа, зачем нам ходить на тренировочный матч? Это все равно что смотреть на чужой урок физры!» Мама так смеялась, Мая этого никогда не забудет.

Она выпила еще бокал, теперь она уже не спешила. Сердце продолжало колотиться в груди, и Мая вспомнила слова психолога, которого родители нашли ей два года назад: что иногда телу трудно почувствовать разницу между психическим и физическим напряжением, понять, когда ты запыхалась от бега, а когда перехватило дыхание от панической атаки. «Возможно, поэтому некоторые спортсмены играют так, будто от этого зависит их жизнь», – не задумываясь, улыбнулся психолог, ведь в тех краях, где выросла Мая, даже психологи используют хоккейные метафоры. Даже после того, что случилось с Маей.

Банкбанкбанк.

Впервые за долгое время хоккей не действовал ей на нервы. Возможно, дело было в вине, адреналине или одиночестве. Мая сидела в баре в другом конце страны, и звуки хоккея напоминали ей… дом. Банк. Банк. Банк. Как будто тебе восемь лет, ты ешь шоколадные шарики и держишь папу за руку.

* * *

Тук. Тук. Тук.

Петер робко дотронулся кончиками пальцев до двери в комнату Лео, а не услышав ответа, заглянул к подростку и спросил, не проголодался ли он. Дети не понимают, что для родителей это самый простой способ почувствовать, что они нужны, – предложить поесть. Но сын, конечно же, лишь взбесился, оттого что отец ему помешал и он проиграл в компьютерной игре. Раньше быть отцом было гораздо проще, подумал Петер, ты мог принести ребенку бутерброд, не опасаясь, что ему прострелят голову в интернете. Никто не предупреждал тебя, когда ты собрался размножаться, что самое трудное для хорошего родителя – в том, что ты себя таким никогда не чувствуешь. Если ты не участвуешь в жизни ребенка, ты совершаешь большую ошибку, а если участвуешь, то много маленьких, причем подростки считают каждый твой промах. Любая мелочь будет записана на твой счет.

– Папа, закрой дверь! – взревел Лео.

Петер подчинился и сел на диван. Фотографии в рамочках на стене подрагивали от бури, которая набирала обороты; их вилла стояла в центре города, но даже это не гарантировало безопасности. Он съел сделанный для сына бутерброд и снова подумал, не послать ли сообщение Мире или Мае, но удержался. По телевизору показывали хоккей, Петер прибавил звук, но хоккей уже не действовал так безотказно, как прежде. Раньше спорт напоминал ему о том, кто он, а теперь – о том, кем он был в прошлой жизни. Он даже ненадолго переключил канал, но вскоре вернулся обратно, заставил себя погрузиться в игру, чтобы хоть на время отвлечься.

Играла команда из столичного города, там, на юге страны, сейчас тихий безветренный вечер и всем наплевать, что в Бьорнстаде валится лес, думал Петер. «Пока трассу не завалит деревьями, СМИ ни слова не скажут о разрушениях в сельской местности; но не дай бог там у них выпадет пять сантиметров снега: сразу и поезда не ходят, и школы закрыты, а газеты все на ушах, как будто землю захватили пришельцы», – говорила Рамона, и в этом была доля правды.

Фотографии на стене опять задрожали, Петер встал и снял их. Почти на всех, конечно же, были дети. Их было трое, одного они потеряли. Мая и Лео не помнили своего старшего брата Исака, он умер совсем маленьким, но у Петера до сих пор в груди все сжималось, когда он смотрел на улыбку своего первенца. На стеклах остались отпечатки пальцев Петера, потому что иногда он смотрел на фото по ночам, когда чувствовал себя совсем потерянным. Он больше не хоккеист и не спортивный директор, но он по-прежнему отец.

Одну из фотографий Петер держал в руке дольше остальных – на ней маленькие Лео и Мая едут на коньках по озеру. Петеру казалось, что они ездили на озеро каждые выходные, хотя на самом деле это случалось от силы несколько раз за зиму. Он не мог уделять им больше времени, потому что во время хоккейного сезона был занят, но все хорошее, что случается в детстве, становится красивой открыткой, которую родители посылают самим себе. Как оно было на самом деле, мы не помним.

Однажды, когда Мая была совсем маленькой и ходила в начальную школу, она встала на лед в новых коньках и через десять минут стала жаловаться, что натерла ногу. Петер отчитал ее за то, что она легко сдается, так грубо, что Мая заплакала, а он тут же возненавидел себя. Мая решила исправиться, снова вышла на лед, упала и сильно ушиблась – тут пришла его очередь плакать. «Ты не виноват, пап», – прошептала она, когда Петер обнял ее и попросил прощения, а он прошептал в ответ: «Я виноват во всем, что с тобой случается, Огрызочек». Потом они сидели на пристани и ели шоколадные шарики, Мая положила свою ладошку ему в руку, и это был самый счастливый момент его жизни.

* * *

Дверь распахнулась, и в бар ввалилась компания молодых парней – Мая могла определить это с закрытыми глазами, таких обычно слышно за милю, они не снимают шарфы в помещении и требуют у бармена огласить весь пивной ассортимент. Один из них с надеждой посмотрел на экран и тут же разочарованно вздохнул, увидев хоккейный матч.

– Черт, я думал, будет футбол! Какого хрена вы тут хоккей смотрите?

Мая допила вино и раздумывала, не бросить ли в парня бокал. Переехав сюда, она думала, что найдет здесь тысячу мужчин на любой вкус, но оказалось, и здесь все на одно лицо, просто на иной манер, нежели в Бьорнстаде. Вместо хоккея любили футбол, голосовали за другие партии, но так же свято верили, что их картина мира единственно правильная, считали себя светскими львами, хотя по большому счету жили в таком же ограниченном мирке, как и все остальные.

Мая вспомнила историю, которую рассказывали соседи, когда она была еще маленькой: папа был капитаном команды «Бьорнстад-Хоккея», они играли решающий матч здесь, в столичном городе, и газеты пренебрежительно называли их клуб из маленького, затерянного в лесах городка «ревом из тайги». Узнав об этом, папа Маи, который никогда не повышал голос, заорал: «Пусть у них есть деньги, зато у нас есть хоккей!»

В детстве история казалась ей довольно дурацкой, но сейчас, в баре, ей хотелось проорать эти слова во всю глотку. Парень попросил бармена переключить канал, но тот в ответ лишь демонстративно прибавил громкости. Мая решила дать ему двойные чаевые.

Двадцать лет назад во время того матча папа отдал всего себя, но они все равно проиграли. После поражения он так до конца и не оправился, как и весь Бьорнстад. Отчасти поэтому спустя столько лет он так горячо уговаривал Миру вернуться туда из Канады: Петер хотел отыграться, заплатить старый долг.

Мая посмотрела на дно бокала и попыталась усилием воли заставить сердце биться не так часто. Банк, банк, банк – доносилось из телевизора. Совсем как в детстве. Она съедала все яблоко целиком, вместе с «огрызочком», но, когда ей исполнилось девять, она запретила папе так себя называть, хотя потом втайне очень скучала по этому прозвищу. Мая любила зимнее озеро, потому что папа так радовался конькам, они его успокаивали, как ее успокаивала гитара.

– Ну и достал этот деревенский спорт, лучше бы рысей трахали у себя в лесах, чертово быдло! – заплетающимся языком пробормотал один из парней, а его товарищи загоготали над трусливым выговором, не имевшим никакого отношения ни к одному из существующих диалектов.

Алкоголь вспышками фейерверка жег нейронные связи у Маи в голове. Она вспомнила еще одну зиму из своего детства, солнечный тихий денек – они всей семьей катаются на коньках, и мама говорит: «И все-таки это невероятно красивое место». А папа на это отвечает: «Самое невероятное то, что оно до сих пор существует. И что люди отсюда не уехали». Папа сказал это с грустью, тогда Мая не поняла почему, но сейчас ей стало ясно: в этих краях все закрывается, все уезжают в столичные города, и дочери – не исключение. Странно, что здесь еще кто-то остался. «Совсем стыд потеряли», – говорили в Бьорнстаде о жителях столичных городов. Тогда Мая не соглашалась, но сейчас поняла, что так и есть.

– Эй, прием, земля! Хочешь с нами выпить?

Парни помахали ей из другого конца бара. Мая помотала головой.

– Ты чего такая кислая? Улыбнись! – ухмыльнулся один из них.

Мая отвернулась, парень сказал что-то еще, но она его не слышала, потому что в тот момент бармен забрал свои чаевые и, дружески подмигнув, положил перед ней пульт от телевизора. Мая сделала громче: банк-банк-банк-банк-банк.

Она вспомнила шоколадный шарик в кокосовой стружке, который так заледенел в сумке, что пришлось снять варежку и греть его в руке, и рука так замерзла, что Мая засунула ее в папину большую варежку, чтобы согреть в его ладони. Еще она вспомнила, как мальчики постарше играли на озере вдалеке. В хоккей, как всегда и везде. Один из них забил гол и радостно закричал, Мая спросила у папы: «Кто забил?» Не потому, что ей было интересно, а чтобы сделать папе приятное. Папа, не задумываясь, ответил: «Исак!» – и тотчас густо покраснел от стыда. «Я… имел в виду…» Он замолчал. «Ты сказал, Исак», – напомнила Мая. «Прости, иногда этот мальчик так напоминает Исака…» – признался он.

Мая медленно дожевала остаток шоколадного шарика и лишь немного погодя решилась спросить: «Ты скучаешь по Исаку каждый день?» Петер поцеловал ее в макушку. «Да, я скучаю всегда», – ответил он. «Я бы тоже хотела по нему скучать, но я его совсем не помню», – грустно сказала Мая. «Ты все равно можешь по нему скучать», – сказал папа. «А как это?» – спросила Мая. «Это как мозоль на сердце».

Она согрела в руках еще один шоколадный шарик, медленно его съела и снова засунула руку погреться в папину варежку – она тогда не догадывалась, как долго он будет помнить этот момент. В следующий раз, когда мальчики вдалеке подняли клюшки и радостно закричали, Мая снова спросила: «Кто забил?» Улыбнувшись, папа сказал: «Кевин», он тогда не догадывался, как долго Мая будет помнить этот момент.

Впервые Мая услышала это имя от папы, который произнес его с восхищением.

Банк, банк, банк.

Парни пересели поближе к Мае.

15

Оружие

Маттео остановился у бара «Шкура». Заглянув в окно он увидел пожилую женщину, собиравшую со столов пивные кружки. Внутри горел свет, через дверную щель наружу проникал чад и запах сигаретного дыма. Маттео было всего четырнадцать, но, может быть, сегодня хозяйка сделает исключение, ему надо просто переждать бурю, где угодно, только не дома. Он дернул ручку – закрыто. Постучал, но женщина его не услышала.

Вскоре электричество пропало и здесь. Женщина поднялась на верхний этаж, грохот железных листов на крыше заглушал голос мальчика. Открой она дверь, возможно, все бы сложилось иначе. Но этого мы никогда не узнаем.

Маттео дрожа потащился домой. Электричества не было ни в одном из домов, но вдруг он увидел пляшущие конусы света от карманных фонариков на втором этаже у соседей. Там жила пожилая пара, но мальчик не осмелился позвонить в дверь. Старики не любили его семью по той же причине, что все остальные: она была странной. Не опасной, не противной, просто странной. А если в течение многих лет тебя считают странным, это становится достаточным основанием для того, чтобы не пустить тебя на порог даже во время бури.

Среди инструментов в соседском сарае Маттео нашел лом и вскрыл окно в их подвал. Там было так же темно, как у него дома, но сюда доносились голоса пожилой пары, и Маттео чувствовал, что еще жив. Небольшое подвальное помещение было чем-то средним между гостевой комнаткой и офисом, и, несмотря на то что ее, судя по всему, давно не использовали, мальчик нашел в верхнем ящике комода пакетик с чайными свечами и спичками. Старики жили в этом доме задолго до того, как в Бьорнстаде провели электричество, и всегда были готовы к тому, что его отключат, поэтому спички имелись в каждой комнате.

Маттео провел ночь как вор, в дрожащем свете свечей. Голоса наверху стихли, а может, их заглушил грохот бури, когда мальчик нашел шкаф, в котором хранилось ружье.

Открыть его не удалось. По крайней мере, той ночью.

16

Насилие

За окном была ночь, Петер снова оставил свои отпечатки на рамочках с фотографиями. Жизнь проходит с бешеной быстротой, ему ли не знать, хоккеисту со стажем. Главное правило, которому учит хоккей начинающих игроков, – бей по шайбе при первой возможности, потому что в следующую секунду случится много всего другого и шанс забить гол испарится. Будь оппортунистом.

На полке в гостиной лежали барабанные палочки. Почему он их туда положил, Петер не помнил, но точно знал, когда это было: в тот день Мая уехала в столичный город и они в последний раз играли вместе. Барабанщик из Петера, к сожалению, был так себе, пару лет ему удавалось пускать Мае пыль в глаза, но вскоре она научилась играть на гитаре так хорошо, что Петеру приходилось выбиваться из сил. Такова участь родителей: сначала мы водим детей в кружки ради них, потом они ходят туда ради нас. В конце концов мы понимаем, что просто хотим участвовать в их жизни как можно больше и как можно дольше. Петер взял барабанные палочки: Мая ненавидела хоккей, и ему отчаянно хотелось, чтобы хоть музыка сблизила его с дочерью. Но Мая выросла, и музыка забрала ее целиком.

Получается, все это он делал ради себя, даже когда считал, что старается ради нее. Страшное открытие для взрослого мужчины!

Он так гордился собой, когда ушел с должности спортивного директора и начал работать у Миры. В течение многих лет он возвращался домой так поздно, что все уже спали, и теперь был по-настоящему счастлив, когда Мира задерживалась на работе допоздна и чувствовала себя виноватой. Петер приходил домой первым, забирал Лео из школы и отвозил его на кружки, а перед тем как лечь спать, оставлял на кухонном столе записку: «Дорогая, ужин в холодильнике». Он ездил через всю страну к Мае, когда она поселилась в общежитии музыкальной школы, чтобы помочь ей повесить полки. Получилось кривовато, но он это сделал. Он, а не Мира, и ему было очень приятно, когда дочь прошептала: «Спасибо, папа, что бы я без тебя делала!»

Когда Петер навестил ее в следующий раз, полки висели ровно. Мая купила дрель и сама все исправила. Разумеется, она ничего ему не сказала, потому что не хотела обидеть, а он лишь покашлял, чтобы голос перестал дрожать, и сделал вид, будто ничего не заметил. Дети никогда не предупреждают нас, что планируют вырасти, и в один прекрасный день становятся слишком взрослыми, чтобы держать нас за руку, – хорошо, что мы не знаем, какой из этих дней окажется последним, иначе никогда бы не отпустили их руки. Пока они маленькие, ты сходишь с ума от того, что они кричат «Папа!», стоит выйти из комнаты, ты даже не отдаешь себе отчета, что при этом всякий раз чувствуешь себя нужным. Когда они вырастают, от этого трудно отвыкнуть.

Петер пожертвовал хоккеем, чтобы стать хорошим отцом, но теперь его детям папа больше не нужен. Теперь Петер не нужен никому. Оставив хоккей, он понял, что ни в чем другом не достигнет такой высоты, и это было ужасно. Он отдал ему всю жизнь и стал одним из лучших в мире. Он отыграл четыре чемпионата НХЛ и на пятом повредил ногу, врачи сказали, что он больше никогда не сможет выйти на лед, – с таким же успехом они могли удалить ему легкие: долгие годы после этого он не мог дышать. Но все же он побывал там. Из миллиона юниоров во всем мире выбрали его, он играл среди лучших. Многим ли удается достичь подобного хоть в какой-то области?

Потом он вернулся домой и стал спортивным директором своего родного клуба, выстроил заново целую школу, воспринимал успехи молодых хоккеистов как свои собственные. А теперь ему никто не звонит, его мнение никого не интересует. Только хоккей и дети могут объяснить, как ты в кратчайшие сроки дошел до такой жизни.

И что он скажет психологу? Что он лишился эмоций, даже разочарования, ведь у Миры в офисе никто не орет, ни от радости, ни от горя? Что теперь каждый день похож на предыдущий, работа – это лишь работа? Хоккей был его страстью, а жизнь без страсти – как зал ожидания без дверей. Никто не выкрикнет твое имя. Ты ждешь непонятно чего.

Он отдал игре всю жизнь, это явилось ошибкой, и, чтобы это понять, психолог не нужен. Он смотрел не в ту сторону. Зачем-то считал успехи детей своими. Когда он уволился и оставил хоккей, было уже слишком поздно – Мая и Лео справились без него. Детство проходит слишком быстро: если видишь шанс ударить по шайбе и не бьешь, случается столько всего, и через мгновение он упущен.

Однажды в горький час Петер сказал: «А мы-то чего хотим? Что нам дает спорт? Мы тратим на него всю свою жизнь, и на что мы можем надеяться в лучшем случае? Пара мгновений… пара побед, пара секунд, когда мы почувствуем себя чуть больше, чем мы есть?» В ответ он услышал: «А что такое, по-твоему, жизнь, Петер, как не мгновение, черт побери?» – отвечала ему Рамона, потому что делился Петер своими раздумьями именно с ней. От старухи не дождешься ни скидки, ни поблажки.

Иногда Петер, как и его отец, заезжал в бар по дороге с работы, вот только никогда не напивался. «Да, так и бывает с сыновьями, чьи отцы слишком ударяли по виски: ребята либо глушат не просыхая, либо вообще не пьют», – фыркала Рамона, наливая ему в пивную кружку пережженный кофе. Как-то раз Рамона, выпив двойной завтрак, настолько запуталась в своих чувствах, что буркнула: «Так бывает с сыновьями плохих отцов: вы становитесь либо плохими, либо чертовски хорошими. Твой отец был из рук вон плохим, но как он ухитрился не передать тебе ни капли плохого, это загадка».

Петер буравил взглядом барную стойку. Рамона замолчала, решив, что он представляет, как его отец выходит из-за этой самой стойки, идет домой и находит повод избить жену и ребенка, поэтому замолчала. Допив кофе, Петер вышел из бара и почувствовал себя худшим лицемером на свете, потому что он думал не об отце, а о себе. Он думал о звуке шайбы, ударяющейся о борт.

Зимой, когда их семья переехала в Бьорнстад и Мая еще даже не пошла в первый класс, ребенок на пару лет старше ее исчез в лесу при двузначной минусовой температуре. Мальчик играл в детской команде и в последние секунды матча пропустил гол, а он, как и все хоккеисты Бьорнстада, уже выучил правило, что хороший игрок – это безупречный игрок, поэтому безутешный и злой, он на ночь глядя сбежал из дома. Все знали, как быстро может замерзнуть насмерть маленькое тельце, поэтому весь Бьорнстад отправился на поиски. Его нашли на озере. Мальчик притащил туда ворота, шайбы и все найденные дома карманные фонарики, он вновь и вновь забивал шайбу в ворота с того угла, под каким не смог забить в последние секунды матча. Он плакал от злости, сопротивлялся и отбивался, словно раненый зверь, стоило кому-то к нему приблизиться, и успокоился, только когда Петер схватил его за руки и крепко обнял. В те времена город относился к спортивному директору, который прежде играл в НХЛ, с таким пиететом, что для мальчика он был божеством. «Знаю, что ты хочешь быть лучшим, и я сделаю все ради того, чтобы у тебя получилось, но на сегодня тренировка окончена», – прошептал Петер ему на ухо. Парень все еще всхлипывал, когда Петер взял его на руки и понес домой. Он сдержал обещание: в последующие годы клуб под его руководством вырастил из Кевина Эрдаля лучшего игрока за всю историю Бьорнстада, внушил ему, что тот непобедим и никогда не потерпит поражения. Или отказа. Вот кого Петер когда-то взял на руки. Вот кого он принес домой с озера.

Десять лет спустя Петер сидел в больнице со своей пятнадцатилетней дочерью и шептал: «Что я могу сделать?» – а она отвечала: «Люби меня».

Что бы сказал ему на это психолог? Ничего. Петер и без него знал: он виноват во всем, что происходит с его детьми.

Во всем.

* * *

– Мая?

Мая не слышала, она была слишком занята вином, спортом и звуками шайбы, раздававшимися внутри и снаружи. «Мы медведи, – ухмыльнулась она самой себе, спьяну не замечая, что скандирует вслух: «Мы медвееееди из Бьоооорнстада…» Она вспомнила, как мама повторяла: «У нас полгода – город хоккеистов, которые злоупотребляют алкоголем, а полгода – город алкоголиков, которые злоупотребляют хоккеем». Сейчас Мае остро не хватало и мамы, и города. Во всяком случае, тех, какими они были до того, как все случилось. Теперь все по-другому.

Мая вспоминала, как летом приехала погостить в Бьорнстад и ей на глаза попалась брошюра, напечатанная Фраком, папиным другом детства, чтобы привлечь в клуб новых спонсоров. Она валялась на полу в супермаркете, то ли выроненная, то ли выброшенная. Мая прочитала название несколько раз: «Вложись в “Бьорнстад-Хоккей”, не ошибешься!» Внутри был портрет папы, а рядом – маленькой девочки из детской команды, явно вырезанный из общей фотографии. Мая не сказала отцу, что видела брошюру, но идею поняла сразу. «Бьорнстад» теперь презентуется как клуб этой девочки: раздобыв деньги, он вдруг стал самым продвинутым в плане социального равенства спортивным объединением страны. Мая собиралась пробыть в Бьорнстаде еще пару дней, но выкинула брошюру, поменяла билеты и уехала на следующее утро.

– Мая? – повторил чей-то голос, а другой тут же спросил:

– Это ты? Почему ты не пришла к нам? А сидишь тут, как какая-то… бомжиха?

Мая оторвалась от хоккея и перевела удивленный взгляд на двух одноклассниц. Те нервно захихикали, как будто заглянули в ее компьютер и увидели порно. Прически у обеих волосок к волоску, хотя пьяны: за это Мая ненавидела их вдвойне. Они ушли с вечеринки только для того, чтобы перейти через улицу и купить в баре лед. Покупать лед, подумала Мая, что это за планета?

– У тебя все… в порядке? – спросила первая одноклассница с безупречной прической.

– Да-да, я просто устала, хотела побыть одна и подумала… – пробормотала Мая.

– Подумала? – улыбнулась другая, с еще более безупречной прической, словно эти слова были невероятной экзотикой.

Их разговор услышали парни, сидевшие в баре, и тут же вне себя от радости завопили:

– Девчонки! Вы с ней знакомы? Какое счастье! Может, у вас получится развеселить эту зануду?

Одноклассницы презрительно вздохнули, а Мая даже не услышала. Она сделала звук в телевизоре громче.

– Слушай, Мая, пошли к нам, мы… – начали уговаривать одноклассницы, но Мая шикнула на них:

– ТИХО! ПОДОЖДИТЕ!

Телевизионный комментатор как раз говорил, какие тренировочные матчи покажут сегодня вечером, а какие перенесли. «По причине штормового ветра», – добавил он и стал перечислять команды из северных городов. И тут Мая хлопнула себя по лбу, сложила в голове географический пазл. Бьорнстад находится посередине между упомянутыми городами. Она достала телефон и стала читать новости, руки задрожали, когда она увидела штормовое предупреждение. Вот почему Ана не ответила. А она-то сидит и жалеет себя, пока буря пытается стереть с лица земли ее дом.

– Ты идешь или нет? В смысле на вечеринку, – нетерпеливо спросила первая одноклассница.

– Не понимаю, ты что, смотришь… хоккей? Серьезно? Не думала, что тебе такое нравится! – сказала другая.

Услышав это, один из парней одобрительно хмыкнул и спрыгнул с барного стула, причем зацепился шарфом за стойку и чуть не удавился, но во время этой невольной пантомимы все же ухитрился сказать:

– Вот и я о том же! Девчонка и смотрит хоккей! А? Это не спорт, а насилие!

– Точно! – закивала одноклассница.

На этот раз Мая услышала их слова, но не ответила, она смотрела в телефон: «Буря может стать крупнейшей катастрофой в регионе со времен лесных пожаров», – писали на сайте бьорнстадской газеты. Мае показалось, что она в какой-то другой стране. Стоило встать, и вино заплескалось в голове, как в сломанном ватерпасе; сделав два шага, она чуть не упала. Парень, сбросив шарф, выставил руку, чтобы подхватить Маю, но она уже обрела равновесие и врезала ему с такой силой, что парень отскочил – на свою беду, недостаточно быстро. Разъяренная, она шагнула вперед, толкнула его в грудь, и парень повалился назад на стулья. Одноклассники лепетали ее имя и пытались остановить, но, увидев почерневшие глаза, испуганно попятились.

– Насилие? Да что вы знаете о насилии? – прошипела Мая и прошагала мимо них к выходу.

Они были слишком потрясены, чтобы окликнуть ее. На протяжении двух лет они хотели узнать о ней больше. Теперь узнали. Она показала, что она за зверь.

* * *

Петер сидел, облокотившись на журнальный столик и обхватив голову руками, он изо всех сил надеялся, что вот-вот увидит, как возле въезда в гараж зажжется свет. Когда-то он позвал своего друга Хряка помочь установить датчики движения, чтобы свет загорался, как только машина подъезжает к гаражу; Петер говорил, что делает это ради Миры, чтобы она лучше видела, куда едет, но на самом деле он старался ради себя. Чтобы он мог посчитать, сколько она просидит в машине, прежде чем выйти. С каждым разом это занимало все больше времени. Иногда Петер притворялся, что спит, когда слышал, как в замке поворачивается ключ, потому что знал, что Мира на это надеется.

Он отправил ей сообщение. Она ответила кратко, так у них теперь повелось – два-три слова, не больше.

«Собираешься?»

«Да. Вы дома?»

«Да»

«Лео ОК?»

«Все ОК. Ты?»

«ОК»

Но она так и не приехала. Петер немного задремал и, проснувшись, с силой потер глаза, а когда снова открыл их, было по-прежнему темно. Он моргнул – сначала в смятении, потом в ужасе, он на ощупь двинулся по комнате, но споткнулся и упал на диван. И тут его ослепил луч света и послышался голос Лео:

– Пап, ты что тут делаешь? – Он светил на Петера телефоном.

– Ничего! Ты зачем выключил свет? – тяжело дыша, спросил Петер.

Лео хмыкнул:

– Электричество вырубилось на фиг! Ты что, совсем с дуба рухнул?

Петер молча сморгнул. Они с Лео пошли в гараж за фонариками. Взяв один, Лео отправился к себе, но вскоре вернулся. Ему уже четырнадцать, и он уже, конечно, не боится темноты, что за глупости, но раз в жизни-то можно посидеть рядом с папой?

Он играл во что-то на телефоне, пока не села батарейка, потом играл на папином телефоне, пока он не отключился по той же причине. Последнее, что Петер успел прочитать, было сообщение от Миры: «Скоро буду». Он ответил: «ОК» и, когда экран погас, пожалел, что не добавил: «Люблю тебя».

У себя в общежитии Мая сидела на полу под полками и обновляла новостные сайты в поисках прогнозов погоды и новостей насчет бури. Она то плакала, то звонила Ане, и в конце концов бросила телефон и разрыдалась. Потом думала, не позвонить ли домой, но ведь родители догадаются, что она пьяна, мама разозлится, а папа расстроится. В конец концов она позвонила младшему брату, но у него был выключен телефон.

– Черт, Лео, ответь, ну пожалуйста… – шептала она в темноту, но Лео увидит пропущенные звонки только на следующее утро, когда кончится буря, снова дадут электричество и он сможет зарядить телефон. Он сам позвонит сестре и разбудит ее, чтобы рассказать о случившемся.

– Больше нет? В смысле?.. Как это «нет»? – пробормочет Мая, сонная и с похмелья.

Она купит билет на поезд, соберет сумку и поедет на север. Всю дорогу она будет думать о папе.

17

Мертвые

Дом. Для него должны быть разные слова. Одни – для жилища людей, другие – для обиталища тех, кого мы потеряли.

Мира стояла у окна офиса в Хеде и смотрела в темноту, пока буря не нажала на стекла с такой силой, что Миру охватил ужас. Она отвернулась к столу, и тут погас свет. Все это выглядело как террористическая атака. Ударившись коленом о стул, Мира вздрогнула, выругалась и бессильно опустилась на пол. В темноте пустынный офис казался гигантским.

Они с коллегой решили переехать сюда в прошлом году, когда дела пошли в гору и они наняли больше людей; вообще-то помещение было великовато – когда-то здесь располагался вокзал, но Мира влюбилась в него с первого взгляда. Она полюбила старые вещи, хотя раньше мечтала о новом доме и современной мебели, – возможно, это признак того, что она теперь тоже сделалась лесным человеком. Скоро начну ходить на лыжах и перестану спрягать глаголы, с горечью подумала Мира.

Она лежала на полу, закрыв глаза и слушая, как все сильнее дребезжат оконные стекла. Думала, что надо бы поехать домой к Петеру, и стыдилась того, что ей этого хочется недостаточно сильно. Знала, что с ней что-то не так, что где-то внутри сидит желание остаться здесь.

Между коротким сном и пробуждением она вспомнила, как недавно Петер сел в машину и поехал к Мае в столичный город, в ее новый дом, чтобы помочь повесить полки в комнате в общежитии. Мира вспомнила, как сидела в офисе и как в ее телефоне дзынькнуло новое сообщение – с фотографией машины на парковке рядом с перекрестком и текстом: «Как думаешь, меня не оштрафуют?» И засмеялась в темноте, так это было глупо. История их любви настолько нелепа, что он на полном серьезе думает, будто она способна определить расстояние в десять метров ПО ФОТО и решить, не слишком ли близко он припарковался. Возможно, поэтому она и открыла свой бизнес – Петер верил, что Мира может все что угодно, и иногда заражал ее своей верой.

Все слишком просто, с горечью думала Мира в промежутке между явью и сном, вот почему ему нельзя рассказать, с какими финансовыми трудностями они сейчас столкнулись. Они потеряли крупных клиентов, и долгов у них выше крыши, но она молчит, потому что боится разочаровать его, ведь он пожертвовал всем. Когда ты молод и влюблен, самое трудное в отношениях – признать, что тебе нужна помощь; а когда прожил в браке половину жизни – признать, что помощь тебе не нужна: ты сам в курсе, какой ты никчемный лузер, и никому этого не сформулировать лучше тебя. Мира читала это в глазах Петера каждый раз, когда его критиковала. «Без тебя знаю, помощь мне не нужна» – хотелось крикнуть ему, но он молчал. Мира его прекрасно понимала: она и сама ощущала то же самое.

Она любила свой офис, но на беду, здание находилось в Хеде, а не в Бьорнстаде. По этому поводу ей приходилось терпеть молчаливое недовольство Петера, иногда она даже спрашивала себя, не поэтому ли бессознательно выбрала это место? Чтобы еще больше отдалить мужа от хоккея, чтобы его не смогли заманить обратно? Но зачем это ей? Ради кого? Брак это не спасет, хотя, возможно, продлит. Ее не тянулоь домой даже во время бури. Что вообще значит «дом»? Здесь, в Хеде, она чувствовала себя дома больше, чем в Бьорнстаде. В кого она превратилась?

Проклятые города, думала Мира, потому что хотела найти виноватых. Проклятые города и их детсадовская зависть и ненависть, из-за которых каждому всякий раз приходится выбирать сторону. Петер, конечно, был не единственным, кому не нравилось, что их офис находится в Хеде; пару недель назад его старый друг Фрак появился здесь вместе с еще четырьмя мужчинами, они подчеркнули, что это «неофициальный визит» и они «не выступают от имени муниципалитета или клуба», а представляют «так сказать, группу заинтересованных лиц». Бьорнстад и их чертовы интересы, думала Мира, слушая, как они бубнят о своем; проклятый город, проклятая игра. В соответствии с прозвищем Фрак вырядился как на парад, на этот раз в полосатый костюм с галстуком и жилеткой, а остальные явились в экипировке местных ковбоев-предпринимателей: джинсы, рубашки, тесные пиджаки и мания величия. Мира вспомнила слова коллеги, когда они только открывали свое дело: «Единственное, что требуется для бизнес-успеха двум женщинам вроде нас – это в общей сложности десять лет изучения юриспруденции, тридцать лет опыта в профессии плюс самооценка одного посредственного мужчины».

Пятеро мужчин были успешными предпринимателями, спонсорами «Бьорнстад-Хоккея» и бессменными «неравнодушными жителями» из рубрики «Письма читателей» в местной газете. Они столпились вокруг Мириного стола, словно вокруг инсталляции на выставке современного искусства: стол выглядел как мужской, но сидела за ним женщина, и это их завораживало. Один из мужчин подумал, что коллега Миры – ее секретарь, и спросил, нельзя ли ему капучино, на что коллега вежливо ответила, что можно, причем в морду, если не уймется, так что Мире пришлось взять ее за руку, чтобы она не привела угрозу в исполнение. Другой мужчина спросил, будет ли Петер присутствовать на встрече, на что коллега ответила: «Конечно, он как раз готовит прекрасный капучино!» Фрак понял намек и великодушно всплеснул руками:

– Милые дамы, не будем отнимать ваше драгоценное время! – После чего отнял его минут на сорок. – Как-то нехорошо выглядит вот это все, – улыбнулся он, имея в виду, что Мира, фру Андерсон, супруга бывшего спортивного директора «Бьорнстад-Хоккея», выбрала для своего преуспевающего предприятия офис в Хеде. – Мы, бьорнстадцы, должны держаться вместе. Так ведь? В маленьком городке все друг с другом связаны, Мира, предприятия, политики, жители… – продолжал он, в последний момент удержавшись, чтобы не добавить «…хоккей!», потому что заметил, что коллега Миры взвешивает в руке чашку с кофе, словно примериваясь к броску. Вместо этого Фрак с гордостью, словно собирался показать холст эпохи Ренессанса, извлек документ, оказавшийся весьма выгодным договором аренды недавно отремонтированного офисного помещения в Бьорнстаде. Помещение принадлежало коммуне, но Фрак пообещал, что проблем не будет, он договорился о снижении цены напрямую с политиками. – И это временно, ведь через пару лет вы сможете переехать сюда! – На стол легли новые чертежи. – Бизнес-парк «Бьорнстад»! – победно провозгласил Фрак.

Чертовы мужики со своими грандиозными планами, думала Мира, вечно что-нибудь выдумают. За последние годы они уже мечтали об аэропорте, галерее и чемпионате мира по лыжам, а теперь вот это. Новый бизнес-центр по соседству с супермаркетом Фрака, где сосредоточатся все предприятия города, будет построен на деньги коммуны, а в центре внимания окажется Фрак. Возле ледового дворца построят новый спортивный комплекс; Фрак гордо пояснил:

– Мы вкладываем деньги в будущее наших детей, Мира, все ради них!

Но никогда и ничего не делалось ради детей. Дети были лишь прикрытием. Проект бизнес-парка «Бьорнстад», начиная с имени и заканчивая идеей, был безупречен в своей блистательной глупости. Мира не переставала удивляться, что они не перестают ее удивлять, эти мужики. Фрак истолковал молчание Миры как одобрение и ухмыльнулся, как умеют только мужчины, не замечающие разницы между диалогом и монологом:

– Нам надо держаться вместе, правда, Мира? То, что хорошо для города, хорошо и для нас!

Первым порывом Миры было вышвырнуть Фрака в окно, не открывая его, но, к сожалению, она увидела, что арендная плата, которую предлагал Бьорнстад в лежавшем на столе контракте, вполовину меньше той, что они платят за вокзал в Хеде. Это позволило бы существенно разгрузить бюджет. Даже коллега не знала, в каком плачевном состоянии находятся финансы предприятия, – Мира скрывала это от всех, упрямо полагая, что справится сама. Мира знала, что это не так, но все настолько затянулось, что отступать было поздно. Мира задумалась и, когда коллега посмотрела на нее подозрительно, твердо спросила:

– А теперь, Фрак, скажи, что ты и клуб хотите взамен?

Фрак театрально всплеснул руками, смахнув со стола стопку папок:

– Что мы хотим? Мы ведь должны друг другу помогать, Мира! Мы же друзья. Почти соседи!

Тут один из мужчин, подавшись вперед, из самых лучших побуждений предложил Мире и ее коллеге «внести свою лепту в общее дело» и пожертвовать «Бьорнстад-Хоккею» сумму, по случайному совпадению равную скидке на арендную плату, о которой Фрак договорился с коммуной.

– Но зато эта сумма дает налоговый вычет как благотворительное пожертвование, наши аудиторы за этим проследят. Сплошная выгода – и нам, и вам!

Так вот в чем дело. Кто бы сомневался. Всегда хитрость, всегда задняя мысль. Махинация за махинацией, и так всегда. Если Бьорнстад – это семья, то ледовый дворец в ней – избалованный ребенок, проедающий все ресурсы.

– Ну… это… просто предложение, – кашлянул Фрак. Было видно, что он предпочел бы не высказывать его напрямую.

Фрак обожал тайны, ему казалось, что они давали ему власть над людьми, и, когда один из мужиков опять открыл рот, это пошло вразрез с его планами. Мужику не терпелось сделать то, что делают все мужики, когда встречают таких, как Мира и ее коллега: недооценить их.

– Я вам вот что скажу, скоро в Хеде не останется ни одного предприятия, потому что скоро здесь вообще ничего не останется! Даже хоккейной команды!

Фрак толкнул его в бок, но было поздно – Мира подняла бровь и, улыбнувшись своей самой наивной улыбкой, спросила:

– Правда?

Тут мужик, конечно, не удержался:

– Муниципалитет хочет закрыть «Хед-Хоккей»! В наших краях достаточно одного клуба, поэтому они и пытались столько лет прикрыть «Бьорнстад», но теперь разница налицо: Бьорнстад стал старшим братом, а Хед – младшим. Сечешь? У нас лучшая команда, лучшая экономика и лучшие спонсоры! Поэтому прикроют «Хед-Хоккей», а за ним и все остальное! Бьорнстад стал центром, а Хед – захолустьем, поэтому лови момент и переезжай, а не то скоро денег не хватит! – Мужик загоготал так, что живот заходил ходуном, будто мокрый брезент на ветру.

Фрак натянуто улыбнулся, не глядя на Миру, и смущенно пробормотал:

– Да… но это, разумеется… неофициальная информация. Про хоккейные клубы. Никто не знает, что сейчас идут дебаты, даже… твой муж. – Сказать «Петер» у Фрака не повернулся язык.

Мира с коллегой встали, давая понять, что встреча окончена. Вежливо кивнули – по крайней мере, Мира, – пожали мужчинам руки и пообещали подумать над предложением сменить адрес.

Когда джинсы и пиджаки вразвалочку вышли из офиса, Фрак задержался в дверях и поднял руку в скорбном приветствии Петеру, в одиночестве сидевшему у себя в кабинете за стеклянной дверью. Петер помахал ему в ответ из своей стеклянной клетки, как лев, потерявший гриву, – глядя на это, Мира почувствовала себя женщиной, потерявшей мужа. Было время, Петер знал все тайны этого леса, а теперь Мира знает о хоккейных клубах больше, чем он. Она стала важнее.

Дверь за Фраком и мужиками закрылась. Мира сидела за столом и смотрела на фотографии. После этого визита Петер стал уезжать домой все раньше и раньше, чтобы забрать Лео, а Мира возвращалась с работы все позже и позже, а заехав в гараж, сидела в машине все дольше и дольше. Петер сам захотел устроиться к ней на работу, но, может быть, он сделал это, потому что думал, будто этого хочет она, а она теперь и сама не знала, чего хочет. Самое невыносимое в браке то, что если делать все правильно, то до конца никогда не переделаешь.

Петер не виноват, что так получилось, и Мира тоже не виновата, просто фирма стала развиваться слишком быстро. Когда он поступил на работу, Мира пообещала, что он будет заниматься «человеческими ресурсами» и решать «вопросы с персоналом»; все шло хорошо, пока сотрудников было немного, но теперь их количество выросло и он превратился в самого слабого игрока, которого перевели в дивизион повыше, а он не дотягивал. У остальных было образование и опыт, а он был женат на шефине. Мира пыталась сгладить его недостатки, давая важные задания со всякой бумажной работой, но дела шли все хуже и хуже. Не то чтобы Петер съежился на фоне ее успеха, просто она выросла так, что рядом с ней он казался меньше.

– Скоро тебе придется открыть фальшивую фирму и нанять фальшивых сотрудников, чтобы он поверил, будто работает по-настоящему, – недавно подколола ее коллега.

– Не настолько все плохо, – ответила Мира.

Коллега пожала плечами. Она так часто подтрунивала над Петером, что он решил, будто та его ненавидит, чем в конце концов вызвал у нее сочувствие. Начав работать у Миры, он впервые в жизни пришел на работу в галстуке, это стало настоящим испытанием – каждый раз он завязывал его так, что получалось слишком коротко либо слишком длинно. Тогда Петер стал носить галстук с готовым узлом, и коллега Миры, увидев торчавшую из-за воротника рубашки липучку, воскликнула: «Я и не знала, что такие бывают взрослых размеров!» Петер, покраснев, стал оправдываться, что это не детский галстук, его называют «галстуком безопасности», такие носят телохранители, чтобы их не могли задушить. Коллега просияла: «Телохранители? Как Кевин Костнер в том фильме?» Петер слишком поздно понял, что совершил ошибку, теперь коллега, проходя мимо его кабинета, всякий раз напевала «I will always love youuuu», для этого она каждый день находила невероятное количество поводов, учитывая, что ее кабинет находился в другом конце здания. Мира делала вид, будто не замечает, как Петер упражняется с галстуком каждое утро, но тот все равно получался то слишком длинным, то слишком коротким. В ее мире Петер так и не освоился.

На днях коллега посмотрела Мире в глаза и сказала:

– Знаешь, из опыта общения с мужчинами я усвоила, что большинству из них нужно от женщины две вещи: чтобы она повышала их самооценку и чтобы оставила их в покое. Обычно мужчина глупеет либо потому, что у него низкая самооценка, либо потому, что ему не хватает воздуха. Но в чем дело с Петером? Черт, ты оставила его в покое слишком надолго…

На это Мира отрезала, что экспертиза коллеги, не способной удержаться ни в одних отношениях, даже если посадит их на клей, оставляет сомнения. Коллега возразила, что, хоть Мира и замужем целую вечность, проблемы это не решило. Тогда Мира, зажмурившись, злобно прошипела:

– Черт, неужели и до этого дошло?

– До чего?

– Даже ты на стороне Петера.

Коллега долго молчала, а потом честно ответила:

– Я ничего не смыслю в браке. Но не думаю, что в семье должны быть стороны.

Черт, думала Мира, лежа на полу в офисе. Черт. Черт. Черт!

Она знала, что думают все остальные: почему бы ей не отпустить Петера в клуб? Не позволить снова работать в хоккее?

Но она знала, чем это кончится, она прожила его интересами половину жизни. Этому клубу нельзя уделить немного внимания – он монстр, он сжирает отношения без остатка, как ревнивый любовник. Хоккею всегда мало, ты всегда не дотягиваешь, но и в жизни за пределами ледового дворца все то же самое.

Два года назад, когда с Маей случилось самое ужасное, Мира и Петер на время забросили Лео. У сына завелись новые друзья, худшего пошиба, из числа парней в черных куртках, провоцировавшие в нем самое темное. Мира и Петер поняли, что будет с Лео, если оставить его наедине с собственными демонами и импульсивной натурой. И пообещали друг другу, что один из них будет проводить дома больше времени. И следить за сыном.

Разве это не справедливо? Разве Мира не выполняла свой долг столько лет? Не пришла ли ее очередь как следует поработать? Она раз десять начинала писать сообщения Петеру, но стирала и наконец отправила два слова: «Скоро буду». Мира надеялась, что Петер перезвонит и крикнет в трубку, что она врет, но в ответ пришло лишь: «ОК».

Черт.

В ящике письменного стола лежал фонарик, но Мира его не взяла. Дождь барабанил в окна, ее лицо освещал лишь телефон, в котором она листала фотографии детей, накопившиеся за долгие годы: дни рождения, игры в снежки, воскресные коньки на заледеневшем озере. На вид идеальная семья, неужели так было на самом деле?

Мира задремала, свернувшись калачиком на ковре, но по-настоящему не заснула. Постепенно она привыкла к шуму и грохоту за окном и перестала вздрагивать. Она не услышала, как в офис вошел Петер, он умел так тихо подкрасться и так осторожно дотронуться. Мира почувствовала на затылке его дыхание, а на талии – грубые ладони и криво сросшиеся пальцы, переломанные в больших и маленьких ледовых дворцах. Она улыбнулась, зажмурившись еще сильнее, она боялась открыть глаза и увидеть, что это сон.

– Обязательно лежать на полу? – наконец шепнул он ей на ухо.

– Что? – пробормотала она.

– Обязательно лежать на полу, родная? – повторил он.

Мира не знала, обнять его или наорать, поэтому просто спросила:

– Как ты сюда попал?

– Пришел.

– Пришел?

– Ну да. С фонариком, через лес.

– Почему, Петер?

– Лео у соседских детей. Я не хотел оставаться один.

– Ты псих, – сказала Мира, крепко сжав его руку.

– Знаю, – сказал он, и она почувствовала щекой, как его губы растянулись в улыбке.

Они лежали и слушали ветер, и Мира впервые за долгое время подумала, что, возможно, еще не поздно все исправить. Она скользнула в сон. И забыла обо всем.

Проснулась она оттого, что звонил телефон. Растерянная и заспанная, она резко села на полу и увидела за окном рассвет. Неужели она была настолько измотана, что проспала бурю? Телефон все звонил и звонил, ее сердце вспорхнуло к потолку и обрушилось вниз, когда она увидела на экране имя Петера. Он сюда не приходил. Мира хотела сказать ему столько всяких вещей, но, когда он ответил, не смогла выговорить ни единой. Никто, кроме нее, отродясь не слышал, как плачет Петер, – если в детстве тебя били, привыкаешь сдерживать слезы, но только не с Мирой. Перед ней Петер притворяться не мог.

– Умерла? Как… умерла? – только и могла сказать Мира, ведь такие не могут умереть. Она – нет!

Через несколько дней после бури Петер будет стоять в спальне и завязывать галстук, чтобы на похоронах тот был идеальной длины. Спрятавшись за дверью, Мира так и не сможет вздохнуть так глубоко, чтобы прервать тишину. Той ночью лес потерял не только множество прекрасных деревьев, но и одного из лучших своих людей.

18

Темные стороны

Меньше чем через час Фатима будет лежать в канаве, но пока она убирала в ледовом дворце. Еще немного, и она станет женщиной средних лет; выглядела она гораздо моложе, но чувствовала себя значительно старше, когда потирала спину во время уборки трибун. Спина болела, но Фатима это скрывала, она умела хранить тайны – и свои, и чужие. Она убирала весь ледовый дворец снизу доверху, каждый день, без исключений. Фатима не жаловалась, она благодарила, благодарила всегда и за все. За работу, за город, за страну, которая приняла их с сыном, благодарила за все эти годы. Она была бесконечно благодарна за все, что сын получил. За то, кем стал.

– Фатима! – снова окликнул ее вахтер, он весь вечер кричал, чтобы она шла домой, пока буря не разыгралась по-настоящему и пока ходят автобусы в Низину.

Фатима не бросала дело недоделанным, старик это знал, но не умел проявить заботу иначе. Однажды он в шутку сказал, что в хоккейном клубе происходит много хорошего, но нет ничего лучше, чем когда тебя принимают как данность. Мысль, конечно, красивая, – майки вахтеров и уборщиц не развешивают под потолком ледового дворца в конце их карьеры, но сами они задерживаются там дольше, чем кто бы то ни было. Тренеры и игроки приходят и уходят, за пару сезонов может смениться вся команда, но персонал неизменно выходит на работу начиная с понедельника. Пока они хорошо делают свое дело, никто их не замечает. И только когда в один прекрасный день они вдруг исчезнут, их хватятся; и то не факт.

В тот день, когда будут хоронить Фатиму, мало кто вспомнит, кем она была, кроме как мамой Амата. Того самого, который должен был стать лучшим. Это единственное, что имеет значение в хоккейных городах.

* * *

Ветер стучал в дверь, но вахтер не обращал внимания. Его так просто не напугаешь, уходить он не собирается.

– Иди домой, глупая женщина! Завтра уберешься! – кричал он, стоя внизу у борта.

– Один ты у нас тут по-настоящему вкалываешь, старик! – ответила Фатима с трибуны.

– Старик? Да иди ты, знаешь куда!

– Ой, заткнись!

Если Фатима и повышала на кого-нибудь голос, кроме своего сына, так это на вахтера. За долгие годы «глупая женщина» и «старик» успели стать добрыми друзьями; он работал здесь целую вечность, а когда пришла Фатима, никто уже и не помнил, со временем они стали понимать друг друга с полуслова и обмениваться понятными только им незамысловатыми шутками. Недавно вахтер увидел фотографию памятника из другой части страны, под которым среди прочих были высечены слова: «Рукой, загрубевшей от работы, и нежной от любви…» И подумал о Фатиме.

– Эй, ты там пятно пропустила! – крикнул он.

– С твоей глаукомой везде пятна мерещатся! – отозвалась она.

Вахтер расхохотался – добиться этого удавалось немногим. Говорят, что истина глаголет устами младенцев и пьяниц, но если вы приедете в хоккейный город и захотите узнать о нем всю правду, идите в ледовый дворец и спросите вахтера. Единственная проблема в том, что он вам ничего не расскажет, потому что в хоккейных клубах внутри – простор, а дверь на запор, и вахтер к этой поговорке относится очень серьезно. На его веку менялись тренеры и члены правления, он застал времена, когда клуб был вторым по величине в Швеции и когда он чуть не разорился два года назад. В нужный момент вахтер закрывался на складе и включал станок для точки коньков, чтобы не слышать, как в коридорах спонсоры и политики проворачивают мутные делишки: он ходил в школу ровно столько, сколько нужно, чтобы уметь считать и понимать, что ни один клуб в мире не выжил бы, если бы соблюдал все правила бухгалтерии, – хочешь жить, умей вертеться. И молчать. Вахтер навидался в ледовом дворце и сказок, и катастроф, на его глазах мальчики превращались в мужчин, а мужчины становились звездами, но сияли недолго. Он видел, как маленький Петер приходил из дома весь в синяках, но никогда не жаловался, видел, как он стал капитаном лучшей команды клуба, махал ему, когда тот уезжал в Канаду, чтобы играть в НХЛ, и встречал его, когда Петер вернулся домой и стал спортивным директором клуба. Еще пару сезонов назад вахтер, не задумываясь, назвал бы Петера лучшим игроком за всю историю «Бьорнстад-Хоккея». Но пришел Амат. Говорят, что «игрок рождается за одну ночь» и «появляется из ниоткуда», – но это не так, каждый день своей жизни Амат боролся за право быть лучшим, иначе нельзя, если ты ребенок из бедной семьи в ледовом дворце, принадлежащем богатым. Ты должен быть лучшим. Вахтер знал, если любить клуб так долго, как он, под конец тайн для тебя не останется.

Когда много лет назад Фатима приехала сюда с маленьким сыном из другого полушария, она впервые в жизни увидела ледовый дворец и сразу поняла, что независимо от того, какой твой родной язык, на местном диалекте самое важное слово «хоккей». Вахтер и Петер лично проследили за тем, чтобы Амату выдали коньки: для того, кто хочет побыстрее влиться в местную среду, это куда нужнее уроков шведского языка. Мальчик подрос, и вахтеру пришлось поплатиться за свое доброе сердце, когда Амат тренировался до рассвета и после заката, и его рабочий день удлинился по меньшей мере на четыре часа. Когда Амат попал в основную команду, вахтер и Петер гордились не меньше Фатимы. «Шустрый, как кот из мешка», – хохотал вахтер, а у Фатимы внутри все взрывалось всякий раз, когда сын забивал гол. Мальчикам не понять, какими их видят мамы. Им пока не пришлось ни с кем делить свое сердце.

Им не понять, как мамы страдают из-за их неудач, – наши разбившиеся мечты способны причинить больше боли тем, кто нас любит, чем нам самим. Фатима любила осень, вахтер с Петером объяснили ей, что год в Бьорнстаде начинается вместе с хоккейным сезоном. Этот год так и не начался, – ни для нее, ни для ее сына.

Никто не знал, что с ним случилось, даже вахтер. Ему не хватало смелости спросить Фатиму напрямую, но он видел по глазам, что внутри у нее что-то сломалось. Весной Амат был главной звездой клуба, он вот-вот должен был выиграть всю серию, но получил травму, и последние матчи команда провела без него, после чего они проиграли и не поднялись в турнирной таблице. Уже тогда пошел слух, будто травма эта не настолько серьезная, просто Амат не хочет рисковать, НХЛ для него важнее, чем Бьорнстад. От этой мысли вахтер весь кипел. Да ни один человек на свете не выкладывался за Бьорнстад так, как Амат! Этот город – самый прекрасный и проклятый на свете.

Амат принимал слухи близко к сердцу, Фатима тоже, вахтер это видел, хотя она об этом не говорила. И теперь его мучил тот же вопрос, что и всех: что случилось с Аматом на драфте НХЛ прошлым летом? Его не взяли, это все знали, но почему? Когда он вернулся домой, пошел слух, будто он снова получил травму, потом стали говорить, что это просто оправдание; но почему он должен оправдываться? В начале прошлого сезона в команде Бьорнстада Амат не появился, но и с другими клубами контракта не подписал. Он сидел у себя дома в Низине. И был самой волшебной сказкой этого города, а скоро станет самой непостижимой загадкой, и за всем этим стоит его мама, готовая за него умереть.

Посмотрев на пустую арену, вахтер вздохнул с грустью человека, не имеющего внуков. Ветер колотил в двери ледового дворца, пока вахтер не понял, что это не ветер. Снаружи кто-то кричал.

* * *

– Я УЖЕ ПЯТНАДЦАТЬ МИНУТ СТУЧУ!!! – заорал Фрак, когда дверь распахнулась и чуть не сбила его с ног.

– БЭМБИ? ТЫ ЧТО ТУТ ДЕЛАЕШЬ В ТАКУЮ ПОГОДУ, ДУРЕНЬ? – недовольно крикнул вахтер.

Вахтер был единственным, кто звал Фрака Бэмби, он работал здесь так долго, что помнил, как однажды, тридцать лет тому назад, один шутник вырезал из дерева фигурку вахтера, сидящего на ледозаливочной машине, прикрепил к ней свирепый бабл и поставил в церкви позади рождественского вертепа так, чтобы вахтер как бы кричал Иисусу с родителями и волхвами: «ПРОЧЬ С ДОРОГИ. НЕ ТО ОБОЛЬЮ!» Вахтер, разумеется, сразу нашел шутника, потому что от такого не скроешься, но не сказал даже пастору. Внутри простор, но дверь на запор. Когда шутник в следующий раз играл матч, вахтер устроил ему ответный розыгрыш: наточил коньки криво, так что ноги разъезжались в разные стороны, и всякий раз, когда мальчик падал, сидевший на трибуне вахтер кричал: «Бэмби!» Теперь шутника все зовут Фраком, но вахтер не дает ему забыть старую кличку. Мальчик вырос в толстого средних лет торговца продовольственными товарами, но для вахтера он навсегда останется желторотым юниором.

– ФЛАГИ!!! ПОМОГИ МНЕ СПУСТИТЬ ФЛАГИ!!! – задыхаясь, кричал Фрак.

– ТЫ ПРИПЕРСЯ СЮДА В ТАКУЮ БУРЮ РАДИ… ФЛАГОВ?!! – прошипел вахтер.

У Фрака всегда были странные предпочтения, но это уже чересчур.

– Они слишком большие!!! Будут рваться от ветра и сломают флагштоки!!!

Только теперь вахтер заметил, что из руки у Фрака течет кровь. Он затащил его внутрь и проворчал:

– Если тебе будут делать лоботомию, предупреди, чтобы у врача не было аллергии на пыль. Я тебе что говорил, когда ты покупал эти флаги? Помнишь? Что они слишком большие! Я же говорил, что…

Хотя оба были в помещении, Фрак продолжал орать, словно ветер его оглушил:

– ДА-ДА!!! ТЫ БЫЛ ПРАВ!!! ТОЛЬКО ПОМОГИ МНЕ!!!

Вахтер был так огорошен этим безоговорочным признанием, что сразу перестал злиться.

– Ага, значит, так… – пробормотал он и пошел за бинтом для Фрака и за ножом для веревок на флагштоке.

Вот что занимало двоих мужчин во время бури. Идея, безусловно, идиотская, но иногда в идиотизме проявляется высшая логика. Флаги следовало спустить, чтобы на следующий день их можно было поднять. Где-нибудь в другом месте такие вещи не имеют значения, но здесь они важны. Пока рядом с ледовым дворцом реют флаги, все знают, что он открыт, пока он открыт, жизнь продолжается, а утром после бури это самое главное. Пусть вахтер был упертый, а Фрак – недалекий, но это понимали оба. Фрак жил ради Бьорнстада. На коньках он катался скверно еще до того, как вахтер их криво наточил, но все же ухитрился попасть в основную команду, главной звездой в которой был Петер, а Фрак умел только исподтишка щипать противников, провоцируя драки и удаления. Когда однажды зимой в минус двадцать в Бьорнстад приехала команда с юга, Фрак уговорил вахтера выключить им отопление в раздевалке, а потом, улучив момент, спрятал их снаряжение на складе и поломал клюшки – чем хуже приемы на льду и за его пределами, тем лучше. Спросите Фрака, и он вам ответит: «Не веришь, что я был звездой команды и забил все шайбы? Правильно делаешь! Но если не можешь делать то, что хочешь, делай, что можешь. У нас маленький клуб в крошечном городке, и, если мы будем играть как в столичном городе, нам хана!» Затем ухмыльнется: «Стыдно? Стыдно – если видно! Ты хочешь победить или нет?» В общем, отношения у вахтера и Фрака были долгие и непростые. Вахтер, как и все в Бьорнстаде, ненавидел обман, но любил побеждать.

Когда хоккейная карьера Фрака закончилась, он перешел, по выражению местной газеты, в «невидимую элиту». Про невидимую это они загнули, да и неслышимой ее тоже не назовешь: Фрака вытурили из всех охотничьих команд города, потому что на охоте он распугивал всю дичь. Он бывал в ледовом дворце каждый день, хотя официально ни за что там не отвечал. Приходил он главным образом поругаться с вахтером из-за расписания тренировок, которое он всегда норовил переделать в пользу команды, где занимались дети из богатых семей – их родителей Фрак пытался уговорить спонсировать клуб. Вахтер со вздохом отбирал у него ручку, когда тот сбивался в подсчете часов: «Неудивительно, что человек, который не умеет считать, стал бизнесменом, ты ведь и на коньках еле стоял, а играл в основной команде…»

Но в конце концов они, несмотря ни на что, договаривались, потому что оба хотели одного: процветания клуба. Всегда. Фрак постоянно обещал вахтеру, что скоро построят бизнес-парк «Бьорнстад», куда войдет новый суперсовременный спортивный комплекс рядом с ледовым дворцом, и уж там найдется время для всех. Недалекий Фрак был вездесущим, к сожалению или к счастью. Официально Рамону пригласил в правление клуба Петер Андерсон два года назад, но идея принадлежала Фраку, чем тот заслужил безмерное уважение вахтера. Да и самой Рамоны, хотя она в этом так и не призналась. Как-то раз в баре «Шкура», после одиннадцати, а возможно, двенадцати кружек пива она в порыве откровения сказала вахтеру: «Люди думают, будто Фрак любит команду. На самом деле он команду не любит. Он любит клуб. Команду может любить кто угодно, это эгоистичная любовь, требовательная, обидчивая и недолговечная… а вот любовь к клубу, к целому клубу – от малышовой команды до профи и до каждого гвоздя в стенах, которые держат вместе ледовый дворец и людей… такая любовь не для эгоистов!»

– МОЛИСЬ, БЭМБИ, ЧТОБЫ МЫ НЕ ЗРЯ СТАРАЛИСЬ! – крикнул вахтер, когда они спустили все флаги; теперь его руки тоже были в крови.

– ДАЖЕ НЕ СОМНЕВАЙСЯ! – проорал Фрак, перекрикивая ветер.

На самом деле он не был так уж уверен в своих словах, но время покажет правоту Фрака, хотя и в другом смысле.

После бури все флагштоки останутся целы. Наутро Фрак и вахтер снова поднимут флаги. Но только до середины.

19

Крики

Говорят, плохие новости распространяются прежде хороших – о том, что кто-то умер, узнают быстрее, чем когда кто-то родился, но если ты спросишь об этом Рамону, она только фыркнет в ответ: «Бред. Просто умирают у нас теперь чаще, чем рождаются, похорон больше, чем крестин». Уж Рамона-то знает, «Шкура» – общее место встречи и бюро переписи населения одновременно, за этой барной стойкой празднуют и оплакивают все великие изменения в городе. Праздновать большинство научилось крепко, в два раза крепче, чем оплакивать, – для компенсации, поэтому в последние годы хоккей здесь полюбили больше, чем когда бы то ни было. Бьорнстад снова стал городом победителей, здесь живут, а не умирают.

Если ты считаешь, что это перебор, спроси Рамону – правда ли хоккей настолько важен, и она ответит: «А что в этой жизни вообще важно?» Ей не так часто дают слово на поминках, увы, но в том, что она говорит, есть доля правды.

Ходит у нас байка про туриста из большого города, который как-то летом был здесь проездом и припарковался возле «Шкуры». Увидев в окне телевизор, он поспешил внутрь с вопросом: «Можно у вас посмотреть футбол?» Тем временем на экране транслировалась потрескивающая запись хоккейного матча лохматых времен, в баре сидела небольшая компания дедушек, которые явно смотрели его не впервые и наперебой предсказывали, что сейчас будет. Рамона вытаращилась на туриста из-за стойки: «Футбол? Какой еще футбол?» Тот воскликнул со смесью удивления и восторга: «В смысле какой? Сейчас финал чемпионата мира!» Рамона пожала плечами: «У нас в городе существует только хоккей. Заказывать будешь? Здесь тебе не общественный транспорт, чтобы стоять даром с дурацким видом».

Это всего лишь байка – может, выдумка, а может, и правда. «Шкура» – место, которое так или иначе многое говорит о Бьорнстаде и его обитателях, об их месте в мире и представлении о нем. Расположена «Шкура» на равном расстоянии от фабрики и ледового дворца, и большинство ее посетителей проводит жизнь между этими тремя точками. А то, что «Шкура» была здесь еще до того, как образовался город, что его стали строить вокруг этого кабака, как вокруг колодца, так это старая байка, которую со временем стали считать правдой. Два года назад здание бара сгорело почти дотла, и теперь, после того как его восстановили, местные шутят, что после пожара пахнет там лучше, чем прежде.

Стены бара увешаны фотографиями хоккеистов. Бывали сезоны, когда одни из них, такие как Беньи и Видар, проводили больше времени в «Шкуре», чем в ледовом дворце, и этим все сказано. Другие, такие как Амат, вообще ни разу здесь не бывали, и это тоже говорит само за себя. В сердце Рамоны всегда было место для тех, кто добился успеха, но для тех, у кого дела ни к черту, в ее сердце места было гораздо больше.

«Шкура» располагалась на цокольном этаже, сквозь ее маленькие окна виднелось только небо. Зато если, распахнув дверь, встать на крыльце, где обычно курила Рамона в дрянную погоду, когда на улице даже не прикуришь, оттуда откроется вся дорога до входа в ледовый дворец, украшенного флагштоками. Рамона никогда не призналась бы Фраку, но флагштоки со временем стали ей нравиться, и всякий раз, отправляясь на встречу правления и проходя по аллее с флагами, она замедляла шаг, с наслаждением предвкушая, как доведет до ручки этих мужиков в конференц-зале.

Но сейчас флаги кто-то снял, а курить на крыльце не позволяла буря, поэтому сегодня вечером Рамона курила в доме. Открой она дверь, ту бы наверняка сорвало с петель. Поэтому Рамона не заметила, как Фатима вышла из ледового дворца и, постояв на остановке возле шоссе, в одиночестве двинулась пешком в Низину. Не увидела Рамона и четырнадцатилетнего мальчика, который весь вечер слонялся по городу. Она не услышала, как Маттео стучит в ее дверь и просит о помощи, иначе бы непременно открыла. Каких только идиотов она сюда не пускала, даже туристов, которые любят футбол, и у нее, конечно, нашлось бы место для замерзшего и испуганного подростка. Просто она его не заметила. Но Маттео запомнит этот момент по-другому, в голове у него останутся лишь эти простые слова.

«В этом городе есть только хоккей».

20

Коты

Напоследок Фатима убрала верхний этаж ледового дворца, раньше там находились кабинеты работников клуба и правления, но теперь их вытеснили в маленькие закутки в глубине. Большую часть этажа отдали под новый детский сад. Дети в наших краях встают на коньки раньше, чем начинают ходить, – это, собственно, все, что вам следует знать об отношениях города и хоккея: спорт толкает жизнь вперед. Ничего не поделаешь.

В последнее время Фатима избегала людей в супермаркете – все спрашивали, что с ее сыном, а она не могла ответить. Прошлой весной все было как во сне: он выигрывал и его боготворили, потом он получил травму, и все в нем разочаровались. Затем он поехал в Северную Америку, чтобы принять участие в драфте НХЛ – Фатима едва понимала, что это такое. Они сидели за кухонным столом, и Амат объяснял ей, как взрослый ребенку: «Понимаешь, мама, НХЛ – это лучшая лига, там, в Северной Америке, играют профессионалы. Каждое лето лига устраивает драфт, там из команд выбирают двести молодых игроков, которым дают шанс проявить себя в НХЛ. И я могу туда попасть. Как Петер!» Амат пообещал, что, когда подпишет свой первый контракт, купит маме большой дом на Холме и «мерседес». Фатима засмеялась: «Зачем они мне? А вот новая посудомоечная машина и немного покоя не помешали бы».

Весной планы у Амата были такие грандиозные, что они не помещались в их тесной квартирке. Все, что от них осталось, – сломанная посудомойка. Он заперся у себя в комнате и несколько месяцев оттуда почти не выходил. Что она за мать такая, если не может ответить на вопросы о том, что с ее сыном? Вахтер научил ее, что в хоккее не принято уточнять характер травмы, иначе в будущем противник использует эту информацию, чтобы ударить в больное место, – говорят только «травма нижних конечностей» или «травма верхних конечностей». Но Фатима даже не знала, что у Амата за травма. Что у него разбито – нога или сердце?

Она погасила свет, вышла на трибуну и, сдерживая слезы, посмотрела на арену. После Амата придут новые игроки, они будут возноситься на вершину успеха и падать, только льду все равно. Со стороны можно подумать, что достаточно взглянуть на улыбку подростка, которого выбрали на драфте НХЛ, и ты поймешь все о детском спорте, но каждый год Фатима видела сотни родителей, проводивших в ледовом дворце тысячи часов и надеявшихся, что это случится именно с их подростком. Они приезжали сюда на взводе и уезжали в изнеможении, потели в автомобилях и мерзли на трибунах, отдавали половину состояния на членские взносы, а другую половину выкладывали за снаряжение и при этом продавали лотерейные билеты и торговали в киоске клуба на общественных началах. Им приходилось тратить все свое время, никогда не жаловаться, вытирать коньки, слезы и задницы. Без этого никуда. Родители должны принести себя в жертву во имя мечты, но если ты действительно хочешь понять, что такое детский спорт, тебе недостаточно знать имена победителей. Тебе нужно знать тех, кто был на самом пороге победы.

Фатима окинула взглядом лед от борта до борта, вспоминая, как между ними летал Амат. «Шустрый, как кот из мешка, – говорил вахтер. – Далеко пойдет». Значит, станет настоящим хоккеистом, думала Фатима. «Далеко пойдет» – будет зарабатывать на игре. В местных краях это не просто игра, и зарабатывать на ней начнет не только Амат, а все. «В хоккее ничего не бывает бесплатно, мама, хоккею нужно отдавать себя целиком!» – говорил маленький Амат и был прав. Все детство он играл в подержанном снаряжении. Они всегда зависели от благодетелей, вроде Петера Андерсона. «Это не благотворительность, а инвестиции», – из самых добрых побуждений поправлял ее Петер, но, когда Амат стал лучшим, Фатима поняла, что это значит: теперь все захотели получить свои дивиденды.

Сморгнув слезы, она вдохнула поглубже и зажмурившись двинулась к выходу. Увидев ее, вахтер посмотрел в окно и, немного поколебавшись, осторожно сказал:

– Слушай, здесь сейчас Фрак, я могу попросить его подбросить тебя до дома…

– Мне от него ничего не нужно, доеду на автобусе, – ответила Фатима.

Ненависти в ее голосе не было, лишь что-то близкое – все, на что Фатима была способна. Вахтер попытался уговорить ее, но тщетно. Вздохнув, он молча проводил ее взглядом.

Фрак стоял у входа, взъерошенный, с окровавленным рукавом. Они чуть не столкнулись, Фрак в последний момент отпрыгнул в сторону, и Фатима прошла мимо прежде, чем он успел открыть рот. Она знала, он хочет спросить, как себя чувствует Амат, все в городе хотели это спросить, но на самом деле им было все равно. Им плевать, как он себя чувствует. Они хотят знать одно: может ли он играть, может ли побеждать, можно ли использовать его в своих брошюрах. Но даже его мама не знала, что он теперь может, а чего нет.

Фатима шла к остановке нагнувшись, против ветра, шаг вперед, полшага назад. Она долго ждала автобус, но он так и не пришел. В бурю город опустел. Фатима могла бы вернуться и, несмотря ни на что, попросить Фрака подбросить ее до дома, но она скорее умрет, чем обратится к нему за помощью. И она отправилась в долгий путь до Низины пешком по шоссе, совершенно одна. Ветер рвал ее волосы, когда она перебежками пробиралась вперед. Ноги болели непрерывно, а в спину боль впивалась внезапно, без предупреждения, иногда с такой силой, что Фатима чуть не падала.

Деревья склонились над дорогой и заслонили небо, и Фатима вспомнила, как боялась местной природы, когда они переехали в Бьорнстад. Ветер, мороз, лед и бесконечный снег – казалось, все это только ждет своего часа, чтобы тебя убить; было так холодно, что Фатима не знала, переживет ли зиму. Теперь эта природа для нее – самое прекрасное, что есть на земле. У нее до сих пор захватывает дух при виде снега, такого белого, что через несколько секунд глаза слепнут; при виде льда, такого блестящего, что, если стоять у озера рядом с ледовым дворцом, бесконечный горизонт сливается с небом. Голова идет кругом от этого дымчатого пейзажа, в лесу тишина такая, будто уши забиты ватой, будто деревья поглотили все звуки мира. Поначалу ей нравились здешние люди, а от здешней природы она старалась защитить сына, теперь все стало наоборот.

Фатима остановилась на обочине. В глубине души она понимала, что этого делать не стоит, это опасно, надо идти домой, пока буря не разгулялась еще сильнее. Но ноги больше не слушались, спину опять прихватило, легкие перестали дышать. Она была на полпути между ледовым дворцом и Низиной, предстоял самый тяжелый отрезок пути – только асфальт и одиночество. Она уперлась ладонями в колени, хватая ртом воздух, и думала о хоккее. Ничего удивительного, ведь когда человеку страшно, он вспоминает счастливые моменты, а ее счастливые моменты те же, что у Амата. Сыновьям этого не понять.

Амат был так похож на своего отца – тот же мягкий голос и решительный взгляд. Счастье и проклятье Фатимы в том, что всякий раз, когда ее наполняла гордость за сына, ей делалось больно. Отец Амата умер до того, как они сюда переехали, он так и не увидел, как сын добился успеха в спорте, о существовании которого его папа и не знал, – мальчик родился в городке рядом с пустыней, но обрел свой дом среди льда.

Сама виновата, думала Фатима, ведь это она учила его быть благодарным за все. Этот город сломал его, но она сама рассказала ему, как позволить себя сломить. «Мы должны быть благодарны», – повторяла она, пока эти слова не превратились в незримые татуировки изнутри век у сына. Он стал лучшим, и она была счастлива, потому что к нему наконец-то стали относиться так, будто здесь и правда его дом. Будто это его клуб, его город, его страна. Тогда Фатима еще не знала, что тяжелее предрассудков Бьорнстада только его ожидания. Амат по-прежнему всего лишь мальчишка, он живет на земле восемнадцатый год, но хоккей уже взвалил на него непосильную ношу, которую и взрослый мужчина вряд ли потянет.

Еще несколько лет назад он казался слишком маленьким и слабым для хоккея, последнее хуже всего, в здешних краях быть слабым нельзя. Петер тогда утешал Фатиму, рассказывал ей историю о том, как сам стоял накануне самого крупного матча в истории Бьорнстада в раздевалке и кричал: «Пусть у них есть деньги, зато у нас есть хоккей!» То, что другим кажется слабостью Амата, на самом деле его сила, считал Петер: Амат был мягким, он ездил на коньках не напрягаясь, поэтому научился быстрее других. Возможно, это и так, думала Фатима, а возможно, ему просто приходилось уворачиваться от остальных мальчишек, которые были вдвое больше и пытались его прикончить. Это жестокий спорт, и она так и не смогла привыкнуть ни к маленьким медведям на льду, ни к большим за его пределами – именно так выглядели отцы мальчишек, когда собирались на матчах вокруг ворот и кричали: тяжелые и неповоротливые с виду, но быстрые и безжалостные, едва ты оказываешься в их поле зрения. Она давно поняла, что хоккей здесь – привилегия высшего общества, ты станешь хоккеистом, только если родился в правильной семье. Поэтому они изобрели множество традиций и ритуалов, отдельный язык со множеством специальных понятий, чтобы уже в детской команде отделить своих от чужих. Однажды Фатима услышала, как один из мужчин пошутил: «В этом спорте слишком много спорта!» – и сразу поняла, что он имеет в виду. Им мало просто спорта, они хотели изощренной игры, в которой можно купить место себе и своим детям.

Фраза была сказана Фраком, который за все время ее работы едва ли перемолвился с Фатимой парой слов, пока Амат не попал в лучшую команду клуба. С того момента он вдруг начал давать ей советы «на будущее», рассказывать, «что для мальчика лучше», обсуждать НХЛ, агентов и контракты. Может, Фатима и не знала всех этих красивых слов, но одно она поняла сразу: Фрак думает, будто ее мальчик принадлежит Бьорнстаду. Фрак напечатал брошюру с фотографией Амата и слоганом о том, что вложивший деньги в Бьорнстад не ошибется, и здесь вдруг пригодился факт, что Амат – выходец из Низины. Фрак даже хотел сфотографировать, как Фатима и Амат собирают на трибунах пивные банки, – он слыхал, что они занимаются этим, чтобы наскрести денег на аренду квартиры, но вахтер, узнав об этом, орал на него так, что стекла в окнах гремели на весь ледовый дворец. А Фатима ничего не сказала, она старалась быть благодарной, хотя это становилось все труднее.

Фатима открыла глаза. Она сидела на корточках на полпути между ледовым дворцом и Низиной. Уперевшись пятками в землю, она медленно встала и снова пошла, но сил не было. Ветер налетел сзади, толкнул ее в спину, она попыталась удержаться на ногах, но не смогла и плашмя упала в канаву. И так и лежала, и ветер гудел у нее в ушах. Все исчезло.

Весной этот Фрак давал интервью местной газете, в котором назвал историю Амата «сказкой про Золушку», подтверждающей, что «в Бьорнстаде играть в хоккей могут все». Нет, подумала Фатима, это сказка только потому, что так не бывает. Она читала, как Фрак хвастается, что они делают «огромную ставку на команду девочек», а сам каждую неделю приходил в ледовый дворец и уговаривал вахтера дать им самое неудобное время, чтобы удобное досталось сыновьям богатых папаш. Девочки в клубе были нужны еще меньше, чем дети из Низины, все они были лишь конкурентами за время в расписании. Потому что Петер был прав: хоккей принадлежит таким, как он.

Фатима вспомнила их первые годы в Бьорнстаде, она тогда ничего не знала о медведях, но в ледовом дворце повсюду были эмблемы с ними, поэтому она взяла в библиотеке книгу про медведей и начала читать, в надежде лучше понять город через этого зверя. И у нее получилось. Первое, что она узнала: около сорока процентов медвежат погибает в первый год жизни, главным образом их убивают взрослые чужие самцы. Тогда Фатима поняла, что в один прекрасный день, если кто-нибудь будет угрожать ее детенышу, ей тоже придется стать медведем. Она боролась за его право быть беззаботным ребенком, беспечным и наивным, как и все остальные. За право играть и веселиться. Скажем прямо, даже Фатима не ожидала, что Амат достигнет таких высот и так «далеко пойдет», ей нравилось, что он равнодушен ко льду. Он не рвался туда, и этого было достаточно. Но постепенно, по мере того как он становился старше, хоккей занимал законное место в его жизни. Пока все были маленькими, богатые дети имели привилегии, но, когда стали подростками, все забыли про родителей Амата, на первое место вышел его талант. Пока команда выигрывала, его все любили. Амат быстро привык. Да, наверное, и Фатима тоже. Теперь ей было стыдно – возможно, она прогневила Бога и мироздание, приняв как данность то, что сегодня есть, а завтра нет. Весной она первая заметила, что что-то не так: Амат по-прежнему забивал голы каждый матч, но он перестал быть мягким. Он был натянутым как струна, ведь во время игры на плечах у него лежал весь мир, и вскоре тело не выдержало.

Немного погодя соседка рассказала Фатиме, что в Низине все расстроены из-за «слухов» про Амата, но поддерживают его. «Каких слухов?» – спросила Фатима, и соседка рассказала, что в интернете пишут, будто Амат симулирует травму. А на самом деле бережет себя для драфта НХЛ и ведет себя «нелояльно». Нелояльно? По отношению к чему? Можно подумать, его тело принадлежит клубу.

В ледовом дворце и супермаркете то и дело попадались мужчины, которые хотели дать Фатиме хороший совет, и под конец она перестала слушать всех, даже Петера. Амат уехал в Северную Америку, потерял все и вернулся домой опустошенным.

Фатима не знала, сколько времени лежит на земле, но когда она в последний раз собралась с силами и вскарабкалась на обочину, то почувствовала себя такой уязвимой, что коже стало больно от ветра. На секунду она пожалела о своей гордости, надо было вернуться в ледовый дворец и попросить Фрака подбросить ее до дома – сама эта мысль красноречиво говорила о том, как она испугана.

Буря свистела в ушах так, что она едва услышала крик Амата: «Мама!» Главное слово в мире, но сыновьям этого не понять. «Мама. Мама. Мама!» Прошло немало времени, прежде чем она поняла, что по дороге бежит ее сын. Он был не похож на себя. Амат, всегда стройный, как тополь, теперь расплылся, к тому же был небрит и от него разило спиртным. Но когда он помог ей встать, Фатима почувствовала, что у него по-прежнему сильные руки мужчины.

– Что ты здесь делаешь? – спросила она с беспокойством.

– Это ты что здесь делаешь? – Амат пытался перекричать ветер. – Зачем ты пошла пешком?

Вахтер – лучшее, что есть в хоккейном клубе, он был не настолько глуп, чтобы позволить Фатиме уйти просто так. Как только она вышла из дворца, он позвонил в автобусный парк и попросил соединить его с водителем автобуса, чтобы убедиться, что с Фатимой все в порядке. Когда они сказали, что отменили рейсы в связи с бурей, вахтер тотчас позвонил Амату. И уже собирался отправиться на поиски сам, но Амату удалось отговорить старика, чтобы не искать потом их обоих. Разговор получился странный, обычно вахтер встречал Амата каждый день, но парень не был в ледовом дворце с тех пор, как весной повредил ногу и пропустил конец сезона. А потом, вернувшись летом с драфта НХЛ, не выезжал из Низины, да и вовсе не выходил из квартиры. Теперь он бежал впервые после травмы.

И как бежал. Словно кот, выскочивший из мешка.

Из Низины, вдоль дороги, сквозь бурю, пока не увидел маму. Он сбросил куртку и накинул ей на плечи поверх ее собственной. И они пошли домой, пригнувшись, против ветра, Фатима крепко ухватилась за его руку.

– Ты голодный? Может, зайдем в магазин, купим твой любимый хлеб?

– Мама, магазин закрыт! Хватит говорить, пошли домой!

– Не надо было тебе сюда бежать, поберег бы ногу!

– Обо мне не беспокойся!

Он мог сколько угодно просить ее не беспокоиться, но она была его мамой. Хотите ее остановить? Попробуйте!

21

Имена

Два года назад, когда «Шкуру» отстроили заново после пожара, Рамона не стала вешать новую вывеску. Зачем? Все и так знают, где расположена «Шкура» и кто такая Рамона.

Никто не назвал бы ее «любезной», никто не сказал бы, что в «Шкуре» «уютно», в задачи такого бара это не входит. Сначала Рамона ругалась, что ты слишком долго изучаешь меню: было бы из чего выбирать, – потом ругалась, что ты вывел ее из себя. Ты не почувствуешь, что тебя здесь ждали, зато почувствуешь атмосферу – зеленые шарфы на стенах как бы свидетельствуют – мы вместе. За барной стойкой лежал конверт с надписью «Фонд», куда те, у кого в конце месяца осталось немного лишних денег, клали одну-две купюры, которые Рамона потом распределяла между теми, у кого дела были совсем плохи. О старухе говорили разное, в последнее время все чаще утверждали, будто она напрочь лишилась рассудка. Подлая ложь – рассудка она лишилась лет тридцать назад. А вот с сердцем у нее, напротив, все было в порядке.

Рамона заправляла «Шкурой» вместе с Хольгером, они все делали сообща и ходили вместе на все хоккейные матчи. «В лесу бог, а в городе лох», – ворчала Рамона, когда он опять относил пиво не на тот столик, а тот в ответ лишь ухмылялся и говорил: «Я люблю тебя», и это окончательно выводило ее из себя. Хольгер и правда ее любил, как умеют любить только по-настоящему хорошие люди – тихо и отчаянно. Единственное, чего он от нее требовал, – это бросить курить. «Ты должна меня пережить, я без тебя не смогу», – говорил он, а она нежно гладила его по щеке и шептала: «Заткнись!»

Один из завсегдатаев «Шкуры» любил рассказывать анекдот: хоккейный матч, аншлаг, сидит мужчина, рядом свободное место. Сосед спрашивает, почему, мол, место свободное? Мужчина мрачно отвечает: «Это место моей жены, недавно она умерла». Ну, сосед такой: «О, извините, мне очень жаль. Неужели у вас нет родственника или друга, который мог бы пойти на матч?» А мужчина такой: «Все на похоронах». Анекдот был, понятное дело, про Хольгера и Рамону, и с тех пор как Хольгер умер, никто больше его не рассказывал. Вот уже много лет. Курила она, а рак был у него. Рамона никогда не говорила, что Хольгер умер, она считала, что он от нее свалил, – сразу ясно, что в городе стольких проигравших она проиграла больше, чем кто бы то ни было. Рамона так и не простила этому сукину сыну, что ушел раньше ее. «Мужики складывают лапки, а женщины должны вкалывать дальше», – ворчала она, если кто-то об этом заговаривал, и разговоры эти случались все реже.

Рамона, как и прежде, много курила, и еще больше пила; единственной привычкой, от которой она отказалась, был хоккей – ее легкие просто не справлялись. Без Хольгера они совсем атрофировались. После его смерти Рамона долгое время не могла ходить в магазин за продуктами, не чувствуя его пульса в своей руке и не слыша его болтовни, – о покупках заботились парни в черных куртках, для которых «Шкура» была вторым домом, они поддерживали ее, чтобы она могла поддержать других. Парни написали некролог для местной газеты, потому что Рамона смогла только намочить слезами бумагу: «Черт побери, Хольгер, кто теперь будет орать с трибуны и как хоккеисты поймут, когда бить по шайбе?!» Увидев это, Рамона беззвучно захохотала и подлила им пива. Вырезка с некрологом висела на стене в «Шкуре» среди маек и шарфов Хольгерова любимого, ненавистного, прекрасного, ужасного «Бьорнстад-Хоккея», когда случился пожар. Рамона тогда и сама чуть не сгорела, и иногда жалела, что этого не случилось. За свою жизнь мы хороним стольких любимых людей и все же продолжаем вставать по утрам, но всякий раз тело становится чуточку тяжелее. Иногда на рассвете она просыпалась и не представляла, как протянет еще один день.

Но как-то раз в начале лета она вдруг повысила цены на пиво. Завсегдатаи бара – а других там и не было – конечно, пришли в отчаяние, в последний раз Рамона повышала цены лет пятнадцать назад. Эта старуха только и может, что повышать цены!

Но парни в черных куртках на нее не ругались. А Теему, главный придурок в команде придурков, давно не был таким довольным.

– Чего лыбишься? – прошипела Рамона.

А Теему ей в ответ:

– Раз повышаешь цены, значит, собираешься жить.

Таким, как они, необходимо думать о будущем, иначе они сдуются. В ночь, когда сгорела «Шкура», Видар, младший брат Теему, погиб в автокатастрофе. В детстве мальчик делал уроки в баре, его заставлял старший брат, который сам уроков не делал никогда, потому что его никто не заставлял. Их папаши давно испарились, а мама сидела в четырех стенах, наглотавшись таблеток; с раннего детства Теему и Видар навидались дома столько насилия и пьянства, что самым спокойным местом для них была «Шкура». Там они чувствовали себя в безопасности, там нашли верных друзей; Теему сплотил чернокурточников, и они взяли под крыло его младшего брата. Своих детей у Рамоны не было, эти мальчишки их заменили, поэтому, когда погиб Видар, их с Теему словно с корнем вырвали из земли, смысла жить дальше не было. Кроме хоккея. Но жизнь не стоит на месте, матч за матчем, а после матча драка за дракой в «Шкуре» из-за того, кому следовало бить по шайбе. Мало кто в этом городе умел ругаться так смачно, как Рамона и Теему, – для этого нужно любить друг друга, как любили они. Их дружба была молчаливой, слова были ни к чему: старая барменша подняла цены на пиво, хулиган заплакал от радости, что тут скажешь? Их сердца принадлежали друг другу.

Когда буря набросилась на Бьорнстад и мрак сгустился вокруг домов, Рамона думала о Теему. И о своих мальчиках. Думала она и о Хольгере, его она вспоминала всегда, когда вечер сменялся ночью. Он любил пораньше лечь спать, ленивый бездельник. Когда ветер ударил в окна и свет погас, Рамона поставила кружку пива на положенное место – под барную стойку – и на ощупь стала искать фонарик. Направив перед собой мерцающий конус света, она двинулась вверх по лестнице в спальню, медленно переставляя старые ноги, мимо вымпелов, шарфов и сотен фотографий, которые всем миром собрали для нее после пожара, – безмолвный привет из минувшей хоккейной эпохи.

Рамона была одним из первых спонсоров клуба. Пару лет назад ее пригласили в правление. Как же она скандалила с тамошними мужиками – чистое наслаждение! Впервые за долгие годы «Бьорнстад-Хоккей» был на коне, а «Хед» в упадке, большее удовольствие – только то, которое получают голышом, спросите Рамону. Поднявшись наверх, она легла в кровать с фотографией Хольгера в обнимку. Буря качала дом, пока не убаюкала Рамону.

Незадолго до этого далеко в лесу та же буря качала маленькую машинку, ехавшую в больницу Хеда. Беременная женщина закричала своему мужу: «Поехали! Я рожаю! Рожаю!» – и они отправились в путь. В лесу на машину свалилось дерево, но их спасли акушерка и чокнутая девица по имени Ана. Родившегося младенца назовут в честь парня, которого любили Рамона и Ана. Видар. Конец жизни так же неизбежен, как и ее начало, ни первое, ни последнее дыхание неподвластны нам так же, как ветер.

Рамона не стала надевать ночную рубашку, она легла спать в одежде, чтобы ее не пришлось выносить в исподнем. Видар родился в лесу в тот самый миг, когда в «Шкуре» умерла Рамона. Ничего удивительного, время пришло.

Когда ее будут провожать, на могилу положат столько зеленых шарфов, что высеченного на камне имени не будет видно. Да это и неважно, все и так знают, кто там похоронен. Здесь, в лесу, нас объединяют истории, и эту мы будем рассказывать всегда.

22

Потери

Самое невыносимое в смерти то, что жизнь продолжается. Время невозмутимо. Наутро после бури, словно насмехаясь над нами, снова взошло солнце и осветило поломанный лес и разрушенный город. Пара. Будь Рамона жива, она непременно бы сказала, что их всегда двое: «Один победитель, а другой – засранец». Два города, два клуба, два хоккеиста: один занимает место в команде, другой – в «Шкуре». «Их всегда двое, одно – видимое, другое – нет, одно – лицо, другое – изнанка», – бурчала старая барменша, и зачастую это объяснялось тем, что она уже приняла на грудь плотный завтрак и собралась подпустить такую сальную шуточку, что и бродячий пес покраснел бы. Но пока Рамона была в фокусе, она могла перегнуться через барную стойку и, ласково погладив тебя по щеке, сказать: «У нас здесь все со всем связано, хотим мы того или нет». И была права насчет невидимых нитей и крючков, поэтому, когда ее не стало, все и вся замерло.

«Выпьем за верных женщин и надежных мужчин, где бы они сейчас ни были, а вам, засранцы, пора домой!» – говорила Рамона, прежде чем позвонить в колокольчик, приглашая сделать последний заказ. Между закатом и рассветом маленький алкогольный оазис закрывался, и снова тикали секундные стрелки, из карманов неохотно извлекались мобильные телефоны, зачитывались недовольные сообщения. И каждая изнанка, пошатываясь, тащилась в темноте к лицу, а победители возвращались в реальность в полной уверенности, что завтра сюда вернутся. Но однажды Рамоны не стало, а солнце все равно взошло. Смогло. Посмело.

* * *

На следующий день после бури во всех домах трезвонили телефоны, люди рассказывали друг другу о случившемся, все были потрясены, но самый неожиданный разговор состоялся сразу после ее смерти.

Рамону нашел Теему, потому что первым ее хватился. Мы могли бы сказать, что случилось это рано утром после бури, но та буря вообще-то еще продолжается. Когда непогода только началась, Теему был в нескольких часах езды от Бьорнстада – он приторговывал всякой всячиной, которую Рамона не позволяла продавать в Бьорнстаде. Она знала, чем он зарабатывает на жизнь, но хотела, чтобы он хотя бы не занимался этим у нее на глазах – запрещать не имело смысла, любой ребенок, если ему что-то запретить, найдет занятие похуже прежнего. У Теему никогда не было нормальных родителей, и Рамона не претендовала на их роль, но могла выражать свои чувства, а Теему выражал свои чувства в ответ, поэтому Рамона приняла несколько железных правил, а Теему беспрекословно им подчинился.

Услышав сводки погоды, Теему набрал номер Рамоны, и, когда она не ответила, сразу понял, что что-то не так, – Рамона бы ни за что не призналась, но когда Теему бывал в отъезде, она всегда держала телефон при себе. Он развернул свой старый «сааб» и всю ночь ехал обратно по непроходимым дорогам навстречу ветру, так быстро, как только мог, а потом распахнул дверь «Шкуры». На рассвете, когда буря наконец оставила в покое истерзанные города и лишь дождь барабанил в окно, он сел на кровати рядом с Рамоной и зарыдал, как мальчик и как взрослый мужчина. В детстве мы горюем о тех, кого потеряли, а когда вырастаем – о самих себе. Он плакал не только о ее одиночестве, но и о своем.

«У всех разумных людей есть две семьи – данная им судьбой, и та, которую они выбирают сами. С первой ничего не поделаешь, за вторую, черт побери, ты отвечаешь сам!» – рычала Рамона всякий раз, когда кто-нибудь из Группировки после матча устраивал какое-нибудь безобразие – крал снегоходы не с того склада или давал по зубам не тому, кому следует, а Теему этому не препятствовал. Она всегда считала, что он лично в ответе за всех идиотов, которые за ним ходят, а когда он обиделся и спросил почему, Рамона рявкнула: «Потому что я была о тебе лучшего мнения!»

Она никогда не позволяла ему делать меньше того, на что он способен. В ком все остальные видели жестокого безумца, отпетого хулигана и бандита, Рамона видела лидера. Раз он любит своих парней из Группировки, значит, должен за них отвечать. Раз любит свою маму, значит, должен отвечать за нее. Мама любит таблетки, от которых она перестает что-либо чувствовать, значит, он должен чувствовать за нее. Когда умер его младший брат Видар, мама рассказала, что иногда, зимой, она видела счастливые семьи – папа, мама и сын катаются на коньках по озеру и смеются, все у них хорошо и живут они в доме, где все цело. «Я представляла, будто их ребенок – это Видар, у него появилась такая семья», – шептала она сквозь таблеточный морок старшему сыну. Она не мечтала о такой участи для Теему, только для Видара, отказаться от Теему слишком большая роскошь, ей такое и в голову не приходило.

Рамона это прекрасно знала, понимала, что постоянная ответственность за других – непомерная тяжесть для молодого парня; снаружи этого видно не было, но внутри он медленно наливался свинцом. Слишком часто его поминали ближе к ночи, когда что-нибудь шло не так. И только поздно вечером в «Шкуре», перед тем как гас свет и запиралась дверь, его плечи наконец опускались на несколько сантиметров. Разгибались сжатые в кулаки пальцы. Рамона ставила перед ним кружку пива, гладила по щеке и спрашивала, как он себя чувствует. Прежде никто этого не делал.

Рано утром буря миновала, Теему сидел на краю ее кровати и думал, что Рамона была права. У человека две семьи. И Рамона была той семьей, которую он выбрал сам.

Теему достал сигарету из пачки, лежавшей на прикроватном столике, и в последний раз покурил вместе с Рамоной. Он вдруг засмеялся, такой она выглядела сердитой, даже после смерти. Если она сейчас на небесах, там же, где Видар, то младший брат получит хорошую взбучку за то, что осмелился уйти раньше ее. Теему осторожно закрыл старухе глаза, погладил ее по щеке и прошептал:

– Передай привет маленькому засранцу. И Хольгеру.

Теему так и остался сидеть на кровати, не зная, что делать с телом, кому звонить. Рамона была самым нормальным человеком из всех взрослых, которых он встречал на своем пути, и он не знал, что делают нормальные взрослые люди, когда теряют других таких же нормальных взрослых. В конце концов он позвонил Петеру Андерсону.

Наверное, это было столь же необъяснимо, сколь очевидно. Они ненавидели друг друга годами, пока Петер был спортивным директором «Бьорнстад-Хоккея» и воплощением того, что ненавидела вся Группировка: узкого круга богатой элиты, которая управляла клубом, словно он принадлежал только ей. В своей ненависти Группировка зашла так далеко, что однажды разместила в газете некролог Петера, а его жене организовала звонок из транспортной фирмы, помогающей при переезде в другой город.

Теему и Петер перестали быть врагами благодаря Рамоне, когда под ее недремлющим оком Петер уволился с должности спортивного директора, но друзьями они так и не стали. Но сейчас Теему позвонить было некому. Он бы не удивился, если бы Петер швырнул трубку, но тот мягко переспросил:

– Погоди, погоди, Теему, что ты сказал?

Слова посыпались из Теему, как крупа из мешка.

– Она, черт побери, умерла, – всхлипывал он.

– Умерла? – шепотом переспросил Петер.

– М-м-м, – выдавил Теему, словно у него остались одни согласные.

– Господи. Господи, Теему. С тобой все в порядке?

Теему не знал, что ответить, потому что ни один взрослый мужчина никогда не задавал ему этот вопрос.

– М-м-м.

– Где ты? – спросил Петер таким голосом, будто боялся спугнуть косулю у себя во дворе.

– Мы в машине, – еле слышно всхлипывал Теему.

– Кто… вы?

– Мы с Рамоной!

Петер молча дышал в трубку и ждал, когда Теему скажет, что это шутка. Но это была правда.

– Теему, ты что, посадил Рамону в машину?

– Я не знал, что делать, и решил поехать к тебе, но не оставлять же ее одну! – оправдывался Теему, глотая слезы и сопли.

Петер очень-очень-очень тяжко вздохнул. И попросил Теему припарковаться на обочине. Петер не знал точно, как в уголовном кодексе классифицируется перевозка трупа в старом «саабе», но был уверен, что соответствующая статья там найдется.

– Стой и жди меня, я тебя заберу.

Теему послушно остановился, что было довольно странно, – не только потому, что рядом сидела мертвая Рамона, но еще и потому, что за всю жизнь его никто ни разу не забирал.

* * *

Сколько телефонных звонков было в то утро, не сосчитать: одни соседи звонили другим, другие звонили третьим, пока новость не дошла до питомника Адри Ович. Узнав об этом, Адри позвонила на другой конец света.

– Беньи, – прошептала она и, осторожно выбирая слова, рассказала о том, что случилось.

Он вскочил, не раздумывая упаковал сумку и отправился в путь – теперь он спал на лавке в аэропорту на другой стороне земного шара. Один его глаз заплыл, превратившись в иссиня-красный синяк, ноздри почернели от грязи и запекшейся крови. Беньи было двадцать лет, из которых два года он прожил пьяным и настолько свободным, насколько может быть молодой и бессмертный лжец, занимающийся самолечением. В этом полушарии солнце только собиралось взойти, и за окном ждал новый жаркий день, лучше всего подходящий для полуголых тел на бесконечном пляже, но Беньи направлялся на север, навстречу хоккейным городам и минусовой температуре.

Машину времени не изобретут никогда, потому что, если бы когда-нибудь в далеком будущем ее изобрели, тот, кто любит Беньи, сразу бы перенесся в этот момент времени и остановил его. Взял бы его за руку и усмехнулся: «Да плюнь ты на это! Пошли загорать, возьмем по пиву, купим лодку!» Потому что тогда бы ничего не случилось. Если бы кто-то был рядом и помешал ему уехать домой. Так что теперь мы знаем наверняка: машины времени не существует. Ведь тех, кто любит Беньи, гораздо больше, чем ему кажется.

* * *

Лео Андерсон не припоминал, чтобы был когда-либо так искренне счастлив, как на следующий день после бури, когда у них дома в центре Бьорнстада дали электричество и снова заработал компьютер. Жизнь продолжалась. Папа разговаривал с кем-то по телефону, Лео это особенно не волновало, но, закончив беседу, папа сразу позвонил маме и сказал, что кто-то умер. Кто – Лео не расслышал. Мама тут же приехала с работы, где она провела всю ночь, и, как только она вошла, папа сразу ушел. Они мельком посмотрели друг на друга, мол, любовь подождет, впереди много дел, а время, чтобы высказать наболевшее, в один прекрасный день наколдуется само. Лео никогда никому не рассказывал, как часто он обдумывает практические детали, с которыми столкнется после развода родителей, как он будет перевозить компьютер от мамы к папе и наоборот. Отсчет времени уже пошел.

За папой закрылась дверь, и мама пошла на кухню, чтобы начать обзвон. Лео закрылся у себя в комнате, сел за компьютер и выдохнул так, словно подействовало обезболивающее, теперь можно не думать; возможно, для кого-то мерцающий экран и звуки стрельбы в наушниках невыносимы, но для него это была медитация. Когда на телефон пришло сообщение, он на секунду отвлекся от игры. Писала сестра. Сообщение начиналось словами: «Скоро приеду». Лео улыбнулся.

В другом конце Бьорнстада, в маленьком домике перед компьютером сидел Маттео. Они с Лео были ровесники и играли в одну и ту же игру, сестра Маттео тоже скоро вернется домой. Но он не улыбался.

* * *

«Скоро приеду», – написала Мая. Мама только что позвонила ей и сообщила печальную новость, сказала, что можно не приезжать, ничего страшного. Мая собрала сумку и написала брату: «Только не говори маме и папе, а то они приедут за мной. Я взяла билет на поезд. Позаботься о папе, он не показывает, как переживает из-за Рамоны. Люблю!!» Лео ответил: «ОК», а сам улыбался до ушей. Он скучал по сестре. После того как она уехала, Лео досталась ее комната, которую он обустроил с учетом своих потребностей: эргономическое кресло, заказанное в подарок на Рождество, новые наушники, большой монитор. Лео успешно использовал то обстоятельство, что родители хотя и не одобряют насилие в компьютерных играх, но предпочитают, чтобы он сидел за компьютером, а не пропадал ночами в реальном мире.

Маттео сидел на полу в маленькой комнате на окраине города, подключившись к соседскому интернету; его компьютер был собран из старой списанной техники, выкинутой на помойку из офисного отдела фабрики, где работали его родители. Родители, понятное дело, об этом не знали, иначе никогда бы не позволили. В семье Маттео не играли в компьютерные игры и даже телевизор почти не смотрели – Маттео точно не знал, что Бог имеет против компьютера, но никогда не спрашивал. Родители жили в молчании и страхе. Не то чтобы Маттео боялся их, они никогда его не били, их контроль над детьми был иного рода. Стыд, вина, разочарование – самые эффективные инструменты дьявола.

В другом конце города Лео на несколько секунд отвлекся от игры, чтобы прочитать сообщение Маи. Когда он снова посмотрел на экран, то улыбаться перестал – кто-то выстрелил ему в голову.

Маттео победно поднял кулак, когда выстрел попал в цель. Он ходил в ту же школу, что Лео, но был почти уверен, что тот не замечает его, – они были ровесниками, но жили в разных мирах. Одному делали бутерброды, даже когда он об этом не просил, другой сидел голодный в пустом доме. Родители одного едва верили в Бога и несмотря на это покупали ему на Рождество дорогое эргономическое кресло, у другого только и делали, что говорили о Боге и Иисусе, но Рождество при этом вообще не праздновали. У Лео было все, чего не было у Маттео, но компьютерная игра восстанавливала справедливость, которой всегда не хватало в реальном мире. Там сидящий на полу мальчик со старым компьютером мог найти другого, окруженного новейшей дорогой техникой, подкараулить его и выстрелить в голову.

На мгновенье Маттео сжал кулак и почувствовал себя победителем. Затем электричество снова отключили.

* * *

Петер со всех ног бросился по обочине навстречу Теему, взъерошенный, в рваных джинсах и грязной зеленой толстовке с капюшоном и медведем на груди. Теему стыдливо опустил стекло «сааба», словно его остановили за превышение скорости.

– Ты всегда думал о безопасности, – с усмешкой кивнул Петер, увидев, что Теему пристегнул Рамону ремнем.

Теему не знал, как ему реагировать, и пробормотал в ответ:

– Я просто не знал, как быть. Не везти же ее в багажнике.

Рамона сидела на переднем сиденье, вид у нее был такой, будто она в любой момент может проснуться и отругать Теему за то, что он ездит, как старая бабка. Петер зажмурился и медленно открыл глаза, казалось, он хотел протянуть руку и погладить Рамону по щеке, но удержался.

– Все в порядке, Теему, – прошептал он. – Сейчас разберемся.

Теему с детства учился не плакать на глазах у других, Петер тоже, и сегодня обоим пригодилось это умение. Петер сделал все необходимые звонки, которые делают в таких случаях нормальные взрослые люди, они осторожно переложили Рамону на заднее сиденье и не спеша поехали в сторону центра. Расписания у похоронного бюро не было, только табличка с телефонным номером на двери – в наших краях те, кто работает со смертью, работают только по запросу. Ждать пришлось несколько часов – пробраться по дорогам после бури было не так-то просто.

Все это время Петер слышал какое-то жужжание, сначала далекое, словно жужжание насекомого по ту сторону стеклянного купола, потом звук стал нарастать; Петер потер уши и прислушался. И только услышав чьи-то крики и увидев, как недалеко от машины падает дерево, он понял, что это жужжало: бензопила. Рычащая симфония то набирала силу, то затихала. Едва начало светать, едва стихла буря, лес наполнился людьми, вышедшими расчищать завалы. Много пожарных, отметил Петер, причем никто их не вызывал на работу. Бури и люди – команды заведомо неравные, но люди берут упорством.

– Я не знал, что Рамона больна, иначе бы был рядом, – вдруг осторожно сказал Теему.

Петер кивнул, не зная, что сказать в утешение.

– Рамона была стара, Теему. Никто не виноват. Она любила тебя. – Ничего лучшего не пришло ему в голову.

У Теему едва заметно дернулся кончик носа.

– Тебя тоже.

– Не так, как вас с Видаром. Вы ей были как сыновья.

Брови у Теему подпрыгнули.

– Шутишь? Ты что, не в курсе, как старуха тобой гордилась? Меня это дико бесило. Думал, ты из тех придурков с понтами, что считают себя лучше нас, потому что не бухают и все такое. Пока она… ну, ты понимаешь… не рассказала про твоего папашу. Тогда я все понял. Детство у тебя было тяжелым, но ты стал хорошим человеком. Поэтому она и гордилась.

– Это было сто лет назад, тогда жизнь была другой, и папы были… другими, – тихо сказал Петер, хотя знал, что это неправда: Теему хоть и был в два раза моложе, отец у него был не лучше, чем у Петера.

– Да ладно, что такого, скажи как есть, говнюк был порядочный, – отозвался Теему с видом человека, не встречавшего в детстве мужчин, которые не дерутся.

Петер смотрел на Теему и очередной раз удивлялся его тонким чертам лица. Человек, наводивший страх на всю округу, со стороны мог показаться юношей из интеллигентной семьи, учившимся в престижной школе-интернате. Волосы аккуратно причесаны, тело расслаблено, в глазах ничего похожего на мрачные лабиринты. Наоборот, в них играют веселые искры, как у маленького сорванца. Странная штука – способность к насилию, думал Петер, ее никак нельзя заметить, но невозможно не ощутить.

У старшего поколения хоккейных болельщиков Бьорнстада применительно к игрокам в ходу было выражение «зверь». Петер хорошо это помнил, потому что в молодости про него говорили: «Петер Андерсон? Да, талантливый парень, но нет внутреннего зверя». Петер не вступал в драку, когда на него нападали на льду, поэтому многие игроки ему не доверяли, а другие, наоборот, старались его спровоцировать, и Петер научился их различать. Многие игроки любили подраться, но, когда доходило до дела, перед каждым возникал мост, который надо было преодолеть, – от мирного человека, которым ты привык быть в обычной жизни, до зверя, которым нужно стать, чтобы ударить другого. Длина моста у каждого своя, самый короткий он у таких, как отец Петера, но какой мост у Теему? Петер никогда даже рядом не стоял с такими, как он. У Теему и моста не было, только два берега, а между ними всего один шаг. С виду его не отличишь от сотни других мужчин, но внутри он настоящий зверь.

Петер, поморщившись, потер щетину на подбородке и уклончиво ответил:

– Бывают и похуже. Теперь у меня свои дети, и я тоже чувствую, что не такой уж я хороший отец…

Теему посмотрел в окно, хотя, наверное, стоило сказать вслух то, о чем он подумал: видал я плохих отцов, тебе до них далеко. Да и Петер мог кое-что сказать Теему, например, спросить, как он себя чувствует. Но оба не находили слов, поэтому под конец начали обсуждать хоккей. Самое лучшее в спорте то, что о нем можно говорить бесконечно.

– Как тебе команда в этом сезоне? – спросил Петер, отчасти из вежливости, отчасти из любопытства; было время, когда все наперебой излагали ему свои мнения на данный счет, и теперь ему немного этого не хватало.

– Это ты у меня спрашиваешь? – усмехнулся Теему, но тотчас понял, что теперь ему известно о команде больше, чем Петеру, и даже хотел извиниться.

Петер покачал головой.

– Сам понимаешь, Теему, у нас тут вечно сплетничают. А спросишь у человека: «А ты-то откуда знаешь?» – он в ответ: «Ну, народ говорит». Теперь я не в курсе. Народ говорил не со мной, а со спортивным директором.

Теему сочувственно кивнул. С тех пор как два года назад Петер уволился, клуб так и не нанял никого на эту должность, вместо этого назначили «исполнительный комитет» в составе тренера и нескольких членов правления, что могло привести к катастрофе, но совпало с лучшим сезоном клуба за долгие годы. Петеру было трудно отделаться от мысли, что главной проблемой был он. Теему прекрасно его понимал, он знал, каково это – любить клуб, который не хочет иметь с тобой дела.

– Можно спросить… А что ты… ну, типа, чем ты занимаешься целыми днями? Без хоккея?

– Пеку хлеб.

– Х… хлеб?

Петер кивнул. Посмотрел на часы и пустынную дорогу.

– Если честно, я не особо в восторге от хлеба. Так что лучше расскажи, что ты думаешь о команде, – теперь, когда нет Рамоны, мне и спросить-то некого.

Теему смотрел на него так, будто ждал подвоха.

– Ну ладно… По-моему, команде нужны две вещи. Первое – это Амат, но, похоже, ни одна живая душа не знает, что с ним случилось. Второе – как бы это сказать… черт… ты ведь знаешь, мы почти выиграли всю серию в этом сезоне, но в последний момент сдулись. Нам нужен кто-то, кто не сдается. Как бы это сказать… понимаешь…

Теему искал нужное слово, словно папаша, который пытается не материться.

– Зверь, – подсказал Петер.

Теему расхохотался:

– Ты прямо как Рамона.

Петер покачал головой:

– Нет. Просто я старый.

Теему ухмыльнулся:

– Это я и имел в виду! Его-то нам и не хватает. Шестнадцатого номера.

Он мог не называть имени, Петер и так знал. Весь город знал.

23

Сестры

"BENJAMIN OVICH, – раздался усталый голос из хрипящего динамика. – BENJAMIN OVICH TO GATE 74”[4]. Беньи, спавшего на лавке, отчасти разбудили звуки его имени, отчасти слезы, от которых щипало разбитое лицо. Он не знал, сколько времени сейчас в Бьорнстаде, не помнил, сколько часов разницы с тем местом, где он находился сейчас, – шесть или восемь, – но подумал, что преимущество ночного пьянства и дневного сна, которые он практиковал в последнее время, в том, что ему не грозит джетлаг. Беньи сел на лавке, и тело пронзила боль.

Как-то Рамона сказала ему, что мозгами он не пользуется, сердце изранил в клочья, а ноги у него слишком упрямые и бесстрашные. Она, конечно, была права, люди в аэропорту обходили лавку со спящим Беньи стороной, но губы и нос у него кровили больше, чем кулаки. По дороге в аэропорт он попал в переделку, где ему стоило сдаться и отступить, но сдаваться он не умел, и вот результат.

Замигало табло, Беньи соскреб себя с лавки, подхватил чемодан и поковылял в сторону нужного гейта. Чего только люди о нем ни говорили в последние годы, но если бы вы спросили Рамону, она сказала бы вам, что самая гнусная ложь про Беньи – это то, что он зверь. Если зверь в нем и был, то его давно вспугнули. Теперь Беньямин Ович остался наедине со своими демонами.

* * *

На следующий день ближе к обеду Ана позвонила лучшей подруге. Та не ответила, но Ана была верна себе: она позвонила еще раз, потом еще и еще. Наконец Мая, уже на взводе, взяла трубку. В это время она ехала в поезде, и все бы ничего, но она как раз направлялась в туалет, да и это тоже была бы не помеха, но дело в том, что Ана всегда разговаривала только по видеосвязи.

– Неужели непонятно, человек занят? – прошипела Мая, сидя в туалете и с трудом удерживая в руке телефон.

– Срешь, что ли? – поинтересовалась Ана, набивая рот чипсами.

– Вот как так получается – на толчке сижу я, чипсы ешь ты, а тошнит все равно меня?

– Почему меня должно тошнить? Я ведь даже говна не вижу, – удивилась Ана, похрустывая чипсами.

– Ты тупая?

– Я? Заметь, ты первая заговорила о говне. Что с ним не так? У тебя понос?

– Хватит!

– Жидкий стул? С чего бы это?

– Тебе что вообще надо?

– Эй, ты чего? Прости, что я есть! Хотела заехать за тобой на вокзал.

– У тебя нет прав.

– И?

– Мне надоело об этом спорить. Точка. Я поеду на автобусе.

– Почему родителям не звонишь?

– Тогда они приедут меня встречать.

– Да?

– Да!

– И в чем проблема?

– В том, что я не хочу их беспокоить. Им и так сейчас нелегко… Эй? Что с тобой?

– Просто чипсы не в то горло попали. Ой, экран теперь в слюнях. Погоди, вытру.

– Браво, Ана, ты в своем духе.

– Погоди-ка, это гитара? Ты что, таскаешь с собой гитару в сортир?

– Я еду в поезде, дура, иначе ее сопрут!

– Ну ты тупая, кому нужно такое барахло?

– Спасибо, родная, я по тебе тоже соскучилась!

– Да ладно, хорош трепаться, я знаю, что ты правда соскучилась.

Мая улыбнулась:

– Я соскучилась по моей лучшей подруге.

Немного смягчившись, Ана прошептала в телефон:

– Я по тебе тоже соскучилась.

Тут Мая не выдержала и съязвила:

– Надо вас познакомить, она такая крутая, не то что ты.

На ее счастье, беседа шла по видео, потому что Ана так замахнулась на телефон, что Мая вздрогнула. Потому что было дело, Ана шарахнула ее в шутку и переборщила, после чего Мая неделю не могла спать на боку.

– Сыграй что-нибудь, а? – Ана кивнула на футляр с гитарой.

– Я играю только для моей лучшей подруги, – ухмыльнулась Мая.

– Блин! Если б у меня было сердце, я б и правда обиделась! – сказала Ана, и обе захохотали.

Мая раскрыла футляр, достала гитару и сыграла для своего лучшего человека, сидя на унитазе в тесном туалете трясущегося поезда. За это Ана ее и любила. Песня была новой, а слова старыми.

Я с тобой ты со мной

И пусть весь мир нам грозит войной

Что он может против нас

Против твоих бесстрашных глаз

У него одни понты да пустое вранье

А у меня есть ты и твое ружье

Он только болтает целый век

А мы с тобой армия из двух человек

Пускай оборутся пускай дерутся

Пускай отступят и уберутся

Мне они не нужны я им не нужна

А мы с тобой – к спине спина

И если все рухнет в единый миг

Мы выстоим – вдвоем против них

Будь то радость или беда

Вместе всегда

Я с тобой ты со мной

И пусть весь мир нам грозит войной

Последние ноты метались от экрана к экрану, пока эхо не растаяло. На Маином конце провода грохотал поезд, на Анином – барабан сушилки: она стирала постельное белье отца. Мая сразу поняла, что у него был рецидив. Ана всегда звонила ей, когда запускала стирку, чтобы не сидеть в одиночестве. Они молчали минут десять, потом Ана сказала:

– Хорошая песня. Твоя лучшая подруга будет довольна.

Мая хохотала так, что гитара била ее по животу.

– Ну ты тупая!

– Ага. И это говорит девочка, которая учится в музыкальной школе. На чемпионате мира по спортивному тупизму тебя бы тупо отстранили за допинг. Жюри бы сказало: извини, девочка, но наши участники честно тупят не щадя себя, а ты просто-напросто свалилась в детстве в бочку с тупоболиками. Выступать с такими преимуществами – это неспортивно!!

Мая хохотала на весь поезд. Но ей было наплевать. Они не виделись сто лет, их разделяло пол-Швеции, но после этого разговора показалось, будто они не расставались. Будто ничего страшного не случилось.

– Прости, я не знала, что у вас буря, надо было мне… – начала Мая, но Ана ее перебила:

– Заткнись. Откуда ты могла знать.

– Я соскучилась, – прошептала Мая.

– Звони, как приедешь, – прошептала в ответ Ана.

Мая обещала позвонить, и от одной только мысли о том, человек ли тот человек, у которого в жизни нет такого человека, как Ана, у нее разболелась голова.

Они попрощались, и Мая протиснулась в дверь, вытаскивая за собой футляр с гитарой. Два года назад с этим футляром она уезжала из Бьорнстада, тогда ей было шестнадцать, а сейчас – восемнадцать, она уехала сразу после похорон Видара, а теперь возвращалась на похороны Рамоны. Поди пойми, отчего вдруг стало так грустно – из-за смерти Рамоны или от нахлынувшей ностальгии. Рамону Мая почти не знала, но та относилась к разряду людей, после смерти которых кажется, что улетел воздушный шар. Мы плачем не по тем, кого потеряли, а по тому, чего лишились с их уходом.

Мая гадала, кто придет на похороны. Будет ли Беньи? В кармане на дне потрепанного футляра по-прежнему хранился листочек с песней, которую она написала перед тем, как они оба покинули Бьорнстад.

Желаю тебе любви и смятений

И самых потрясающих приключений

Я верю ты выйдешь из них молодцом

Я верю твоя сказка будет с хорошим концом

Мая много о нем думала. Таких отчаянных и одиноких она больше не встречала.

* * *

Беньи делал все, чтобы ни о чем не думать, но стук сердца о билет в нагрудном кармане рубашки пробивал оболочку из алкоголя и дыма. В руке Беньи держал последнюю открытку, которую собирался отправить Рамоне, – свободного места в его посланиях всегда было больше, чем слов, но он думал, что ей все равно будет приятно вешать открытки на стену в баре. Беньи давно уже не рассчитывал, что кто-то будет гордиться им, но все надеялся, что Рамоне за него хотя бы не стыдно.

По дороге в аэропорт он зашел в бар, похожий на «Шкуру». Чтобы понять, как мало Беньи изменился, достаточно знать, что после четырех рюмок он затеял драку с двумя парнями, которым не понравились его длинные волосы и татуировки. Чтобы узнать, как сильно он изменился, достаточно знать, что драку он проиграл. Он уже не был таким сильным, ловким и злым.

Теперь глаз был подбит, в носу запеклась кровь, но боль его устраивала. По крайней мере, он впервые за долгое время чувствовал хоть что-то.

За кого его держат в Бьорнстаде? Беньи уехал от них хоккеистом и педиком, и теперь они вряд ли будут готовы мириться с последним, когда он перестал быть хоккеистом. В Бьорнстаде тебя любят, если ты побеждаешь, это он понял давно, – люди мирятся со многим, пока ты побеждаешь. А что теперь? Теперь он пустое место.

Он уехал так далеко и надолго в надежде найти ответы на все вопросы, но так не бывает. Ты можешь найти красивое тело, новый танцпол, утро с таким тяжким похмельем, что больно моргнуть. Но новую жизнь не найдешь, только вариации старой. Хоть и говорится «начать жизнь с начала», как будто это однажды с тобой произойдет, и готово; на самом деле оно продолжается и продолжается, ты начинаешь новую жизнь снова и снова, пока не сломаешься. Каждую ночь Беньи снилось, что он остался с Кевином на той вечеринке. Прошло почти два с половиной года, но это повторялось снова и снова, как только он закрывал глаза.

В детстве они все делали вместе, Беньи всегда был на стороне Кевина. У некоторых мальчишек, когда они обретают лучшего друга, – это как первая в их жизни любовь, они просто не знают еще, что значит влюбиться по-настоящему. Так они узнаю́т, что такое любовь – вместе лазая по деревьям, прыгая по лужам и не желая играть в прятки, потому что не хочешь расставаться ни на минуту. У большинства мальчишек это чувство с годами проходит, но у некоторых не проходит никогда. Беньи объездил весь мир, но не нашел места, где перестал бы ненавидеть себя за то, что по-прежнему жить не может без Кевина.

В детстве мальчики оставались ночевать друг у друга, читали комиксы про супергероев, делились своими страхами, о которых больше никому не рассказывали. Иногда Беньи просыпался оттого, что ему приснился кошмар, и махал руками так, что Кевин едва уворачивался. Когда они ездили на соревнования и спали в спортивном зале с другими парнями, Кевин всегда застегивал молнию на спальном мешке Беньи до самого подбородка, чтобы успеть вмешаться, прежде чем кто-нибудь ненароком его разбудит и получит по первое число. Летом они бегали в лес, купались в озерах нагишом, неделями ночевали на острове, про который никто не знал. Зимой Кевин был звездой хоккея, а Беньи болельщики прозвали «страховой компанией», потому что, если на Кевина кто-нибудь нападал, ему приходилось иметь дело с Беньи, а тот разделывал противника под орех. Для Кевина Беньи был лучшим другом, для Беньи Кевин был всей жизнью.

Беньи знал, что сам виноват. Он должен был защищать Кевина от всех и всех от Кевина. Если бы только Беньи не ушел с вечеринки, Кевин не изнасиловал бы Маю, и все бы шло как прежде. Если бы Беньи остался, как просил Кевин, тогда бы жизнь Маи не разбилась. Она была бы счастлива. А Кевин бы сейчас играл в НХЛ. Никто бы, возможно, не узнал правды о Беньи, только на это ему было наплевать, он мог бы от себя отказаться, лишь бы все стало как раньше. Он по-прежнему играл бы в хоккей, и, возможно, оно того бы стоило. В нем все понятно и просто: главное – побеждай. И мы будем тебя любить. Он скучал по дракам, где защищал своих, ему хотелось снова что-то значить для других, хотелось увидеть, как противник пугается, что он сиганет через ворота, если они посмеют тронуть его товарищей. Ему не хватало раздевалки и пены для бритья у себя в ботинках, ему хотелось сидеть на заднем ряду в автобусе и кидаться арахисом в голову Бубу и других идиотов. Хотелось, чтобы тренер похлопал его рукой по шлему, как хозяин похлопывает пса по холке, давая знать, что он молодец. Беньи тосковал хоть по какому-нибудь дому, пусть тот лишь иллюзия, но это лучше, чем блуждать посреди правды.

У каждого внутри живут сотни личностей, которые проявляются в зависимости от того, с кем мы общаемся. Мы притворяемся, фальшивим и душим себя, лишь бы подстроиться под других. Последнее, что сказал Беньи Кевину: «Надеюсь, ты найдешь его – того Кевина, которого ты ищешь». Беньи не знал, получилось ли у Кевина. Сам он искал того Беньи, с которым ему было бы хорошо, но пока не нашел.

Поднявшись на борт самолета, Беньи пристегнулся, затянув ремень так крепко, как мог, а потом засунул под него руки, чтобы не заехать спросонья тому, кто случайно его заденет.

Потом он заснул, и ему снились машины времени. Это были его самые страшные сны.

* * *

Когда электричество опять отключили, Лео пошел на кухню и сел за стол рядом с мамой. Сел рядом, а не напротив. Они ели бутерброды и пили шоколадное молоко, и даже подросток признает, что это приятно – таким простым способом сделать ее счастливой.

Маттео залез в дом к соседям через подвальное окошко и лег на полу, слушая их голоса. Он снова попытался открыть шкаф с оружием, но и на этот раз ничего не вышло.

Лео не сказал маме, что сестра едет домой. Пусть это будет сюрпризом.

Маттео хотелось бы позвонить сестре и попросить ее не приезжать, где бы она сейчас ни была. Он не хотел, чтобы сестра приезжала домой. Пусть будет хоть на другом конце света, только не здесь. Радость от того, что он прострелил голову Лео, постепенно улетучилась. У Лео по-прежнему было все, что потерял Маттео.

«Их всегда двое – одно видимое, другое нет», – говорила Рамона. Двое похорон. Два подростка в двух домах ждут своих старших сестер. Две молодые женщины едут домой в город, из которого никогда по-настоящему не уезжали. Одна из них приедет на поезде, другая – в урне.

24

Мечты

Люди ошибочно полагают, что злодеи лишены чувств. Что они не сентиментальны. Это почти всегда не так, чаще всего сентиментальные и чувствительные люди бывают самыми опасными, они не только способны на насилие, но и оправдывают его. Чувствительные люди не понимают, что совершают ошибку, потому что их чувства всегда говорят им, что они на правильной стороне.

«Ох уж эти “Звездные войны”, – говорила Рамона. – Их смотрят тысячи мужиков с совершенно разными взглядами на политику, но каждый чувствует себя Люком Скайуокером. Ну хоть бы один засранец считал себя Дартом Вейдером!» Рамона не особо любила кино, но когда Видар был маленьким, смотрела «Звездные войны» вместе с ним – их она не любила, но любила Видара. А еще Рамона любила во всем быть правой, но даже она не обрадовалась бы тому, насколько окажется права в ближайшие дни.

Фрак уже не спал, когда узнал о ее смерти. Он пошел в ледовый дворец и помог вахтеру приспустить флаги. Затем приступил к обзвону. Не стоит недооценивать Фрака, на глазах у него были слезы, но уже тогда он смотрел дальше, чем кто бы то ни было. Рамона оставила после себя не только бар, но и место в правлении «Бьорнстад-Хоккея».

Когда спустя много лет после бури люди попытаются рассказать историю по порядку, это получится не у всех. Психологи просят тех, кто пережил травму, выстроить цепочку событий, восстановить хронологию, потому что ужас заставляет нас путать даты. А иногда и людей. Но то, что запомнится всем, и в Хеде, и в Бьорнстаде, – это тишина. Она наступила, как только улегся ветер и перестали качаться деревья, и била по барабанным перепонкам так же, как до этого грохот бури. Центральные районы Хеда и Бьорнстада выглядели так, будто их изрешетили снаряды, но хуже было другое: за столами на кухнях в обоих городах сидели мужчины и женщины, на протяжении поколений владевшие лесом, и с калькуляторами подсчитывали, сколько следует вычесть из наследства детей и внуков – ветры втоптали их жизнь в землю, оставив после себя лишь руины и безмолвные трагедии. Мало у кого были страховки, а страховые компании, разумеется, делали все возможное, чтобы не платить даже тем, кто застрахован. Долгое время после бури те, кто помоложе, будут по очереди дежурить ночью возле своих стариков, чтобы те не взяли ружье и не отправились в лес. Так это называют охотники. Здесь не принято говорить «покончить с собой».

После бури все границы в Хеде и Бьорнстаде стерлись – не только те, что разделяли города, но и границы между участками соседей, – где-то это оказалось к лучшему, где-то наоборот. В течение многих лет мы будем думать о том, что сделала с нами буря и что сделали в те дни мы, что было случайностью, а что стало прикрытием. Но началось все, как обычно, с политики.

Уже на следующий день после бури Фрак устроил встречу самых влиятельных мужчин и женщин коммуны. «Чтобы разработать антикризисный план», – повторял он в трубку. В ближайшие дни политики, конечно, еще не один раз будут встречаться с местными предпринимателями, в том числе из Хеда, но первая встреча состоится здесь, в офисе бьорнстадского супермаркета. Позже станет ясно, что это была плохая идея, в Хеде встречу сочли символичной. Там собрались все важные голоса из местной элиты, но больше всех говорил Фрак, хотя он и не являлся народным избранником, но командовал парадом именно он, и вскоре мы узнаем, что и эта идея оказалась не лучшей.

Первым пунктом в повестке стояли работы по расчистке местности. Пожарные и добровольцы уже были на местах и пытались убрать с дороги деревья, но следовало все же принять решение, какие дороги расчищать в первую очередь. Никто бы не удивился, если бы Фрак со свойственной ему скромностью предложил первым делом расчистить дорогу к своему магазину, однако он, поднявшись, сказал:

– Сегодня наша первостепенная и наиважнейшая задача – подумать о детях! Все согласны? Поэтому предлагаю в первую очередь принять решение о том, чтобы все команды из Хеда, которые при трагических обстоятельствах лишились своего ледового дворца, могли заниматься в Бьорнстаде. Это очевидный жест солидарности, все согласны?

Когда по комнате прокатился одобрительный гул, Фрак добавил:

– Тогда первым делом надо расчистить дороги к ледовому дворцу Бьорнстада! Да?

Гул поутих – все знали, что дороги к ледовому дворцу по случайному совпадению ведут через супермаркет Фрака, но как теперь возразишь – ты же не против детей. Или того хуже – против хоккея. Чтобы заткнуть рот возможным критикам, Фрак поспешно произнес речь в свою защиту:

– Знаете ли вы, какой товар первым исчезает из моего продуктового магазина во время кризиса? Туалетная бумага! И знаете почему? Потому что она дает нам ощущение контроля над хаосом. Когда мир перестает быть надежным, люди закупаются, потому что им хочется что-то сделать. Они хотят что-то запасти, но не знают, что именно. Молоко? Ты не можешь купить сто литров молока, оно прокиснет. Консервы? Макароны? Люди носятся по магазину, как бешеные куры, и хватают все подряд, и знаете, что непременно лежит в корзине у каждого покупателя? Туалетная бумага! Потому что это товар, который люди покупают регулярно, вся семья использует ее каждый день. Можем ли мы прожить без туалетной бумаги? Конечно! Но в нашем сознании это символ обычной нормальной жизни, поэтому когда мы напуганы, то закупаем ее тоннами – вовсе не потому, что она нам нужна, а потому, что она дает нам чувство контроля над происходящим. Понимаете? Во время кризиса людям нужна нормальная жизнь. А в наших краях туалетная бумага – это хоккей. Хоккей должен быть всегда. Он не должен кончаться. Нашей коммуне символы и мечты нужнее, чем электричество и обогрев. Вчера была буря, но сегодня жизнь продолжается. А начинается жизнь с хоккея!

Возразить было нечего, по крайней мере сейчас, поэтому вместе с решением расчистить дороги постановили, что Хед и Бьорнстад будут по очереди тренироваться в бьорнстадском ледовом дворце.

Все запомнят эту встречу по-разному, в зависимости от города, в котором живут. С годами многие не смогут вспомнить, были они там сами или так часто слышали эту историю из чужих уст, что стало казаться, будто и вправду были.

Единственное, в чем все будут единодушны, – оба решения обернулись для всех катастрофой. Мы разворошили осиное гнездо. Возможно, это была ошибка Фрака, а возможно, его цель.

Ясно одно: никто не любил «Звездные войны» так, как их когда-то любил маленький Фрак.

25

Афоризмы

На следующий день после бури Амат проснулся затемно. Непослушными пальцами зашнуровал беговые кроссовки, незаметно выскочил из дома и, как крыса, побежал, прижимаясь к домам, словно собирался сделать что-то постыдное. Ничего плохого в том, что он делал, не было, даже наоборот, но Амат не хотел, чтобы в случае неудачи кто-то об этом узнал.

Фатима видела, как он вышел из квартиры, но притворилась, что не заметила; и хотя внутри у нее все пело, она постаралась не позволять слезам танцевать в такт. После того как вчера ночью он подобрал ее на дороге и они вернулись домой, сын прошептал: «Мама, прости, что я тебя предал». А она, как всегда, ответила: «Ты не предашь меня, если не сдашься».

И он снова побежал. Сначала стыдливо и неуверенно, затем в полную силу. Страх и алкоголь сделали тело тяжелым, но ноги томились без движения. Теперь им предстояло учиться всему заново, он должен был превратиться в машину, уметь выключать мозг, не останавливая тела. В последние годы его часто называли «талантом» – так говорили люди, не знавшие о хоккее ровным счетом ничего. Они считали, что «талант» падает на человека с неба. Будто Амат с раннего детства каждый день не приходил в ледовый дворец первым и не уходил оттуда последним, будто не тренировался больше всех остальных на протяжении долгих лет, не провел тысячи часов на коньках, не бегал до тошноты, не гонял клюшкой пустые консервные банки по квартире до кровавых мозолей на руках и истерики соседей. Будто хоккей не стоил ему того же, чего и всем, кто хотел быть первым: всего.

За эти годы Амат понял, что на самом деле талант – это непрерывные тренировки. Нужно терпеть и не сдаваться. Уже в начале пробежки он стал задыхаться, но вскоре дома́ закончились и он со всех ног побежал от Низины вверх в сторону леса, заваленного упавшими деревьями. Несколько раз он в испуге уворачивался от летящих стволов и веток – после бури лес еще опаснее, чем во время ее; но по-другому было нельзя. Амат не хотел бегать в городе, потому что не выдержал бы осуждающих взглядов, к тому же он не знал, ждут ли его в ледовом дворце после всего, что случилось весной. Теперь он остался один на один с собой. Амат остановился в самой высокой точке леса, на поляне, появившейся после бури, – невидимая рука вырвала с корнем все, что здесь было. Отсюда был виден весь город, но Амата вырвало от изнеможения, и глаза теперь слезились. Раньше он мог не запыхавшись взбежать сюда и спуститься обратно хоть сто раз, а теперь чувствовал себя как старый алкаш, который не может подняться по лестнице, не задохнувшись до сердечного приступа.

И все-таки он здесь. Он снова бежит. Бежит к самому себе.

* * *

– Что? Прямо в машине? – не поверил своим ушам похоронный агент, который наконец прибыл на место.

На следующий день после бури в городе царил хаос, но агент – серый человечек, которому всегда можно было дать лет шестьдесят начиная с подросткового возраста, – явился в костюме и туфлях.

– У нас сложные обстоятельства, – сказал Петер.

– К тому же она пристегнута, – добавил Теему.

С другим мужчиной и в другом городе похоронщик не стал бы церемониться, выбирая слова, но они были в Бьорнстаде и перед ним стоял сам Теему Ринниус, о котором ходила дурная слава, поэтому человечек прокашлялся и тихо сказал Петеру:

– Вообще-то у нас принято по-другому. Совсем по-другому.

Петер понимающе кивнул, признав, что принял необдуманное решение из-за бури, перебоев с электричеством и страшного потрясения. Он взял удар на себя, ничего не сказав про самодеятельность Теему. После нескольких напрасных попыток завязать светскую беседу Петер спросил агента:

– Как вам хоккейная команда последнего сезона?

– Я не слежу за спортом, – ответил тот.

Теему закатил глаза так, что Петеру показалось, будто он сейчас упадет в обморок. Агент вошел в похоронное бюро, и Петер, вздохнув, потащился следом. Пока тот делал необходимые звонки, чтобы запустить надлежащие процедуры с телом Рамоны, Петер и Теему сидели как два провинившихся школьника в кабинете директора и убивали время за чтением стихотворных цитат из некрологов, которые висели в рамочках на стенах. «Неужто не осталось ни следа от славной бабочки, что жизнью называлась?» – было написано на одной из них. Теему толкнул в бок Петера и ухмыльнулся:

– Скажи, старуху бы от этого стошнило? Высечем у нее на камне!

Петер корчился от смеха несколько минут, так что ему даже пришлось извиниться перед похоронщиком, который многозначительно посматривал на них и бормотал: «Хулиганские выходки!» – думая, что они не слышат, и тогда пришла очередь Теему, который заржал так, что чуть не задохнулся.

Петер прочитал другое стихотворение на стене: «Когда уходит мама, мы теряем компас, теряем каждый второй вдох и выдох, теряем прибежище. Когда умирает мама, все зарастает мелколесьем».

– А рифма где? – удивился Теему.

– Ну ты у нас эксперт по части поэзии! – подколол его Петер.

– Красные розы, белые лилии, а вы по морде дать смогли ли бы? – заржал Теему.

Петер кивнул на рамочку в дальнем ряду:

– А это ей наверняка бы понравилось.

Едва прочитав надпись, Теему помрачнел. «Однажды ты тоже будешь одним из тех, кто жил когда-то давно». Он кивнул. Как-то раз, когда один из мужиков в «Шкуре», как обычно, жаловался, что Рамона повысила цены на пиво, та, будучи слишком пьяной, чтобы выдумать новые ругательства, попросту ответила: «Все мы когда-нибудь сдохнем, но прежде чем это случится, лишимся всего, что любим. Кончай себя жалеть, чмошник!» Лучше не скажешь, в рамочку и на стенку.

Серый человечек прокашлялся – он явно был рад не меньше самих посетителей, что дело идет к концу, – и спросил, на какое число они планируют похороны. Петер об этом еще не задумывался, но прикинув в уме, сказал первое, что пришло в голову:

– Например, в воскресенье.

Серый человечек пришел в ужас.

– Послезавтра? Это невозможно! Обычно ждут по меньшей мере…

– На следующей неделе уже не получится, начнется лосиная охота, – серьезно ответил Петер.

– И через неделю тоже нельзя, начнется хоккейный сезон, – кивнул Теему с еще более серьезным видом.

– Так что в воскресенье, – твердо сказал Петер.

Похоронщик уставился в ежедневник и выдавил:

– На воскресенье уже назначены одни похороны. Двое похорон в один день? В Бьорнстаде? У нас так не принято!

Теему весело пнул Петера в ногу и хихикнул:

– Знаешь, что мы напишем в некрологе? «От нас ушла Рамона. Пиво на небесах теперь подорожает».

Петер покосился на Теему, и вдруг на него нашло такое беспричинное веселье, какого уже давно с ним не случалось:

– Да уж. Некрологи – твой конек. Что ты там про меня написал?

– Это вообще не я был… – обиженно зашипел Теему, и Петер так громко расхохотался, что похоронщик горячо пожалел о том, что сегодня утром подошел к телефону.

* * *

Амат играл в хоккей сколько себя помнил, и знал, что каждая раздевалка – это фабрика афоризмов, к некоторым из них так привыкаешь, что не задумываешься о смысле, но в голове у него навсегда отпечатался один, который любил повторять Суне, старый тренер основной команды: «Единственный день, над которым ты властен, – это сегодня. Вчера и завтра изменить невозможно, но сегодня ты можешь все!» Амат раз за разом повторял про себя эти слова, когда горло горело, а ноги подгибались от усталости, и думал только о том, сколько осталось до дома. Сегодня – это единственное, что у нас есть.

Оттуда, сверху, было видно, что многоэтажки в Низине, где квартиры сдавались внаем, пострадали от бури меньше, чем другие части города – на склонах, спускающихся к гравийному карьеру. Еще хуже обстояло дело с Холмом, самым богатым районом в другом конце города – на горе с видом на озеро. Ветрам наплевать, есть ли у тебя деньги, они срывали крыши с огромных вилл и швыряли дорогущие газовые грили в сияющие чистотой стекла панорамных окон. Впервые за долгое время Амат увидел, что несправедливость бьет и по богатым. Всякий раз, когда его охватывало злорадство, он думал, что так, должно быть, чувствовали себя прошлым летом все остальные, когда все у него пошло к чертовой матери.

Он сбежал вниз, остановился, упершись ладонями в колени, чтобы как следует отдышаться, затем развернулся и снова с трудом побежал вверх. «Спорт всегда говорит правду, – в детстве Амат часто слышал эту фразу от взрослых мужчин. – В таблице не спрячешься». Мужики обожали сентенции: «Прессинг – это преимущество», «Оправдания – удел проигравших», «Установки важнее, чем мастерство», «Свисток в конце матча – единственное настоящее освобождение, все остальное – серая зона», «В хоккее мы узнаём победителей по тому, что они побеждают». Все эти афоризмы облегчали спортивную жизнь, даже Амату, но под конец стали невыносимы.

Год назад ему исполнилось семнадцать, все считали его многообещающим игроком, но об НХЛ никто даже не думал. «Бьорнстад» – затерянный в лесной чаще маленький клуб одного из низших дивизионов; чтобы сюда приехали агенты и скауты, необходима сенсация. Осенью про Амата кто-то услышал, в начале зимы слух пошел дальше, в январе о нем уже знали все. Он подрос на несколько сантиметров, нарастил пару килограммов мускулатуры, и вдруг все стало просто. Он мог делать на льду все что угодно, словно время для него шло медленнее, чем для других; он ощущал себя бессмертным. Три года назад, когда ему было пятнадцать, он и мечтать не мог о том, что будет играть в команде юниоров с Кевином, Беньи, Бубу и остальными. И вдруг он там, и новой недостижимой мечтой стала основная команда, но вскоре он попал прямиком туда. В хоккее все происходит быстро: замена, матч, сезон – вот и время промчалось. Зимой все закрутилось с такой скоростью, что в конце концов земля ушла у него из-под ног.

Все началось с любви – как всегда. Каждый матч он забивал голы, и мужики в супермаркете стали здороваться с ним и с мамой, трясти ему руку и говорить, что он гордость города; те, кто прежде хватался за бумажник в кармане, когда Амат проходил мимо, стали вести себя как родные. Они, понятное дело, любили пощупать его плечи и поворчать, что ему «нужно наращивать мускулы», а иногда отпускали шуточки: «раньше завхоз перед каждым матчем запасался пятью метрами ниток, но иногда даже этого не хватало – приходилось заклеивать бровь скотчем и продолжать играть дальше!» Мужикам не нравилось, что Амат уворачивался от ударов на льду, они считали его слабаком, но его любили за то, что он побеждал. Они морщили нос, когда его товарищи из Низины приходили на матч, но он все выигрывал и выигрывал. Сначала дети в Низине во время игры стали кричать «Чур, я Амат!», потом за ними стали повторять дети с Холма. И наконец, даже дети в Хеде захотели быть Аматом, хоть и тайком от родителей.

И вдруг все заговорили о НХЛ, большом спорте и миллионах. Амат старался не слушать. «Будь благодарным и скромным», – учила мама, когда поздно вечером он помогал ей убирать в ледовом дворце, но если кругом все убеждены, что ты можешь далеко пойти, под конец начинаешь верить. Потом «можешь» превращается в «станешь», а «станешь» в «должен». Ты должен далеко пойти. Надежда начинает давить, радость становится прессингом, а мужики в супермаркете не хвалят тебя, если ты забил два гола, потому что должен был забить три. Когда сезон начинался, они были рады, что Амат спас «Бьорнстад-Хоккей» и тот не опустился в таблице, но когда они лидировали всю серию матчей в новом году, этого было уже недостаточно: все стали говорить, что клуб должен подняться в таблице. За несколько месяцев мнение изменилось: если раньше все превозносили Амата за то, что он дал городу, то теперь говорили только о том, что он ему должен. Амат тренировался, не поднимая головы. Он был благодарным. И скромным.

Он выполнил все, что они просили. Он все сделал правильно. И все равно все пошло не так.

* * *

Петер и Теему покинули похоронное бюро после того, как серый человечек спросил: «Как поступим с оплатой?» Петер удивился, как бесшумно и ловко Теему исчез, едва речь зашла о деньгах. Когда Петер вышел на улицу, Теему курил, стоя возле машины.

– Подбросишь меня до дома? – спросил Петер.

Теему кивнул, глядя в асфальт:

– Конечно. Разумеется. Слушай, не мог бы ты… могу ли я… ну, я про всякие документы на «Шкуру». Счета и… всякие взрослые штуки. Ты мне поможешь? И похороны… Не мог бы ты… Ну, сам понимаешь.

Петер неуверенно кашлянул.

– Может, попросишь кого-нибудь, кто был ближе к Рамоне?

– А кто ей был ближе, черт побери?

Петер онемел, словно получил под дых. Он не сказал «нет», он вообще ничего не сказал, и они молча двинулись в сторону «Шкуры». По дороге Петер отправил сообщение Мире, что задержится еще на пару часов, и в ответ получил «ОК». Он потеребил в руках телефон еще пару минут, но ничего не добавил.

Казалось, при ведении бухгалтерии Рамона использовала специальный шифр, чтобы спрятать концы, ведущие к сундуку с сокровищами, который пираты зарыли в секретном месте, хотя в действительности ключом к шифру были невыплаченные налоги и отсутствие налоговых деклараций. Распутывая этот клубок, Петер долго сидел на телефоне и сам себе удивлялся: как приятно снова быть у руля! На мгновение ему показалось, что он опять стал спортивным директором, и он заподозрил, что Рамона умерла нарочно, чтобы его подколоть.

– Видал? Твоя фотка висит на самом видном месте, мистер Отличник! – сказал Теему, ткнув пальцем в стену, где висели старые фотографии бьорнстадских хоккеистов.

Петер никогда не любил этот снимок, в том сезоне они почти стали лучшей командой в стране. Почти. Снимок напоминал ему, что он так и не оправдал ожиданий. «Однажды ты тоже будешь одним из тех, кто жил когда-то давно», – подумал он и рассеянно спросил:

– Как ты меня назвал?

Теему усмехнулся.

– Это не я, это мужики тебя так прозвали, потому что Рамона всегда трындела, как у тебя все хорошо получается. Из-за тебя мы погрязли в несбыточных мечтах, черт побери, как же она нас достала, ты, мол, проделал большой путь и стал лучшим!

Петер покраснел как рак, до самой шеи. Никогда в жизни он не слышал такого нелепого прозвища.

– Почти, – пробормотал он.

И как-то сразу сник, так что Теему не стал продолжать. Он отыскал фотографию, висевшую где-то на отшибе, снял ее со стены и осторожно положил на барную стойку. На ней были смеющиеся Рамона и Видар. Петер посмотрел на нее и промолчал.

Несколько часов они наводили порядок и разбирали бумаги, и когда наконец заговорили, речь шла исключительно о хоккее. Была осень, в Бьорнстаде наступал новый хоккейный сезон с новыми возможностями. Можно будет забыть все, что было, и снова надеяться. И мечтать о несбыточном.

Теему пошел в туалет, оставив телефон на барной стойке. Телефон завибрировал от нового сообщения, но Петер не обратил на этого никакого внимания, даже после того, как на телефон пришло еще сообщений десять. По городу успели поползти слухи, люди принялись судачить, но Петеру никто не звонил. Он не знал, к какому решению пришли политики на встрече у Фрака. Не знал, что всякий раз, одновременно с мобильником Теему, который от каждого сообщения прыгал на пару сантиметров вперед, двигался и весь город. В неверном направлении.

26

Слухи

В коридоре больницы Хеда стояли акушерка и пожарный. От усталости у Ханны кружилась голова, а у Йонни подгибались ноги. Каждый делал, что мог, чтобы облегчить жизнь другому, но получалось неважно. На следующий день после бури Йонни не покладая рук работал в лесу, а Ханна не покладая рук занималась всем остальным. Врачи и медсестры, жившие в Бьорнстаде, не могли выйти на работу, потому что дорога была завалена деревьями, поэтому на Ханну и ее коллег из Хеда свалилась двойная нагрузка, но кто-то при этом должен был оставаться дома с детьми, и здесь уравнение не сходилось: Ханна не могла пойти домой, пока дороги не будут расчищены, но и Йонни не мог пойти домой, потому что дороги расчищал он. Эта ситуация исчерпывающе описывала их отношение – друг к другу и к своему городу. Однажды Ханна слышала, как по телевизору выступал семейный эксперт. В браке главное, сказал он, иметь общие цели и смотреть в одну сторону. С тех пор Ханна часто думала о том, что, когда двое все время смотрят в одну сторону, они перестают видеть друг друга.

– И что мне теперь делать? – спросил Йонни, потный и грязный.

Ханна лишь вздохнула в ответ. Йонни вышел на работу утром, как только стих ветер, но вечером он предложил свою помощь отцу другого пожарного, которому нужно было расчистить от упавших деревьев поле, а также парикмахеру из Хеда, которому нужно было поменять стекло в большом окне. Глаза у Йонни горели, он считал, что должен и может спасти весь мир. Ханна терпеть не могла возвращать Йонни в реальность, но кроме нее сделать это было некому. Остальные считали его Суперменом.

– Может, передохнешь? Съезди на часик домой – пусть дети убедятся, что ты еще жив. И хватит думать, что ты все можешь! – сказала Ханна, помятая, измотанная и мечтавшая только о горячей ванне, бокале вина и поспать часиков шестнадцать.

Последнее было бы совсем не лишним и для Йонни; от Ханны это не скрылось, она знала, что он сегодня работал бензопилой вдвое больше всех остальных, чтобы наверстать упущенное. Ему пришлось сидеть дома, пока Ханна ездила по лесу вместе с этой чокнутой восемнадцатилетней Аной, подростком, и принимала роды в машине, а в это время другие пожарные уже были в городе и помогали людям ликвидировать последствия бури. На шефа пожарных, Бенгта, свалилось дерево и сломало ему ногу. Все пожарные сейчас были в больнице, о чем красноречиво свидетельствовал дружный мужской смех, каждые десять секунд доносившийся из палаты Бенгта. Бенгт пользовался всеобщей любовью, охотно шутил и редко ругался. Он был на двадцать лет старше Йонни и когда-то принимал его на работу. Это было в те времена, когда пожарные еще могли сами набирать команду, не то что теперь, – перед тем как устроиться в штат, нужно пройти сложный бюрократический квест, ворчал Йонни, а все из-за «чертовой новой этики: плохих пожарных в команде должно быть не меньше, чем хороших, нельзя же ущемлять их права». В его молодости пожарных вербовали прямо в хоккейном клубе, потому что товарищи по команде, которые были с тобой в раздевалке полжизни, могли поручиться за то, что ты парень надежный. На пожарного можно выучиться, а вот надежными парнями рождаются. Бенгт это знал, и теперь Йонни казалось, что он предал своего шефа. Прошлой ночью ему следовало быть вместе с ними. Все упавшие деревья он принимал на свой счет. Все ноги были сломаны по его вине.

– Я должен был быть там, я… – возбужденно начал Йонни.

– Да толку-то! – рявкнула Ханна.

Нет ничего хуже, чем упрекнуть в бессилии человека, который работает ради того, чтобы сделать жизнь лучше, и Ханна об этом знала.

– Я должен был… – снова пробормотал он.

– Знаю, знаю, прости, – тихо сказала она, и обоим стало неловко.

Лет сто назад, когда они только начинали жить вместе, Йонни сказал: «Ну не могу я все время говорить о том, что чувствую, ну не такой я чувствительный, как ты» – ничего глупее Ханна в своей жизни не слышала. Нечувствительный? Да он весь одно большое сердце! Может, она и говорит все время о своих чувствах, но Йонни во всем поступает так, как велит ему сердце. Поэтому он прекрасный пожарный, хороший отец, за это она его и полюбила. Именно чувства сделали их сыновей отличными хоккеистами, а дочь – превосходной фигуристкой, потому что без чувства в спорте многого не добьешься: ты принимаешь близко к сердцу каждую неудачу, а любая потеря кажется смертью. Вот только не надо рассказывать Ханне, что значит «чувствительный», ей ли не знать.

– Я буду осторожным, это совсем не опасно, надо только рубить деревья и расчищать дороги… – уговаривал Йонни.

– Рассказывай! Что ты обычно говоришь детям, когда собираешься на пожар? Что по статистике у тебя больше шансов попасть под машину, чем умереть в огне! – отрезала Ханна.

– Вернусь к ужину. Обещаю. И завтра отвезу детей на хоккей. – Голос его дрогнул, выдавая нечистую совесть.

– Куда ты их отвезешь? Сначала надо машину забрать… – вздохнула она, злясь на себя за то, что злится на него.

Микроавтобус так и стоял возле дома Аниного отца, где Ханна оставила его во время бури.

– Вечером заберу, попрошу кого-нибудь из парней подбросить меня, когда разделаемся с дорогой, – сказал Йонни, он совсем забыл про их колымагу.

Ханна медленно кивнула.

– Прости, я страшно устала, на работе аврал. Все как-то… наперекосяк. Тебе тренеры написали? Дети теперь будут заниматься…

Она прикусила губу, но было уже слишком поздно.

Йонни тотчас взорвался:

– В Бьорнстаде! Ну конечно, ребята в части уже рассказали! Какая наглость! Вот сволочи, а? Спасибо вам, добрые люди, что нас приютили! Ясное дело, их дворцу буря нипочем, на его ремонт угрохали миллионы, а наш пусть развалится к чертовой матери! Вообще-то сначала коммуна хотела отремонтировать наш дворец…

Йонни осекся, зная, что Ханна не выносит, когда он начинает беситься из-за хоккея, но Бьорнстад будил в нем худшее.

– Да-да-да, я все понимаю, но что есть, то есть, – решительно подытожил он. – И все же не удержался: – А все потому, что мы позволили сесть нам на шею! Ты слышала, куда нас направили в первую очередь? В Бьорнстад, расчищать дорогу в ледовый дворец, дорогу к супермаркету этого поганого Фрака. А что, в Хеде дороги расчищать не надо? Или тут никто не живет?

Если в начале своей речи он просто бурчал, то теперь уже разворчался вовсю. Вообще-то главной считалась дорога в больницу, но Ханна понимала, что он имеет в виду. Если коммуна все время повторяет, что один город важнее другого, то под конец жители тоже начинают в это верить. Особенно те, что чувствительнее. Ханна шагнула к нему, и, погладив по щеке, прошептала:

– Мы делаем то, что можем. Правда? Плюнь на то, что от нас не зависит. Займись тем, что можешь изменить.

Йонни кивнул, и таящиеся в бороде уголки губ слегка дрогнули.

– Слушаюсь, далай-лама.

Она треснула его по руке, а он целовал ее чуть дольше, чем это уместно на рабочем месте. Он прошептал, что любит ее, она прошептала в ответ такие непристойности, что он тотчас затвердел, а она расхохоталась.

– Прихвати по дороге своих друзей по песочнице, пока они всю больницу не разнесли, – сказала она, кивнув в сторону палаты Бенгта, где до сих пор гремели басовитые голоса пожарных.

Йонни послушно направился к выходу, но в дверях вдруг остановился:

– Хочешь анекдот? Бенгт рассказал!

– Милый, у меня времени нет… – начала она, но было уже слишком поздно.

– Во время пожара погиб охотник по имени Аллан. Слышала? Нет? Так вот, лицо у него так обгорело, что никто не может его опознать. Делать нечего, врачи звонят двум его товарищам по охоте и просят прийти в морг. Те приходят, смотрят на труп, но по лицу тоже не могут опознать, и просят спустить простыню пониже. Ну, врачи, конечно, удивились, но спустили. И вот лежит голый Аллан, а один из друзей говорит: «Нет, это не Аллан». Другой с ним соглашается: «Точно не Аллан!» Врач почесал в голове и спрашивает: «А как вы поняли?» Охотники помялись и говорят: «Ну, у Аллана есть физиологический, как бы это… дефект. У него два хрена». Врач такой: «Как два?» Те кивают, мол, да, два. Врач покачал головой: «Вы уверены?» Те снова помялись, а потом такие: «Ну… мы, конечно, сами не видели, но стоило нам с корешем пройтись с ним рядом, как все такие сразу: «Гляди-ка! Вон идет Аллан с двумя хренами!» А нас с корешем никто в упор не видит!

Ханна знала этот анекдот. Но все равно засмеялась – не над анекдотом, а над Йонни.

– Правда, смешно? – спросил он, заразительно хохоча во все горло.

– Давай уже, иди, – вздохнула она, не переставая смеяться.

Наконец он ушел, прихватив остальных пожарных, но эхо их гогота еще долго отзывалось в больничном коридоре. Их связывало своего рода братство, Ханну это страшно бесило, но вместе с тем она им завидовала, у них словно была еще одна семья. Большинство из них дружило с пеленок, а когда у тебя есть такие друзья детства, то можно и не взрослеть. Они вместе ходили в школу и играли в хоккей, а теперь вместе рыбачили, охотились, трепались о машинах, которые не умели чинить, и о женщинах, которых не могли понять, соревновались, кто сделает больше жимов из положения лежа, были коллегами, отцами и пожарными. Были командой.

– Покурим? – спросила пробегавшая мимо медсестра. Это, конечно, была шутка – медсестра прекрасно знала, что Ханна бросила курить много лет назад.

– Если начну курить, то непременно с тобой! – улыбнулась Ханна.

Она прошмыгнула мимо фонтана грязных сплетен, который в народе зовется комнатой для персонала, задержавшись там ровно настолько, чтобы сделать себе кофе, но выпить его, как обычно, не успела, потому что ее снова вызвали. И все же краем уха Ханна услышала последние новости. Естественно, о хоккее. Но сегодня разговор шел в ином ключе. Люди в больнице работали самые разные – половина из Хеда, половина из Бьорнстада, и спорт в разговорах предпочитали не затрагивать, как в других странах деликатно обходят религию и политику. Но сегодня бьорнстадцы на работу не вышли, поэтому многие не скупились на выражения.

Началось все с причитаний насчет того, что детям из Хеда теперь придется ездить на тренировки в Бьорнстад. Затем кто-то обмолвился, что коммуна и вовсе не собирается восстанавливать ледовый дворец в Хеде. Потом одна женщина сказала, что слышала, будто политики хотят воспользоваться случаем, чтобы объединить два клуба.

– И какой же тогда закроют?

– А ты как думаешь? Конечно, тот, где меньше денег.

– А на какие деньги живет Бьорнстад? Их дворец разве не коммуна ремонтировала? Мы что, будем платить налоги за их клуб?

Ханна молча ждала возле кофеварки – она знала, куда вырулит этот разговор, который повторялся каждый день, но в последнее время звучал все напряженнее. Ей хотелось возразить, призвать к здравомыслию, но она молчала. Потому что возразить было нечего. В больнице давно ходили слухи о сокращениях, поговаривали даже, что ее и вовсе закроют, и если коммуна угрожает отнять у них клуб, то лучше вообще не расчищать дорогу между Хедом и Бьорнстадом, а сразу построить стену.

Ханна и сама знала, что немного кривит душой. Не лучше ли было пустить все налоговые вычеты «Хед-Хоккея», полученные за долгие годы, на больницу? Но когда ее дети становились на коньки, весь мир отступал, – готова ли она этим пожертвовать? Что за вопрос. Конечно нет! К тому же налоговые поступления от хоккея никогда не идут на содержание больницы, их обычно пускают на ветряные электростанции или актуальные исследования о том, как обучить барсуков выражать свои чувства с помощью акварели. Хоккей хотя бы дает что-то взамен. Вокруг хоккея объединяются стар и млад, весь город сливается в едином порыве – все ненавидят Бьорнстад. В Хеде, конечно, тоже есть те, кто равнодушен к хоккею, но это расценивается примерно так же, как сексуальное отклонение – дома можешь заниматься чем угодно, но лучше держи это при себе.

На кухне одна женщина рассказывала, что ее свояк слышал про некий бизнес-парк «Бьорнстад».

– Они никому не рассказывают, но уже предложили всем бизнесменам Хеда помещения в этом парке. Что тогда останется здесь?

– А вы видели, что из-за бури поменялось расписание основной команды? Они не уверены, что команда с юга сюда доберется, и знаете, с кем мы будем играть в первом раунде? Правильно, с «Бьорнстадом»!

– Черт!

– Зато у нас будет шанс! Они же не смогут закрыть клуб, который выиграл, так что, если мы…

– Нам теперь мало просто выиграть у этих засранцев! Нам надо их раздавить!

– Это война!

– Только бы этот чертов Амат снова не вышел…

– А может, он просто ногу сломает? Мало ли что случится.

Все засмеялись, будто услышали хорошую шутку, и продолжили в том же духе. Что было дальше, Ханна не знала, ее позвали из коридора, кофе так и остался нетронутым. Только бы сыновья не услышали этих дурацких сплетен, иначе драки завтра в Бьорнстаде не миновать. Но главное, чтобы слухи не докатились до Йонни, это добром не кончится.

Но куда там – было уже слишком поздно.

27

Папы

Поезд из столицы не спеша катил на север, оставляя за собой станции, которые вполне могли оказаться Бьорнстадом или Хедом, – в Швеции такие на каждом шагу. Названия этих местечек мгновенно стираются из памяти, но некоторые из них отпечатываются где-то в подкорке благодаря своим достопримечательностям: фирменным булочкам, музыкальному фестивалю, аквапарку, а иногда и тюрьме. Или хоккейной команде. Услышав название твоего родного города, люди сразу говорят: «А, это там, где…» И этого достаточно, чтобы географической точке нашлось место на карте.

С каждым километром последствия бури выглядели все более разрушительными; чем больше сгущался лес, тем лучше были видны проплешины на месте упавших деревьев. Через несколько часов на одной из станций, название которой забываешь прежде, чем поезд тронется с места, в вагон вошел пожилой мужчина. Никто не обратил на него внимания, только восемнадцатилетняя девушка, занимавшая место напротив, – не успел он и рта раскрыть, как та вскочила, чтобы помочь старику убрать чемодан на багажную полку.

– Спасибо, юная фрекен, покорнейше благодарю! – Старик был словно из старого черно-белого кино.

Улыбка делала Маю еще более юной. Зонтик, на который опирался мужчина, напротив, делал его еще старше.

– Скажите, когда будете выходить, я вам помогу, – вежливо улыбнулась Мая.

– Очень мило с твоей стороны. После бури до моей станции небось не проехать, придется мне выйти вместе с тобой, а дальше уже на автобусе…

Мая похолодела, старик увидел, что напугал девочку, и кивнул на ее шапку:

– Медведи из Бьорнстада? Ты ведь туда едешь?

Мая выдохнула слишком поспешно, устыдившись своих подозрений.

– Ах да, конечно, это папина шапка. Вообще-то я ее не ношу. Надела, потому что еду… домой. Там холодно.

Она застенчиво улыбнулась.

Старик понимающе кивнул:

– Вдали от родины все становятся патриотами.

Мая потрогала шапку.

– Так и есть. Только это не про меня.

Мама любила повторять, что нельзя доверять человеку, в чьей жизни нет того, что он любит без оглядки. Мая все больше понимала, что она имела в виду.

Старик наклонился поближе и прошептал с заговорщическим видом:

– Я еду к дочери, она живет в Хеде, надеюсь, тебя это не очень смутит.

Мая расхохоталась:

– Господи, вот уж по чему я совсем не соскучилась! Мы ненавидим Хед, а они нас. Что за бред!

– Ну да, дочка говорит, что у них там многое завязано на хоккее.

Мая закатила глаза:

– Не многое. А просто-таки всё!

– Положа руку на сердце, мне кажется, Хед вам немного завидует. Похоже, у Бьорнстада последнее время дела идут лучше. И не только в хоккее. Я читал, что фабрику расширили, появилось много рабочих мест. И предприятия тоже туда потянулись. Немногие городки могут этим похвастать.

Мая уверенно кивнула, хотя ей было непривычно слышать разговоры о Бьорнстаде в подобном ключе. «В хоккее все быстро меняется, – любил повторять папа, когда она была маленькой и ей что-то не нравилось. – В жизни тоже все может измениться, надо просто идти вперед!»

– В Бьорнстаде народ предприимчивый, работящий! – вдруг выпалила Мая и тут же удивилась, с какой гордостью она это сказала.

Старик заметил, что девочка постепенно перешла на диалект. Он посмотрел на сгущавшийся за окном лес – казалось, будто они двигаются в туннеле.

– Ты едешь домой из-за бури? Дочка говорит, им крепко не поздоровилось.

– Нет… то есть в каком-то смысле да. Я еду на похороны.

– Соболезную. Кто-то из близких?

Мае показалось, что весь год, пока ей было шестнадцать, пронесся перед глазами. Как папа ходил с ней в полицию, как она все рассказала, как его чуть не выгнали из «Бьорнстад-Хоккея», когда Кевина из-за нее не допустили до самого важного матча. Совещание, на котором голосовали все члены клуба и Мае казалось, будто ее семья одна против всех. Первой, кто выступил в их защиту, была Рамона. За спиной у нее стояла вся Группировка, и Мая знала, что это значит для папы, но ни он, ни Мая никогда не забудут того, что сделала Рамона: она поверила пятнадцатилетней девочке, которой не верил никто. Выступила в ее защиту, когда никто не осмелился. Мая слабо улыбнулась старику.

– Папа знал ее лучше. Они… дружат с незапамятных времен. У Рамоны был бар, папа забирал оттуда дедушку, когда он выпивал лишнего.

Старик усмехнулся:

– Ах вот оно что. Но тебе же не приходилось забирать папу из бара?

– Папа не пьет! – произнесла Мая так резко, будто ей все время приходилось его защищать.

Старик умоляюще сложил ладони:

– Извини, я не хотел тебя обидеть.

Мая вздохнула:

– Да… конечно, я понимаю. Просто если бы вы знали моего папу… это самый порядочный человек на земле. Папа ни разу в жизни не нарушил ни одного правила.

– Он тоже помешан на хоккее, как и все в Бьорнстаде?

Мая вдруг громко расхохоталась:

– Шутите? Он раньше был спортивным директором в клубе. А сейчас работает на мамином предприятии.

– Ах вот оно что, так это твоя мама – тот самый «предприимчивый бьорнстадский народ»! – подколол ее старик.

Мая улыбнулась:

– Вообще-то мамино предприятие находится в Хеде. Папа на нее из-за этого дуется.

– Еще бы. А почему он уволился из клуба?

– Потому что он любит маму, – выпалила Мая не задумываясь.

Собеседник на секунду растерялся. Печально улыбнувшись, он посмотрел на свои руки – Мая заметила, что обручального кольца у него нет. Старик потянулся за портфелем, достал оттуда толстую стопку бумаг и положил на колени.

– Повезло им, – сказал он, не поднимая взгляда.

Мая кивнула.

Он так долго молчал, что Мая уже подумала, будто обидела его, и спросила:

– Что читаете?

– Годовые отчеты.

– Ух ты. Как… интересно.

– Да, бывает интересно. Если знаешь, что искать, – заверил ее старик.

Мая ему не поверила. А зря.

* * *

На улице возле «Шкуры» припарковался американский ретроавтомобиль. Петер стоял на пороге и рассматривал его – он не знал, чей он, и совершенно не интересовался машинами, но по чистой случайности помнил год выпуска этой модели. Когда он начал играть в НХЛ, его подбросил на тренировку товарищ по команде, который только что купил точно такую же. Та была совсем новенькая, а эта – ржавая и ветхая. Примерно такая же, как сам Петер.

Вернувшись из туалета, Теему взял телефон и прочитал сообщения. Странный он все-таки человек, подумает Петер некоторое время спустя, от плохих новостей ему хоть бы хны. У Теему, вопреки ходившим о нем слухам, был ровный спокойный темперамент. От того, что он прочитал в телефоне, температура тела упала на пару градусов, он стал более сдержанным и молчаливым, и у Петера мурашки побежали по коже. Именно так он научился определять, кого из людей стоит бояться, – полагаясь не на их поведение, а на собственные ощущения.

– Мне пора. Завтра продолжим? – спросил Теему, не отрываясь от телефона.

Петер кивнул, раздумывая, стоит ли что-то добавить. Когда они погасили свет и заперли двери, его взгляд упал на фотографию, висевшую у двери, – на ней была изображена маленькая мрачная девочка, стоявшая на льду в зеленом свитере, настолько крошечная, что, очевидно, не нашлось даже перчаток ее размера.

– Она будет лучше тебя, – сказал Теему у него за спиной, и Петер удивился, сколько нежности было в его голосе.

Теему и сам удивился и почти смутился. Не глядя друг на друга, оба прокашлялись и вышли на улицу. Петер, разумеется, слышал об этой девочке. Ей было лет шесть-семь, и звали ее Алисия, она проводила много времени дома у старого Суне, бывшего тренера основной хоккейной команды Бьорнстада, где изрешетила шайбой все стены. Алисия была из тех детей, кому дома приходится несладко, но все-таки не настолько, чтобы бить тревогу; дома был вечно пустой буфет и тяжелые кулаки, но все же не настолько пустой и не настолько тяжелые, чтобы органы опеки могли забрать ее из семьи. Дом Суне стал для Алисии убежищем и досуговым центром, а пару лет назад под руководством Рамоны Теему принял отличное решение: ночью, пока Алисия спала, люди в черном пришли к ней домой, прошествовали на кухню, поставили на стол баул с хоккейным снаряжением и объяснили взрослым, что теперь девочка под защитой Группировки. С тех пор из дома она приносила гораздо меньше синяков, чем с тренировок в ледовом дворце. Однажды она станет лучшей.

Теему пошел к машине, Петер последовал за ним, думая о том, что еще совсем недавно все были бы в шоке, увидев, как он садится в машину с самым отпетым бандитом Бьорнстада. А теперь? Теперь всем на него наплевать, даже ему самому. Со временем лес стирает иллюзии у каждого, даже у него. Петер знал, что Теему не чурается насилия, но помнил также, как несколько лет назад полиции было недосуг расследовать кражи со взломами в Бьорнстаде, зато, когда прокатился слух, что браконьеры якобы подстрелили волка, та же полиция мгновенно нашла время и силы выслать на место вооруженную до зубов оперативную группу на вертолете. А кражами в итоге занялась Группировка, как именно, Петеру знать совсем не хотелось, но он понимал, почему Теему пользуется таким авторитетом. От полиции его отличал не кредит насилия, а кредит доверия. Спросите Алисию.

Американский ретроавтомобиль так и стоял у входа, когда они прошли мимо. Телефон Теему зажужжал от нового сообщения, но он не стал его проверять – все писали одно и то же.

– Я смотрю, ты пользуешься популярностью, – заметил Петер.

– Им лишь бы потрепаться, – бесстрастно ответил Теему.

– Мои дети тоже все время шлют сообщения. Там и слов-то никаких нет, только всякие рожицы. Звонить больше не принято?

Теему громко заржал:

– Черт, Петер, ты как столетний хрыч!

– Иногда это и правда так.

Они сели в «сааб» и молча тронулись с места, а когда тишина стала неловкой, Теему, естественно, заговорил о хоккее:

– Думаешь, он будет играть в этом году?

– Кто?

– Амат! Говорят, он квасит целыми днями…

– Кто говорит?

Теему пожал плечами:

– Сам знаешь. Люди говорят.

Люди, конечно, говорят, но не с Петером. Время не ждет, мальчики становятся мужчинами, таланты оказываются не у дел, от демонов не убежишь. Даже если ты самый быстрый конькобежец во всем городе. Однажды Суне сказал, что главное достижение Петера на поприще спортивного директора – что он относится ко всем детям в клубе как к родным; в устах Суне это был комплимент, но когда несколько лет спустя то же самое сказала Мира, это прозвучало как обвинение. Весной Петер пытался поговорить с Аматом, посоветовать, как вести себя на драфте в НХЛ, но мальчик успел стать мужчиной, а Петер – стариком.

– Не знаю, – сказал Петер.

Теему вздохнул:

– В прошлом сезоне он был жестким. Реально жестким. Почище Кевина. И покруче… тебя.

– Ты никогда не видел меня на льду, – хмыкнул Петер, пытаясь спрятать смущение.

На что Теему фыркнул, как обиженный пони:

– Да Рамона нам показывала записи всех твоих матчей! Даже в НХЛ!

– Их было раз-два и обчелся, надеюсь, это не заняло много времени, – пробормотал Петер.

– Пять! Думаешь, я их не смотрел? Раз сто! Думаешь, я всего лишь тупой бандит? Да я люблю хоккей так же, как ты, чувак! Только поэтому я ни разу не дал тебе в рыло, пока ты был спортивным директором и нудел, что надо закрыть трибуну со стоячими местами. Я знал, что ты любишь хоккей так же, как я. Я это уважал. Даже когда ты вел себя как шут гороховый!

Петер досчитал до десяти, чтобы переварить шута горохового из уст человека, который однажды ворвался в автобус, где сидела команда противника, и поджег там тридцать пакетов с собачьим дерьмом. Самое возмутительное, что у Теему даже собаки не было. Только представьте – организовать доставку тридцати пакетов дерьма! Господи помилуй! Если бы этот парень хоть раз в жизни направил свои способности в разумное русло, он бы завоевал весь мир.

– Ты ошибаешься, – улыбнулся Петер.

– А вот и нет!

– Я отыграл только четыре матча. А на пятом получил травму. И я не считаю тебя тупым бандитом.

– Рассказывай, – буркнул Теему.

Петер тихо хихикнул:

– Во всяком случае, я не считаю, что ты всего лишь тупой бандит…

Теему заржал так, что чуть не съехал с дороги, и в этот миг Петер увидел его как бы со стороны. И понял, почему все ходят за ним хвостом. Когда Теему смеется, с ним вместе смеются все. Теему покосился в его сторону и сказал:

– Надо было тебе весной, перед драфтом в НХЛ, поговорить с Аматом. Ему давали советы не те люди. Ты бы ему помог.

Петер отвернулся, ему не хотелось признаваться, что он пытался это сделать. Давненько никто не говорил с ним так уважительно, как Теему.

* * *

Мае часто дают меньше восемнадцати, и это ее ужасно расстраивает, но ей и самой трудно определить на глаз чужой возраст. Старик напротив показался ей глубоким пенсионером, хотя ему едва исполнилось шестьдесят. Бывает, тело наказывает своего обладателя за грехи всеми возможными старческими недугами. Клетчатая рубашка обтягивала толстый живот, ноздри раздувались от прерывистого дыхания. Коричневая шляпа прикрывала редкие волосы, борода поседела, лицо было одутловатым от чрезмерных возлияний и недостаточных компромиссов. Из-за чертова артрита ему приходилось в любую погоду носить с собой зонт – для трости он был недостаточно стар. Тем не менее у старика был твердый взгляд и острый ум, он хорошо делал свою работу – возможно, теперь, когда выглядел таким дряхлым, даже лучше, чем прежде. Люди его недооценивали, и старик это умело использовал.

Всю дорогу они так непринужденно болтали, что Мая даже не задумалась о том, как легко ему удалось ее разговорить. Невинные вопросы сыпались один за другим, и Мая не заметила, как выложила о себе все, не узнав ничего о своем собеседнике.

Когда она снова собралась в туалет и потянулась за футляром с гитарой, старик предложил свою помощь:

– Я мог бы ее посторожить.

Мая смущенно улыбнулась: она не боится, что гитару кто-нибудь украдет, просто инструмент ей так дорог, что не хочется с ним расставаться. Но все же не стала спорить и оставила футляр на месте, но едва она ушла, старик сразу открыл его и заглянул внутрь. К подкладке была приклеена скотчем фотография девочки вместе с младшим братом, мамой и папой. Снимок был недавний, тем более поношенной и застиранной казалась папина зеленая толстовка с медведем на груди. «После всего, что пришлось пережить этой семье, они все равно носят одежду с эмблемой хоккейного клуба», – подумал старик и захлопнул футляр. Он потянулся за портфелем и записал слова девочки в небольшом блокноте: «Папа ни разу в жизни не нарушил ни одного правила». За последние годы Мая изменилась, она стала выше и сильнее, сделала новую прическу. Старик сначала ее не узнал, несмотря на то что с большим трудом, благодаря старым связям и взаимным услугам, разузнал, на каком поезде она едет. Последние фотографии Маи, которые он нашел, были сделаны накануне ее шестнадцатилетия, с этого моменты его поиски были затруднены. После изнасилования Мая выкладывать фотографии перестала.

Старик знал: дочь за такие методы упрекнула бы его в некорректности. А может, даже в неэтичности. Однако он всю жизнь посвятил журналистике и давно понял, что, если расследуешь скандал, надо найти хорошую историю, иначе читатели утратят интерес задолго до того, как ты дойдешь до сути дела, а хорошая история – это как годовой отчет: умрешь со скуки, если не знаешь, с чего начать. Старик всегда пытался научить этому дочь, отношения у них были сложными и не всегда гладкими, но все же он был уверен, что хорошо поработал, научив ее ремеслу, иначе в прошлом году она бы не переехала в Хед и не стала бы главным редактором местной газеты.

Недавно, когда дочь позвонила ему и, рассказав о фактах, которые раскопала в связи с расследованием о хоккейном клубе, попросила о помощи, старик поинтересовался, почему она не использует собственных репортеров. «Понимаешь, папочка, все не так просто, у меня есть репортеры, дети которых учатся в Бьорнстаде, в той же школе, что и дети тех, которые могут оказаться в тюрьме, если мы опубликуем материалы расследования. Так что не всякий решится об этом писать».

Папочка, конечно же, понимал, поэтому и сидел сейчас в поезде. Ради дочери и ради себя. Он пропьянствовал все ее детство, и тем не менее она выбрала ту же профессию, что и он. Дочь никогда не просила его о помощи. Не стоит недооценивать папу, который ищет прощения: он способен на все что угодно.

Стопка бумаг у него на коленях была годовыми отчетами «Бьорнстад-Хоккея» за последние десять лет. Чутье дочь не подвело: всё существование клуба базировалось на финансовых махинациях. Их невозможно было проворачивать втайне от правления, спонсоров и политиков. Все они приложили много усилий, чтобы замести следы, это не укрылось от старика, и большинство журналистов не знало бы, с чего начать поиски. «Тебе нет равных по части раскопок, папа, ты просто крот», – сказала дочь по телефону, и старик услышал, что она улыбается. И начал копать. За годовыми отчетами стояли контракты, передачи прав, документы, кусочек за кусочком складывался пазл насквозь коррумпированного хоккейного клуба. Многим из замешанных в этом деле хватило ума не ставить на документах свою подпись, но одно из имен повторялось с завидной частотой: на всех бумагах внизу от руки было написано «Петер Андерсон».

Старик записал у себя в блокноте: «На Мае зеленая шапка с медведем. Немного великовата».

28

Люди божьи

Маттео не помнил, откуда узнал о смерти хозяйки бара. Он не разговаривал ни с одной живой душой. Наверное, прочитал в интернете, когда включили электричество, а может, услышал разговор пожилой пары на втором этаже, когда, съежившись от холода, лежал на полу в их подвале наутро после бури. Ему снилась сестра, и когда он проснулся, на мгновение с его сердцем случилось то же, что с окоченевшими руками, которые подносишь к огню. Поначалу онемевшие, их начинает слегка покалывать и, наконец, пронзает дикая боль. Временная анестезия, которую давали холод и сон, отпускает, и, как только тело снова чувствует себя в безопасности, начинается настоящий ад. На дне корзины, стоявшей рядом со шкафом с ружьями, Маттео нашел небольшую бутылку самогона, забытую хозяином после охоты, а может, припрятанную от жены. Зажмурившись, мальчик сделал несколько глотков – голова стала горячей, а сердце снова холодным.

Он вылез наружу через подвальное окошко и прокрался к себе в дом. Там было пусто. Родители с сестрой до сих пор не вернулись в Бьорнстад – наверное, мама останавливалась возле каждой церкви по дороге домой. Сестра часто ругалась с мамой из-за Бога, а Маттео – никогда. Как и сестра, он особо в него не верил, но не хотел расстраивать маму, она очень переживала.

– Ты единственный добрый человек на земле, – сказала сестра, потрепав его по волосам.

А она была единственным человеком, который с ним разговаривал. В школе с Маттео никто не общался, родители давно не говорили друг с другом, только с Богом. Сестра и сам Маттео были для них чудом – до этого у мамы случилось четыре выкидыша, она молила Бога хоть об одном здоровом ребенке и родила дочь. Несколько лет спустя появился Маттео. Мама так боялась их потерять, что даже радоваться не решалась. Небо показало ей свою безграничную власть, и она жила в постоянном страхе, что в любой момент оно заберет все обратно. Поэтому то и дело повторяла сыну:

– Ты должен вырасти божьим человеком, а не грешником! Божьим человеком на земле!

Маттео никогда не возражал, но однажды ночью, когда все спали, сестра сердито прошептала:

– Ты ведь понимаешь, что у мамы с головой не в порядке?

Маттео никогда не был так зол, но злился он, конечно, не на сестру. Больше всего он был зол на папу, который ничего не делал, чтобы помочь маме, только молчал. Ходил на работу, возвращался домой, ужинал, читал и ложился спать. В полном молчании.

– Я должна отсюда уехать, понимаешь? Я хочу жить, Маттео! – шептала сестра той ночью, когда покинула Бьорнстад.

Она обещала, что разбогатеет и вернется обратно, чтобы забрать Маттео. Он ждал. И вот она едет домой, но не для того, чтобы его забрать. Больше всего он злился на отца. Будь тот другим, все бы сложилось иначе. Будь он сильным мира сего, богачом, хоккеистом. Тогда он смог бы помочь сестре Маттео, люди поверили бы в нее, встали бы на ее сторону. И она была бы жива.

Божьи люди никого спасти не могут. Во всяком случае, здесь.

29

Хоккеисты

Амат бежал по лесу, прочь, в самую чащу, но все без толку. Отделаться от голосов он не мог.

В хоккее любят говорить про голову и ее содержимое: мол, у тебя должна быть «башка победителя» и «крепкий чердак». Если ты с детства играешь в хоккей, то знаешь, что должен иметь «сильную психику», но не совсем понимаешь, что это. Кругом говорят о травмах и боли, но только о той, которую показывает рентген. Ты узнаешь, как устроены разные части тела, но никто не рассказывает о той, которая ими руководит.

Амат бежал все дальше в лес, но голоса в голове не замолкали:

«Он, конечно, хорош на льду, но ростом не вышел!»

«А что насчет психики? Вы ведь знаете, как бывает. К тому же он… как бы это сказать… он даже не из хоккейной семьи».

«Но у него великолепные руки! И он проворнее, чем Кевин!»

«Да, но у Кевина крепкий чердак. И настрой победителя».

Амат слышал это повсюду – в ледовом дворце, в супермаркете, в школе; он прекрасно понимал, что «хоккейная семья» – это пароль. Всем нравилось, что он забивает шайбы, но им хотелось, чтобы он еще и выглядел, как все хоккеисты, жил в богатом районе, смеялся их шуткам. Им хотелось, чтобы он был Кевином, но ему позволяли быть Аматом, пока он побеждал. И он делал, как хотели они. Побеждал, побеждал, побеждал.

Бьорнстад вел в счете всю серию, а Хед был в хвосте. Все детство Амата Хед был лучше, богаче, больше, важнее, и он, Амат, стал символом перемен. Плечи болели каждое утро, сначала от тренировок, потом от чужих ожиданий. Вахтер исправно пускал его в ледовый дворец по утрам, но Амат все реже бывал на льду и все чаще на тренажерах. Все считали, что для НХЛ он мелковат, поэтому он сражался со штангой так, что потом едва мог дойти до дома, а в голове тем временем звучали афоризмы, которые он слышал от тренера, спортивного директора или еще какого-нибудь мужика: «Судят не по старту, а по финишной ленточке!»; «Установки важнее, чем мастерство!»; «Сила воли – козырь таланта!»

Однажды ночью, выйдя из ледового дворца в полном изнеможении, Амат споткнулся в темноте о сугроб и упал, повредив запястье. Сначала оно почти не болело, но чем больше он тренировался, тем сильнее оно опухало. Он никому ничего не сказал. В НХЛ с травмами не берут. Он должен играть, побеждать, не разочаровывать. Дело не только в мужиках из супермаркета, но и в товарищах из Низины, которым он пообещал купить дорогие часы, когда станет профи. Если бы не они, его бы здесь не было. Несколько лет назад они все лето по очереди бегали с ним по склону за домом – только бы он не сдавался. Его мечты стали их собственными. Он должен вернуть им долг. Он должен маме. Должен тренеру. Городу. Всем.

На одном из матчей Амат забил три шайбы, но увернулся от силового приема. В раздевалке старшие игроки ехидничали:

– Эй ты, принцесса на горошине, в НХЛ приемы будут покруче!

Когда он вышел из душа, на его месте лежала упаковка с тампонами. Разумеется, это была просто шутка, но с этого все начинается.

На следующем матче его ударили по запястью. Боль была такой резкой, что в глазах потемнело, он принял обезболивающее, но легче не стало, поэтому вечером он нашел в Низине знакомую девчонку, брат которой продавал самогон. Раздобыв ему бутылку, она сказала:

– Если бы брат знал, для кого это, денег не взял бы. Он тебя боготворит! Подумать только, простой парень из Низины пробьется в НХЛ!

Амат покачал головой. Девчонка с серьезным видом добавила:

– Брат говорит, богачи хотят тебя использовать. Они помогают только потому, что хотят на тебе заработать. Не позволяй им себя надуть!

– Ладно, – пообещал Амат.

– Не говори «ладно», если не согласен! – фыркнула девчонка.

– Ладно, ладно, ладно, – грустно улыбнулся Амат, а девчонка, так же грустно улыбнувшись в ответ, сказала фразу, которую он никогда не забудет:

– Ты понимаешь, что на тебя смотрят все дети Низины? Если у тебя получилось, то получится и у них. Смотри, не сломайся! Стань звездой! Они знают, что у тебя нет богатого папочки, который сто лет играл в хоккей и покупал тебе в подарок на Рождество коньки, как у всех долбаных приличных детей на Холме. Ты всего достиг сам. Всего! Поэтому парни с Холма тебя ненавидят. А все тамошние девчонки ненавидят нас за то, что мы лучше учимся. Потому что знают: если бы они родились в Низине, то ничего бы не достигли и давно бы загнулись – на них все падает с неба, сами они ничего не добьются!

Девчонка хотела подбодрить Амата, откуда ей было знать, что от таких слов ему стало только хуже. Она лишь подбросила камней в его тяжелый рюкзак. Придя домой, Амат выпил самогона, чтобы уснуть, несмотря на боль в запястье, и спрятал полупустую бутылку в хоккейный баул в шкафу, чтобы мама не нашла, – в последние две недели прятать пустые бутылки было труднее, чем полные.

Амат не помнил, когда ему начали названивать. Сначала один агент, потом другой, а вскоре все новые голоса зазвучали в трубке что ни день. Они утверждали, что его могут задрафтовать в НХЛ. «Могут» быстро переросло в «должны». Амат не учился в хоккейной гимназии, его не пытались переманить в большой клуб, но у него был природный талант. «Ты настоящая Золушка, – говорили агенты. – Пришел из ниоткуда, но пойдешь далеко!» Можешь пойти. Должен. Агенты предлагали подписать контракт, говорили, что можно не волноваться, они «все берут на себя». Амат и прежде таких встречал. Когда Кевин был звездой Бьорнстада, а Амат знал правду об изнасиловании, папаша Кевина приехал к нему на огромной машине и попытался купить его молчание. Эти агенты были такими же, в прошлом году никто не знал о его существовании, а теперь он стал товаром, который можно купить. Он поискал их имена в интернете и нашел множество упоминаний о мошенничестве: одни агенты подписывали контракты с детьми еще до того, как те стали подростками, другие вдруг давали высокооплачиваемую работу тренерам юниоров из маленьких клубов, а те взамен забирали с собой нужных игроков; не обошлось и без родителей, получавших за детей черным налом. Все они уверяли Амата, что они люди честные, врут и мошенничают только другие агенты; но как разобраться, кто из них честный, а кто кидала?

Скоро ему пришлось убрать из баула коньки, чтобы освободить место для пустых бутылок. По вечерам болело запястье, по утрам – голова, в конце концов он вообще перестал подходить к телефону.

Местная газета написала о его шансах на драфте НХЛ, ситуация в раздевалке изменилась, шутки прекратились, теперь все было всерьез. Если он терял шайбу или не забивал гол, раздавался злой смех. Теперь мало было играть лучше всех, от него требовалось стать сверхчеловеком. Голоса в его голове кричали: «Ты обманщик! Всю дорогу тебе просто везло! Не попадались хорошие защитники!»

Лед превратился в зыбучий песок; чем больше Амат старался, тем медленнее двигался. Однажды поздно вечером, когда он в одиночестве тренировался на тренажерах и майка почернела от пота, вахтер извинился и сказал, что ему пора закрывать. Извинился. «Горжусь тобой!» – сказал старик, перед тем как они расстались на парковке. Вахтер всего лишь хотел похвалить его, а вместо этого подкинул камней в рюкзак.

Пришла весна, снег растаял, и каждый сантиметр обнажившегося асфальта приближал июньский драфт НХЛ. Амату снились кошмары, он просыпался от того, что из носа шла кровь, у него начались мигрени. А вдруг они узнают, что он наврал им про травму? Вдруг его не выберут? Он забивал две шайбы на матче, когда должен был забить три, одну, когда должен был две, а под конец ни одной. Все чувствовали себя вправе давать ему советы, каждый придурок знал, что ему надо делать. Газета писала, что «Бьорнстад-Хоккей» – это «фабрика талантов», а Амат – «продукт местного производства». Как-то раз мама пришла домой из супермаркета и сказала, что его владелец, Фрак, просил ее передать Амату, что, «даже если его выберут в НХЛ, он должен будет отыграть еще пару сезонов в Бьорнстаде! Так будет лучше для него самого! Он должен остаться, Фатима, ему надо развиваться, так ему и передай!» – пересказывала мама с испуганным видом.

– Он говорил о тебе так, будто ты… товар в его магазине… будто у тебя есть штрихкод.

В ту ночь, лежа в постели с ноутбуком, Амат прочитал в интернете, что, если его выберут на драфте, Бьорнстад получит от НХЛ триста тысяч долларов. Триста тысяч долларов. А еще он прочитал вот что: «После драфта клуб НХЛ вместе с агентом игрока часто дают игроку возможность сыграть несколько сезонов в какой-нибудь малой лиге, прежде чем его возьмут в Северную Америку». Поэтому Фрак так и сказал, Бьорнстад хотел заработать на Амате, но при этом ему придется играть за них и побеждать. Мама права. Он всего лишь товар со штрихкодом.

* * *

Поезд остановился, вошла группа мальчиков лет пятнадцати. Мая вернулась из туалета и уставилась на них, потом опомнилась и покраснела. Когда она села на свое место, старик оторвался от годовых отчетов и посмотрел на нее, приподняв бровь.

– Ты их знаешь? Я могу подвинуться, если вы хотите сидеть вместе…

– Нет-нет, я знаю тысячу других таких же мальчишек. Сами понимаете, хоккеисты.

– Как ты догадалась, что они хоккеисты?

– Шутите? Одинаковые сникеры, треники, бейсболки козырьком назад. Взгляд человека, который регулярно получает шайбой по лбу. Хоккеистов ни с кем не спутаешь…

Старик ухмыльнулся. Затем с безразличным видом сказал, будто думая вслух:

– Твой папа тоже из таких? Настоящий хоккеист?

Он заметил, что ресницы Маи едва заметно встрепенулись. Улыбка немного померкла и стала слегка настороженной.

– Он был таким раньше. Теперь он уже старый.

– Значит, сейчас он… отставной хоккеист?

Мая покачала головой, будто уже пожалела о сказанном.

– Нет-нет, с хоккеем покончено. Он теперь работает только у мамы.

Старик кивнул, уткнувшись в годовые отчеты. Искоса посмотрел на мальчишек. Рослые и шумные, они привыкли к своему физическому превосходству: мир принадлежит им.

– Можно задать тебе глупый вопрос?

– Конечно, – кивнула Мая.

– Думаешь, хоккеисты выглядят одинаково, чтобы чужаку было труднее затесаться среди них? Или каждый из них попросту боится быть непохожим на остальных?

Мая долго молчала, старик уже было подумал, что зашел слишком далеко и она его раскусила. Наверное, вопрос выдал в нем журналиста. Но как только он раскрыл рот, чтобы развеять напряжение шуткой, Мая посмотрела в окно и сказала:

– Все, кто играет в хоккей, употребляют слово «сражаться». Они слышат его с самого детства. Дело в прошивке. Когда они становятся взрослыми, то продолжают вести себя так, будто идут в атаку. Всегда готовы к агрессии, как будто хотят… гиперкомпенсации.

– Гиперкомпенсации чего? – спросил старик.

Мая посмотрела ему в глаза.

– Вы когда-нибудь бывали на хоккейном матче? Сидели рядом с ареной, видели вблизи, как быстро все происходит? Какой стоит грохот? Какие жуткие у них травмы? Не дай бог кто-то увидит, что ты боишься, противник набросится с удвоенной силой. Поэтому они привыкли выглядеть так, будто ничего не боятся. Будто они…

– На войне?

– Ага. Вроде того.

– Может, поэтому они и хотят выглядеть одинаково за пределами льда? Чтобы напомнить себе и другим: вместе мы армия?

Девушка отвела взгляд и растерянно улыбнулась:

– Не знаю даже. Несу какую-то чушь.

Старик испугался, что перегнул палку, поэтому решил сменить тему и попросил ее помочь достать с полки сумку. Пора принять лекарства, объяснил он, тяжело дыша, – пусть Мая не забывает, что перед ней всего лишь бедный больной старик. Это сработало.

– Все в порядке?

– Да, просто зажился я на этом свете.

– Вы совсем как Рамона.

– Кто это?

– Я еду на ее похороны.

– А, папина подруга. Она тоже интересовалась хоккеем?

– Да она была помешана на хоккее! Рамона под конец даже вошла в правление клуба.

– Правда? Значит, она работала вместе с твоим папой?

– Нет. Он ушел в тот год, когда ее выбрали в правление. Но после этого они стали встречаться еще чаще. Мама говорила, что папа проезжал мимо «Шкуры» каждый день по дороге с работы. Ему хотелось поговорить с кем-нибудь о хоккее, у мамы-то на работе к спорту все равнодушны…

Мая засмеялась. Старик тоже. Извинившись, он направился в туалет, прихрамывая больше, чем нужно. Закрывшись в кабинке, он написал в блокноте: «Благодаря Рамоне Петер сохранял свое влияние в клубе даже после того, как уволился с должности спортивного директора». А чуть ниже добавил: «Когда Мая сравнивает юных хоккеистов с армией воинов, я вспоминаю, как брал интервью у солдата в Афганистане. Он сказал, что больше всего боится не смерти, а того, что перестанет быть солдатом. Хуже всего – оказаться за бортом. А солдат без армии – уже не солдат».

Он довольно долго в задумчивости постукивал ручкой по блокноту, а потом добавил: «Каково спортивному директору без хоккейного клуба?»

* * *

В начале весны местная газета написала про облаву, которую полиция устроила в поисках наркотиков в соседнем доме, расположенном через двор от дома Фатимы и Амата. Когда в тот вечер Амат покупал самогон у знакомой девчонки, та рассказала, что ее брата арестовали. «Когда мы звоним хозяину и жалуемся, что не работает отопление, он присылает слесаря через полгода, а стоит кому-то продать два грамма гашиша, через пять минут являются копы с собаками». – Ее голос дрожал от отчаяния и злости.

На следующий вечер, вернувшись домой, Амат застал на кухне маму и Петера Андерсона. Он явно пришел не по своей воле, Амат сразу догадался, что его прислал Фрак и спонсоры, потому что Петер якобы может поговорить с ним «по-мужски». Как будто и ему Амат был что-то должен. Петер сказал, что «беспокоится» за него. Не глядя на него, Амат ответил, что повода для беспокойства нет. «Петер считает, что тебе нужно поговорить с одним из его знакомых агентов», – сказала мама, но что она об этом знает? О чем они говорили с Петером? Может, он напомнил, что покупал Амату снаряжение, пока тот был маленьким? И теперь пора платить по счетам? «Хорошо, я подумаю», – пообещал Амат, чтобы не расстраивать маму.

Они могли бы на этом закончить, но, уходя, Петер тихо, чтобы не услышала мама, сказал: «От тебя пахнет спиртным, Амат, я просто хочу тебе помочь…» Дело было не в Петере, он всего лишь подвернулся под горячую руку. Амат посмотрел ему прямо в глаза и злобно прошипел: «И много нас таких, в Низине, которым вы хотите помочь? А тем, кто в хоккей не играет, тоже поможете? Хватит врать! Вы просто хотите на мне заработать, как и все остальные!» Он, задыхаясь, посмотрел Петеру в глаза. Тот медленно переступил порог, и Амат с силой захлопнул дверь. Вечером он спросил у девчонки, которая продавала самогон, может ли она достать что-то покрепче алкоголя. Та ушла и вернулась с таблетками. Амат проспал всю ночь, наутро запястье болело гораздо меньше.

* * *

Мальчишки из хоккейной команды устроили в поезде какое-то соревнование, они показывали друг другу что-то в своих телефонах и обменивались только им понятными шутками. Для них вся жизнь – сплошное соревнование, Мая знала это не понаслышке, в Бьорнстаде было полно взрослых мужчин, которые навсегда остались пятнадцатилетними пацанами. Теперь они соревновались, у кого больше дом, новее автомобиль, дороже охотничье и рыболовное снаряжение, чей сын лучше играет в хоккей. Ана считала, что все мальчишки играют в хоккей ради своих отцов: чтобы отвечать их ожиданиям или доказать, что они ошибались; чтобы отцы гордились или, наоборот, бесились. Наверное, она знала, что говорит, ведь все эти отцы в одном лице жили с ней бок о бок.

Глядя на этих мальчишек, Мая думала о том, что чувствует себя гораздо старше их, за это время столько всего произошло. По их самоуверенным улыбкам можно было догадаться, что они себе цену знают, но предупредил ли их тренер, что цена эта упадет, как только они перестанут побеждать? Что они всего лишь товар, который агенты и крупные клубы в любой момент могут выбросить на помойку, если они получат травму, будут плохо играть или чересчур высовываться. Если они будут не такими, как все. Если не будут машинами.

Любят ли они хоккей так же, как в детстве, когда часами играли на озере или у въезда в гараж? Бросаются ли на плексигласовый борт от счастья, если забили шайбу? Ана так похоже их передразнивала, она утверждала, что все хоккеисты в постели ведут себя так, будто забили шайбу. Когда после физкультуры они с Маей оставались одни в душе, она прижималась к стене душевой кабинки и, сморщившись, бормотала: «Посмотри на меня! Похвали меня! Папа, скажи, что я настоящий мужчина!» И они с Аной надрывались от хохота, они тогда были совсем детьми и ничего не воспринимали всерьез.

Мальчишки опять засмеялись – интересно, над чем? Что за фотографии они показывают друг другу в своих телефонах? Называют ли девочек по именам или используют другие слова? Могут ли лучшие из них осадить худших, когда те переходят границы? В этой компании наверняка были свои Беньи, Бубу и Амат – интересно, есть ли среди них и Кевин? Мая надеялась, что если и есть, они его знают, – если другие не видят разницы между ними, пусть эту разницу видят они сами.

Мая посмотрела в окно – знакомые места. Мальчишки, ехавшие с юга страны, видели там только лес, а она уже понимала, сколько осталось до дома. Она закрыла глаза: все, что она старалась забыть, с каждым километром становилось отчетливее и ближе. Его комната во всех подробностях. Расположение мебели. Звуки. Дыхание. Для нее это изнасилование длилось вечно. Интересно, чувствует ли он то же самое после того, как она приставила ему к голове ружье там, на тропинке? Помнит ли, как обмочился, ощущает ли холод железа на лбу, когда закрывает глаза? Слышит ли эхо спущенного курка? Где он сейчас? И по-прежнему ли настолько боится, что спит с включенным ночником?

Мая искренне на это надеялась. Господи, как же она на это надеялась.

30

Бабочки

На плече у сестры Маттео была татуировка в виде бабочки, сделанная тайком, – родители вышли бы из себя. Она выбрала бабочку, потому что прочитала где-то, что взмах крыла бабочки может спровоцировать бурю на другом конце земли. Она чувствовала себя такой беспомощной, что воплощением могущества ей представлялось насекомое.

Татуировку было видно на фотографии, которую Маттео, чтобы родители не увидели, хранил за другой фотографией, висевшей на стене. Они наверняка ненавидели татуировки еще больше, чем наркотики и алкоголь: осквернять свое тело – это происки дьявола; родители многое считали происками дьявола, и когда сестра хотела побольнее задеть маму, спрашивала: «А чем же Бог занимается? Один дьявол все время вкалывает». В такие моменты сестра сдерживала себя только потому, что Маттео расстраивался, когда расстраивалась мама, а огорчать его сестра совсем не хотела. Это было его единственным оружием, с помощью которого он защищал своих близких друг от друга: свое сердце Маттео использовал вместо щита. Уезжая из Бьорнстада, сестра предусмотрительно сказала родителям, будто поедет в церковь. Она даже связалась с приходом и договорилась, что они пустят ее пожить. Приход принимал у себя «сложных детей». Родители думали, что дочь наконец-то встала на путь истинный, мама даже всплакнула, но когда из церкви позвонили и сказали, что сестра так и не приехала, она была уже за пределами Швеции. Это случилось два с половиной года назад.

В следующий раз, когда посреди ночи раздался звонок и полицейский на другом конце провода произнес ее имя на ломаном английском, казалось, будто слезы у родителей уже кончились, они оплакали ее задолго до этого. «Ее забрал дьявол», – прошептала мама, и Маттео, не удержавшись, спросил, чтобы ранить ее побольнее: «Почему же Бог ее не спас? Разве она не стоила того, чтобы за нее бороться?»

И вот теперь родители возвращались домой с ее прахом, а Маттео смотрел на черный экран компьютера. Где ты родился и кем стал – жестокая лотерея. Те самые «если бы» и «если бы не» отделяли его и сестру от счастья, но ведь именно из них и состоит жизнь.

Если бы Бьорнстад и Хед не были таким захолустьем. Если бы люди не были такими злыми. Если бы полиция послушала его сестру. Если бы родители поверили собственной дочери, как верят слову Божьему. Если бы Маттео и его сестра родились в другом месте, где они хоть что-то значили. Если бы они были семейством Андерсон. Если бы Маттео был Лео, а сестра Маей. Если бы их мама была адвокатом, а папа – спортивным директором в хоккейном клубе.

Тогда бы и за сестру кто-нибудь поборолся.

31

Посудомоечные машины

Как-то раз весной во время тренировки на трибуне вдруг показался мужчина лет пятидесяти. Невысокий, тучный, с жидкими волосами, одетый в толстую водолазку и тонкую кожаную куртку, с массивной золотой цепью на шее. «Это еще что за таксист?» – пошутил кто-то из новых игроков, но, когда никто из старших не поддержал шутку, все быстро умолкли. Всю тренировку мужчина следил за Аматом, а потом молча ушел, но в следующий раз снова сидел на трибуне. Так повторялось каждую тренировку. В конце концов кто-то из новых игроков спросил: «Нет, ну серьезно? Что это за чувак?» Амат сделал вид, что не знает, остальные тоже. Но один из парней с Холма, убежденный в своем бессмертии, фыркнул: «Это Лев! Он из горцев, что живут возле Хеда! Не слышали об этих бродягах?» На льду парень особыми достижениями не отличался, заметил про себя Амат, зато в раздевалке таким было раздолье. Амат, конечно же, как и все, был в курсе слухов насчет Льва, но мама с детства учила его не отзываться дурно о ком попало, потому что тот может оказаться вовсе не кем попало.

Парень с Холма увлеченно рассказывал о том, что «горцы» получили свое название благодаря старой автомобильной свалке возле горы рядом с Хедом, где поселились около года назад. Никто толком не знал, откуда они взялись, сначала пришел Лев и пара других, но теперь там, по слухам, уже человек двадцать, живут они в вагончиках. Одни говорили, что горцы торгуют крадеными машинами, другие – что продают наркотики, но были слухи и похуже. Обстановка в раздевалке разрядилась, парни расслабили мышцы, особенно те, что управляют языком. Один из новых игроков повторил шутку про таксиста, и на этот раз многие засмеялись. Немного приободрившись, первый парень пошутил, что, когда горцы только прибрали свалку к рукам, у них начались проблемы с тем, как засунуть своих верблюдов под капот, – на этот раз смех был не таким дружным, но парень уже вошел в раж и продолжил: «Свалка у нас семейное предприятие, ведь все обезьяны друг другу родня!» Тут все разом замолкли и покосились на Амата, будто ждали, что он сорвется. Шутник покраснел как рак, так что Амату сразу стало ясно, какие шутки бывают в ходу, пока его нет в раздевалке, но еще красноречивее было молчание остальных. Притворившись, что ничего не слышал, Амат собрал вещи и вышел из раздевалки, уговаривая себя, что у него есть дела поважнее.

Лев приходил на все тренировки, он никогда ни с кем не разговаривал, только молча следил за Аматом. Шутки в раздевалке прекратились, по крайней мере в присутствии Амата, но в воздухе висела неловкость. Мужики, приходившие на каждую тренировку, пересели подальше, а игроки все чаще косились в сторону трибуны. Амату никто ничего не говорил, все ждали, что он как-то прокомментирует ситуацию, попросит прощения у команды за своего неудобного гостя, но он молчал. Может, он был сыт по горло их шутками, а может, ему надоело за все отвечать. Так продолжалось две недели, пока однажды вечером девчонка, у которой он брал таблетки, не помотала головой: «Сорри. Я больше не могу тебе продавать». Амат удивился: «Кто тебе такое сказал?» Та коротко ответила: «Лев». Амат спросил: «Ты что, у него их покупаешь?» Девчонка снова помотала головой, и Амат прошипел: «Тогда при чем тут он?» Она пожала плечами: «Какая разница? Думаешь, мне жить надоело? Если Лев сказал “нет”, значит, нет. Я с горцами ссориться не собираюсь. Сам с ним говори».

На следующий день после тренировки Амат, ко всеобщему удивлению, поднялся на трибуну и, глядя Льву прямо в глаза, взревел: «Тоже решил побыть моим папочкой?!! Как и все в этом городе?!!»

Лев, сидевший откинувшись на спинку стула, спокойно покачал головой, не отводя взгляда, поправил золотую цепь и молча позволил Амату слушать, как в ушах стучит кровь.

– Вовсе нет. Зачем тебе папочка? Ты принадлежишь самому себе, да? Зачем тебе папочка? – сказал он некоторое время спустя. После долгого молчания Амат спросил, на этот раз не так резко:

– Тогда что ты здесь делаешь?

Лев ответил:

– Хочу тебе помочь, да?

По интонации было непонятно, вопрос это или утверждение, поэтому Амат пробормотал:

– Все мужики в этом городе хотят мне помочь…

Лев улыбнулся во все лицо:

– Я похож на других мужиков? – Он сказал это на родном языке мамы Амата, хотя выглядел не так, как люди из той страны, откуда она родом.

– Откуда ты? – спросил Амат, стесняясь своего произношения, ведь на мамином языке он говорил только с мамой.

– Я из ниоткуда, я говорю на разных языках, тебе ведь тоже иногда так кажется, да? Что ты из ниоткуда? – улыбнулся Лев.

Вначале Амат чувствовал себя неуверенно. Лев предложил его подвезти, Амат долго колебался, но под конец согласился – скорее из любопытства.

– Ты больше не будешь пить эти сраные таблетки, да? – серьезно сказал Лев. – Если тебе больно, я принесу хорошее лекарство, да?

Амат кивнул.

Посмотрев ему в глаза, Лев спросил:

– Тебе больно?

Амат снова кивнул. Он впервые в этом признался. Больше Лев темы не касался, а стал задавать другие вопросы, только не про хоккей, как все остальные, а про Амата и его маму, о том, каково это – вырасти в Бьорнстаде. Поначалу Амат был немногословен, но вскоре его ответы превратились в длинные монологи. Он рассказал, что Хед и Бьорнстад ненавидят друг друга, и Лев ответил, что эта ненависть обращена только на тех, у кого есть деньги.

– Дело не в разнице между людьми в Хеде и Бьорнстаде. А в разнице между бедными и богатыми, мой друг. Я живу в Хеде, да? Но разве ты не больше похож на меня, чем на богача с Холма? В его глазах мы одинаковые, ты и я. Нищеброды. Прислуга. Такие люди, как он, требуют, чтобы ты был благодарным, да? Но за что ты должен благодарить? Думаешь, богачи стали бы о тебе беспокоиться, если бы ты плохо играл в хоккей? Они не такие, как мы, Амат. Мы никогда не станем частью их города.

Впервые за долгое время Амат чувствовал, что его понимают.

* * *

– Осторожно, дерево! – крикнул Петер, ткнув пальцем в сторону бревна, перегородившего полдороги.

Деревья валялись повсюду, проезжая часть напоминала гигантское поле для игры в микадо. Теему то и дело сбрасывал скорость и пару раз чуть не влетел в кювет. Телефон в его кармане снова завибрировал.

– Держи баранку, – сказал Теему и отпустил его, так что Петеру пришлось срочно метнуться к рулю.

Теему отвечал на сообщение, пока Петер маневрировал между бревнами и сучьями.

– Ты… не мог бы… Теему!! – наконец закричал Петер, и тот в последний момент затормозил, чуть не врезавшись в кусок забора и прикатившийся откуда-то огромный чан для бани.

Теему остановился, продолжая тыкать в телефон.

– Что-то народ нынче расписался, – пробормотал Петер.

– В ледовом дворце расписание изменили. Знаешь, с кем мы играем в первом раунде? С Хедом! – прошипел Теему.

– Ой, – только и сказал Петер.

– Слухи пошли, я должен… – продолжил Теему, тут же пожалев о своих словах.

– Какие слухи? – спросил Петер, хотя совсем не желал этого знать.

Теему покосился на него, словно взвешивая, что говорить, а что нет, затем, вздохнув, ответил:

– Муниципалы вчера встречались с твоим дружком. Фраком. Буря разрушила дворец в Хеде, их команда будет тренироваться у нас.

Петер долго молчал. Окна были закрыты, но ему казалось, он чувствует, как под тонкую одежду пробирается ветер с озера, раздувающий приспущенные флаги возле ледового дворца.

– Думаю, это временно, Теему, твои ребята не должны…

– Коммуна использует это, чтобы соединить клубы в один, сам знаешь! – перебил его Теему.

Петер кивнул, поколебался, вздрогнул.

– Они и раньше пытались соединить клубы, Теему. Я бывал на таких заседаниях. Но это никогда не…

– На этот раз все серьезно.

– С чего ты взял?

Теему нахмурился:

– Потому что теперь Бьорнстад разбогател. От слияния клубов выиграют такие, как Фрак.

– Может, это не так уж и плохо? Ресурсы коммуны будут направлены в одно русло, возможно, это… – В ту же секунду Петер пожалел, что сморозил откровенную глупость.

Теему сохранял ледяное спокойствие, от этого его слова прозвучали зловеще:

– Клуб принадлежит не Фраку, он принадлежит нам. Они смогут слить наш клуб с этими красными идиотами только через мой труп.

Петер кивнул, уставившись на свои колени, и ничего не ответил, поскольку знал, что это неправда. Слияние произойдет через другие трупы, те, что окажутся на пути. Именно это Теему имел в виду, когда говорил «клуб принадлежит нам», потому что ты либо принадлежишь к «нам», либо нет, Петер знал из опыта, что самое опасное место у них в лесу – между мужчинами и властью. Они ехали молча до самого дома. Петер поблагодарил Теему за подвоз, тот скупо кивнул, и Петер сказал, не глядя ему в глаза:

– Теему, я знаю, что мои слова ничего для тебя не значат, но между твоими ребятами и парнями из Хеда давно мир, разве нет? Твои ребята сделают все, что ты скажешь, и ты можешь… да, ты сейчас можешь быть инструментом для города, а можешь – оружием. От твоего выбора зависит многое.

Теему улыбнулся, блеснув зубами.

– Ты прямо как она.

– Спасибо, – тихо сказал Петер.

– Но ты ошибаешься. Никакого мира у нас не было. Только перемирие, – добавил Теему, почти извиняясь.

– И в чем разница?

– Любому перемирию наступает конец.

Он протянул руку, Петер пожал ее. И тут Теему сказал нечто крайне для него нехарактерное:

– Спасибо.

– Не за что, – пробормотал Петер.

– А вот и нет. Спасибо за все, что ты сделал сегодня, – сказал Теему, глядя на руль.

Он уехал, а Петер так и остался стоять, стыдясь удовольствия, которое доставили ему слова Теему. Когда много лет назад они с Мирой только переехали сюда из Канады, Петер пообещал ей, что со временем отношения в этом городе перестанут казаться такими сложными. Получилось наоборот. Все и вся с годами переплетается настолько плотно, что под конец и тебе не пошевелиться.

* * *

Как-то раз, когда Лев подвозил Амата с тренировки, он спросил, что купит Амат первым делом, когда станет профессиональным хоккеистом. «Куплю маме “мерседес” и дом», – ответил тот. Лев улыбнулся: «Она этого хочет?» Амат рассмеялся и покачал головой: «Нет, она хочет только посудомоечную машинку». Лев хохотал так, что живот ходил ходуном. «Я помогу тебе подписать контракт с НХЛ, обещаю, и ты сможешь купить маме то, что она заслужила. Она никогда больше не будет сама мыть посуду, да?»

Он протянул Амату небольшую упаковку с обезболивающими таблетками, которые отпускались по рецепту. Немного подумав, Амат отдал ему свой мобильник. Теперь на звонки агентов отвечал Лев.

В следующий раз по дороге домой Лев сказал: «Они говорят, хоккей – это контактный вид спорта, да? Они говорят, это потому, что на льду спорт жестокий. Неправда, этот спорт жестокий там, где нет льда! Согласен? Весь спорт – это полезные связи! Сколько игроков НХЛ выглядят так же, как ты, Амат? Ни один! Почему? Потому что так не выглядит ни один тренер. И ни один агент. Потому что богатые люди дают работу друг другу. Они держатся вместе, да? И поэтому побеждают. А таких, как мы, держат подальше от власти и денег». Амат кивнул. Лев продолжал приходить на все тренировки, а потом по дороге домой в Низину они всегда обсуждали одно и то же. Дни стали длиннее, солнце светило ярче, лето уже было не за горами. Однажды ночью Амат увидел с балкона, как группа людей вдали на пригорке разожгла костер. Наутро он узнал, что брат девчонки, торговавшей таблетками, который только что вышел из-под ареста, попал в драку в другом городе и его пырнули ножом. Он лежал в реанимации. На следующий день команда Бьорнстада играла на выездном матче, и в автобусе на задних сиденьях парни из команды, никогда не бывавшие в Низине, обсуждали происшествие. «Это из-за наркотиков», – сказал один. «Откуда ты знаешь?» – спросил другой. «Случайного человека ножом не пырнут. Прикинь, откуда он родом и какие там порядки…» Амат все слышал, но ничего не сказал.

Бубу, самый близкий друг Амата из всей команды, недавно ставший помощником Цаккель, наоборот, сидел впереди и ничего не слышал. Он не виноват, теперь он не знает, что происходит в раздевалке, он занят своей работой. Они с Аматом общались вне тренировок все реже и реже, не потому, что кто-то из них этого не хотел, просто у них больше не было ничего общего. Незадолго до матча Бубу спросил у Амата, все ли в порядке. В этот момент Амат мог бы сказать ему правду, но вместо этого ответил: «Да, все окей». Бубу улыбнулся: «Ладно. Мне показалось, ты злишься. Если что, говори. На тебя вся надежда, суперзвезда!» Он не хотел его обидеть. Но у Амата внутри все кипело.

За минуту до окончания матча была ничья, судья назначил вбрасывание в зоне нападения «Бьорнстада», Цаккель взяла таймаут и собрала команду у скамьи запасных. Все ждали от тренера объяснения тактики, но она лишь посмотрела на Амата и спросила: «Что думаешь?»

Ему бы понять, что Цаккель решила его проверить, но он был слишком усталым и злым. «Что я думаю? О тактике? Дайте мне шайбу и уйдите с дороги, вот и вся тактика!»

Амат повернулся спиной, прежде чем кто-либо успел ему ответить. Ему дали шайбу, он забил гол, но никто не обрадовался. Даже Бубу.

Цаккель собрала команду после матча, но Амата с ними не было, он поднялся на трибуну ко Льву и уехал домой вместе с ним на машине, а не с командой на автобусе. Вот что получается, если ты выиграл матч, но проиграл раздевалку.

* * *

Наконец поезд остановился, Мая встала и помогла старику снять с полки сумку. Он убрал в портфель годовые отчеты, надел коричневую шляпу, взял зонтик и учтиво поклонился. Засмеявшись, Мая поклонилась в ответ. Они расстались на перроне, и Мая тут же о нем забыла, старик, напротив, думал о ней все больше.

На перроне стояла женщина немного за тридцать, в толстой куртке и надвинутой на лоб шапке, что сразу выдавало в ней человека приезжего. Дождавшись, пока Мая исчезнет из поля зрения, старик и женщина обнялись.

– Здравствуй, папа, – сказала она.

– Добрый день, госпожа главный редактор, – ответил он поклонившись.

Сквозь иронию в его голосе пробивалась гордость. В детстве дочь всегда повторяла, что хочет заниматься журналистикой, как папа, а тот ворчал, что не для того он всю жизнь убивался, чтобы его дочь зарабатывала на жизнь таким нецивилизованным способом. Но в глубине души, конечно же, был рад, что она пошла по его стопам, а не выбрала профессию матери.

– Как доехал?

– Почему ты так беспокоишься?

Он скучал по этой морщинке на ее лбу.

– А то ты не знаешь, папа! Ты говорил с девочкой? С Маей?

– Всю дорогу, – буркнул он с довольным видом.

Дочь глубоко вздохнула – две минуты в обществе папы, и мигрень обеспечена.

– Ты не сказал, что ты журналист? Не сказал, зачем сюда едешь?

– Это бы испортило дело, – фыркнул он.

– Это неэтично, папа, ты подрываешь авторитет всей…

Старик протестующе замахал зонтиком и двинулся вдоль перрона.

– Неэтично? Чушь! Она дочь Петера Андерсона. Знаешь, что она мне сказала? «Папа ни разу в жизни не нарушил ни одного правила». Блестящая подводка к расследованию! Помнишь, чему я тебя учил? Сколько мыслей человек может удерживать в голове зараз?

– Хватит, папа… – простонала она, но засмеялась.

– Так сколько?

– Одну. Человек может удерживать в голове только одну мысль.

Старик кивнул с таким энтузиазмом, что шляпа чуть не упала с головы. Дочь засмеялась – это так похоже на папу; всегда находилась какая-нибудь идиотская деталь, отличавшая его от других. Пока она была маленькой, он носил бабочку, когда другие были в галстуках, пользовался карманными часами, а не наручными, всегда шел против течения. Старик вперился в нее взглядом:

– Именно. «Бьорнстад-Хоккей» так долго и безнаказанно проворачивал свои грязные сделки лишь по одной причине – потому что такие люди, как Петер Андерсон, всегда остаются вне подозрений. Особенно после того, что случилось с его дочерью! Люди могут держать в голове только одну мысль, и сейчас «Бьорнстад-Хоккей» для них хороший, правильный, честный клуб. Клуб семьи Андерсон, открытый даже для игроков-геев, клуб, главной звездой которого стал мальчик из бедного района, чей талант открылся благодаря тому, что его мама работала уборщицей в ледовом дворце. Ты читала брошюру, которую мне прислала? «Вложись в “Бьорнстад-Хоккей”: не ошибешься!» – как тебе такое самодовольство?

Дочь терпеливо вздохнула:

– А теперь послушай меня, папа. Я очень благодарна тебе, что ты приехал. Правда. Мы с тобой преследуем одну цель, но мы должны действовать… сам знаешь… по правилам. Мой информатор в муниципалитете утверждает, что политики всерьез намерены слить клубы Бьорнстада и Хеда в один, и тогда у Бьорнстада появится шанс начать бухгалтерию с чистого листа и уничтожить любые свидетельства коррупции и хищений, но мы, папа, должны действовать по правилам. Мне бы не хотелось… переходить на личности.

Старик всплеснул руками так, что живот под клетчатой рубашкой заходил ходуном. Похоже, с их последней встречи он поправился килограммов на десять. Борода поседела, никотиновый кашель усилился.

– Что значит «не переходить на личности»? «Бьорнстад-Хоккей» использует свой имидж политкорректного клуба как прикрытие. Твои репортеры боятся даже нос туда сунуть!

Глаза у нее почернели, и он очередной раз удивился, как быстро меняется ее настроение.

– Папа, они хорошие журналисты. Просто ты здесь не живешь. Ты не знаешь, каково это. Мы разоблачаем не просто хоккейный клуб, а всю местную экономическую систему. То, чем люди живут.

Он послушно опустил голову, кивнул:

– Хорошо, хорошо, прости, ты права.

– Надо быть осторожнее. Если мы всерьез начнем копать под Петера Андерсона… Ты должен понять, что в этих краях он не абы кто. У него есть могущественные друзья. Из… преступного мира.

Отец замахал зонтиком.

– Ты же понимаешь, что я приехал сюда не для того, чтобы всех бояться? Если мы хотим сделать скандальное расследование, нужна хорошая история! А знаешь ли ты, какая история самая лучшая? Петер Андерсон!

– Угу, не хватало мне твоих поучений… – ухмыльнулась она.

Старик не дал ей договорить:

– Кончай ерничать! Ты позвонила мне не потому, что я твой отец, а потому, что хотела разрушить жизнь этим гадам, а лучше меня этого не сделает никто!

Он был так доволен последней фразой, что даже перестал опираться на зонтик и чуть не повалился. Дочь подхватила его в последний момент. Еще раз отметила, как он постарел. Прошептала:

– Чего ты хочешь? Нажить врагов?

Старик почесал бороду.

– По мне заметно?

В своей газете он был настоящей звездой, подкарауливал знаменитостей и политиков, богатые и влиятельные люди приходили в ужас, узнав, что он под них копает. Но с тех пор прошло много времени, трудные задания все чаще стали давать молодым дарованиям, из журналиста он стал талисманом. А ему не хватало борьбы, последней, решающей.

– Будет чертовски сложно, папа.

– Только так понимаешь, что игра стоит свеч, малышка.

Она терпеть не могла, когда он так ее называл, но как же ей этого не хватало.

32

Ненависть

Йонни сдержал обещание и пришел к ужину, правда, Ханна с детьми сделали вид, что ужин у них обычно в половине одиннадцатого. Все видели, что ему стыдно, и старались не усугублять этого, ведь по нему было заметно, что он работал в лесу до полного изнеможения. Дорога между двумя городками до сих пор была завалена упавшими стволами и мусором, но ее уже расчистили настолько, чтобы больничный персонал из Бьорнстада мог добираться на работу в Хед. Встав на цыпочки, Ханна поцеловала мужа в затылок.

– Ты забрал машину? – спросила она, и он побелел от ужаса.

– Я… черт… Завтра! Попрошу одного из парней подбросить меня завтра утром, а потом вернусь и отвезу детей на тренировку!

У нее не было сил на ссору.

– Хорошо, хорошо, отложим на завтра. Пойду запущу стирку и вернусь… – сказала Ханна, чувствуя, как дергается глаз.

Но Тесс, старший ребенок в семье и лучшая старшая сестра в мире, подошла и, обняв Ханну, сказала:

– Мам, кончай выдумывать. Иди и прими горячую ванну. Я запущу стирку, а папа приготовит еду.

Тесс уже убрала в доме, пока мама помогала сделать домашнее задание ее братьям. Иногда ни с того ни с сего Ханна начинала плакать, думая о том, какую ответственность они взвалили на плечи семнадцатилетней девочки. Она расплачивается за то, что такая дисциплинированная, – чем больше успеваешь, тем больше тебе приходится делать, такова участь хорошей девочки.

– Спасибо, милая, но я… – начала было Ханна.

– Предложение истекает через пять, четыре, три, два…

Мама засмеялась и поцеловала ее в макушку:

– Ладно, ладно, спасибо! Я приму душ!

Йонни стоял у плиты и жарил шницели – мальчики их обожали. Семилетний Тюре прыгал от счастья, что можно так поздно не спать. Тесс накрыла на стол и села в торце – не потому, что придавала этому значение, а чтобы Тобиас и Тед не убили друг друга, если им подвернется шанс побороться за хорошее место. Тобиасу было пятнадцать, а Теду тринадцать, и он уже сравнялся со старшим братом ростом и силой. Теду лучше давался хоккей, но в семье старались этого не замечать, чтобы не расстраивать Тобиаса. Дело было не в генетике и не в талантах, просто Тобиас относился к хоккею спокойно, его интересовали и другие вещи: девчонки, вечеринки, компьютерные игры. Тед жил одним хоккеем. В те дни, когда у него не было тренировок, он часы напролет лупил шайбой в стены подвала либо тренировался на площадке у въезда в гараж. Тобиаса иногда приходилось выталкивать на тренировки, а Теда невозможно было оттуда вытащить. Как только озеро покрывалось льдом, он каждое утро сгребал с него снег, чтобы успеть до школы поиграть в хоккей с другими мальчишками.

– Пап, дорогу расчистили? Завтра будет тренировка? – спросил он с блеском в глазах.

– Да, теперь все в порядке, – кивнул папа, усталый и довольный.

– Мы что, правда будем тренироваться в этом чертовом Бьорнстаде? – спросил Тобиас.

Тесс тут же ответила:

– Ты тупой? Наш дворец видел? Там крыша полностью обвалилась!

Йонни бросил на дочь благодарный взгляд – она все чаще приходила на помощь и выполняла роль справедливого взрослого.

– Пожалуйста, не называй брата тупым, – прошептал он.

– Прости. Тоббе, ты у нас светлая голова! – поправилась она.

– Это еще что такое? – подозрительно спросил Тобиас.

Папа смеялся до тех пор, пока Тюре вдруг не воскликнул:

– Мы будем тренироваться в Бьорнстаде, потому что наш дворец – полное дерьмо!

Тесс одернула его, а Тюре удивленно настаивал на своем:

– Папа сам так сказал!

Йонни потер кончиками пальцев задергавшийся лоб.

– Я… не это имел в виду, парень. Просто был слегка зол, когда говорил по телефону.

Мягко сказано, подумали дети, а Тед неожиданно повысил голос:

– Наш дворец и правда дерьмо. В Бьорнстаде в сто раз лучше. Ты в курсе, что у них есть хоккей для дошкольников? И гораздо больше времени для тренировок.

Йонни ожесточенно переворачивал шницели на сковородке, так что кипящее масло брызгало ему на руки, но он не чувствовал боли. Все, что нужно Теду, – время для тренировок. С каждым годом его команде приходилось все чаще сражаться за это время с другими командами, фигуристами и сеансами массового катания, которые коммуна норовила втиснуть в расписание каждые выходные. Что же будет теперь?

– Хоть бы кто-нибудь взорвал этот чертов Бьорнстад, – пробормотал Тобиас.

Поскольку он был двумя годами старше Теда, то уже встречал бьорнстадских парней на вечеринках и испробовал их кулаки.

– ТОББЕ!!! – рявкнула Тесс, снова придя на помощь.

– А что? В Бьорнстаде нас ненавидят. А мы ненавидим их. Зачем врать?

– Хватит, Тоббе, никого мы не ненавидим, – покривил душой отец.

– Ты сам так сказал, пап!

– Ну, разве что… только в хоккее… во время игры… – попытался выкрутиться Йонни.

– Так мы и играем в хоккей!

На это Йонни возразить было нечего. Прав чертенок.

– Как думаешь, завтра мы увидим, как тренируется основная команда? – вдруг с надеждой спросил Тед.

– Не знаю, будет ли там основная команда Хеда… – не понял его Йонни.

– Он имеет в виду команду Бьорнстада, – осторожно пояснила Тесс. – Хочет увидеть Амата.

– Амата? Он играет не в том клубе! – выпалил Йонни.

– Он будет играть в НХЛ!!! – воскликнул Тед с упрямством, на которое способен только тринадцатилетний подросток.

Йонни бы следовало промолчать, но он, горячо пожалев о том, что Ханна моется в душе, а не сидит рядом и не пихает его ногой под столом, высказал вслух все, что вертелось на языке:

– Амат? В НХЛ? Да его даже не задрафтовали! А разговоров-то было, всю весну талдычили, что их Амат будет лучшим игроком в мире! И что в итоге? А ничего! Вернулся домой, и теперь у него, видите ли, «травма». Может, его немножко переоценивают, как и весь Бьорнстад?

Йонни возненавидел себя еще до того, как закончил свою тираду. Ханна говорила, что иногда хоккей будит в нем худшие качества, но это была неправда. Худшие качества в нем будил только «Бьорнстад-Хоккей». Тобиас язвительно засмеялся:

– Да этот Амат, черт побери, худший игрок!

– Он будет играть в НХЛ! Игроки Хеда в подметки ему не годятся! – упрямо проворчал Тед.

– Да ты прямо души в нем не чаешь, – ухмыльнулся Тобиас, и в ту же секунду вспыхнула драка, несмотря на то, что их разделял весь стол. Тесс пыталась разнять их, Тюре подначивал.

Йонни оставил сковороду и кинулся к дерущимся. Ханна слышала весь разговор из душа на верхнем этаже и подумала, что при всем этом Йонни считает чувствительной ее, а не себя. Да уж.

Снизу донесся отцовский вопль:

– ХВАТИТ!!! Я тут еду готовлю, а вы… ТОББЕ!!! Сейчас же прекрати и попроси у брата прощения! Если еще раз подеретесь, Тоббе, про компьютер можешь забыть. А ты, Тед, завтра останешься без тренировки!

Это сработало мгновенно, мальчики успокоились, особенно Тед. Тесс снова закатила глаза. Йонни уже подумывал о том, не отпустить ли хорошую шутку, чтобы развеселить Тюре, единственного человека в семье, который все еще ценил его юмор, но не успел, – телефон Тесс завибрировал, пришло сообщение. Потом еще одно. Вскоре зажужжал телефон у Тобиаса. И наконец, у Теда. Заглянув в телефон через плечо Тесс, Йонни увидел картинку, которую пересылала друг другу вся школа. Знак с названием Бьорнстада на лесной дороге со стороны Хеда обмотали зелеными шарфами, а снизу повесили большой кусок листового железа, на котором из баллончика вывели: «НАШ ДВОРЕЦ – ТОЛЬКО НАШ!!! ВАЛИТЕ ОТСЮДА, ХЕДСКИЕ ШЛЮХИ!!!»

Завтра по этой дороге поедут все детские и молодежные команды Хеда, самые юные игроки – ровесники Тюре, и всех их будет встречать эта надпись. Тесс стерла картинку. Йонни ничего не сказал, но ему очень хотелось позвонить одному из журналистов местной газеты, который нахваливал распрекрасный «Бьорнстад-Хоккей» и его расчудесную «новую систему ценностей», и спросить, это ли он имел в виду. Они продолжили есть в молчании, наконец Тесс многозначительным жестом попросила Тобиаса отложить телефон, тот послушался, но не упустил случая высказаться:

– Ну что, теперь вы мне верите? Разве я был не прав? Они нас ненавидят!

На этот раз никто с ним не спорил.

33

Вернувшиеся

“Людей обмануть легко. Они так любят верить в разные глупости, что, если поднапрячься, их можно заставить поверить в любую ерунду”.

Так говорила Адри Ович своему младшему брату много лет назад, после того как их отец взял ружье и отправился в лес, а дети постарше с их улицы пустили слухи о том, почему он так сделал. Слухи, разумеется, были один хуже другого, начиная с того, что Алан Ович задолжал круглую сумму мафии, и заканчивая тем, что он был военным преступником и скрывался, а его нашли и убили. «Люди не стоят ничего. Не слушай их. Дай в морду, если надо, только не слушай», – вразумляла Адри младшего брата, и тот делал, как она говорила, и весьма преуспел.

Люди действительно ничего не стоят, Адри до сих пор так считает, поэтому предпочитает общество животных. И живет в лесу, а не в городе, чем очень довольна, но только не после бури. Разбирать завалы ей помогали сестры – Габи и Катя, – но пока дело едва сдвинулось с мертвой точки. Они починили забор вокруг питомника и убрали сучья, загромоздившие двор, но сарай, переоборудованный для занятий боевыми искусствами, здорово пострадал, его починка потребует много времени. Иногда электричество по-прежнему отключалось, а все дороги вокруг были непроезжими. Но Адри не жаловалась, она не забывала, что ей, несмотря ни на что, повезло больше, чем многим другим. Охотники, покупавшие у нее собак, – а это без малого все охотники Бьорнстада и Хеда, – знали здесь каждое дерево. Поэтому заранее сказали ей, какие из них надо спилить. Это спасло от гибели дом, ее и собак.

Собаки залаяли. Они, конечно, лаяли постоянно, но на этот раз Адри замерла на полпути и прислушалась. Она все поняла еще до того, как его увидела. Когда проводишь всю жизнь бок о бок с собаками, начинаешь различать нюансы их лая; Адри всегда знала, лают они на зверя или на человека, для того, чтобы обозначить свою территорию, или чтобы защититься, или просто от страха. Чаще лаяли молодые, желавшие заявить о себе, но сейчас залаяли старшие, которые были не на продажу, они жили тут со щенячьего возраста. Это был радостный лай.

«Людей обмануть легко», – подумала Адри, сорвавшись с места. Вдалеке на гравийной дороге она увидела фигуру на велосипеде, и еще до того, как проступил силуэт, узнала Беньи по тому, как заходились счастливым, упоенным лаем собаки, как нетерпеливо скребли лапами забор. Чего только не было сказано за эти два года о ее младшем брате – людей обмануть легко: мол, все разочарованы в Беньи, потому что он не смог себя отстоять, предал хоккей и уехал, потому что был слабаком. А теперь он якобы наркоман и пьяница и грош ему цена. Но собак не обманешь.

Они чувствуют все лучшее, что в тебе есть.

* * *

Мая не задумывалась о том, как будет добираться с конечной станции домой в Бьорнстад. Пару секунд она стояла на перроне с растерянным видом, жалея, что не попросила Ану ее подбросить, но вдруг кто-то окликнул ее:

– Какие люди! Тебя подбросить, Мая?

Это был их сосед, высунувшийся из окна машины, и Мая сразу вспомнила, что здесь всегда найдется тот, кто подбросит. Неважно, где ты, все как-нибудь да решится, кто-то непременно поможет. Мая не ожидала, что ей будет этого не хватать.

Всю дорогу она вежливо беседовала с соседом, но чем ближе к Бьорнстаду они подъезжали, тем длиннее были паузы в их разговоре. Когда они ехали через Хед, у нее перехватило дыхание.

– С ума сойти. Как после войны… – кивнул сосед.

Мая не раз просыпалась наутро после бури, но такого еще не видела. Можно ли будет это восстановить и во сколько это обойдется?

* * *

Беньи выехал на маленькую лесную тропинку; с тех пор как сестры видели его в последний раз, он стал на два года старше и здорово похудел. Кожа покрылась загаром, а длинные волосы поблекли на солнце, но ухмылка не изменилась. Адри выронила все, что было в руках, побежала и, стащив брата с велосипеда, стала целовать в макушку и приговаривать, что он маленький безмозглый придурок и что она его обожает.

– Как ты сюда добрался? Почему не позвонил? Где взял велосипед? – Она хотела знать все сразу.

Беньи пожал плечами, так что было непонятно, на какой вопрос он ответил таким образом. Собаки, толкаясь, выбежали из загона и бросились ему в объятья, за ними поспешили Габи и Катя. Когда мама, услышав шум, спустилась и вышла из дома, она чуть не упала, но в следующую секунду устроила сыну взбучку на родном языке, поскольку в шведском не хватало прилагательных, чтобы передать все проклятья и гнев, которые он заслужил, пока два года шлялся где попало, как последний бродяга, и так редко давал о себе знать своей мамочке. Затем она обняла его так, что захрустел позвоночник, и прошептала, что все это время умирала, не слыша стук его сердца, не дышала, чтобы задержать в легких его дыхание. Беньи улыбнулся, будто его не было каких-нибудь два часа, и прошептал, что обожает ее, а после этого сестры задали ему трепку, за то что он так исхудал, ведь умри он от голода, им пришлось бы вечно слушать мамины причитания, и они бы не вынесли, так почему же он думает только о себе, чертов засранец?! Сестры поплакали, уткнувшись в его волосы, а потом все принялись за еду.

* * *

Сосед высадил Маю возле дома, и она так горячо благодарила его, что тот ответил: «Было бы за что, кончай со своими столичными штучками». Хорошо хоть, не предложила заплатить за бензин, иначе бы схлопотала по шее, улыбаясь, думала Мая. Прежде чем войти в дом своего детства, она убрала с грядки ветки и другой мусор. Дверь, как обычно, была не заперта. Раньше ей казалось это совершенно естественным, а теперь – эксцентричным и возможным только в Бьорнстаде.

В доме ничего не изменилось. Та же мебель, те же обои, та же привычная жизнь. Словно родители думали, что могут обмануть время, отказываясь его признавать. Остановившись на лестнице, Мая поглубже вдохнула родной запах, потрогала висевшие на стене фотографии, на которых она была изображена вместе с братьями. Старший – Исак. Родители, которые потеряли ребенка, больше не доверяют этому миру. Однажды Мая слышала, как папа говорил кому-то по телефону – кому именно, Мая не поняла, – что иногда ему кажется, будто на его долю выпало так много хорошего, что Бог, или кто там этим распоряжается, решил уравновесить чаши весов и забрал у них Исака. Петеру Андерсону досталась любящая жена, трое прекрасных детей, карьера игрока в НХЛ, а потом и должность спортивного директора в клубе, где он вырос, нельзя же все отдавать в одни руки, вот как он объяснял случившееся. Мая тогда подумала, что к такому выводу мог прийти только конченый эгоист, зацикленный на себе. Как будто дети бывают счастливыми или несчастными лишь потому, что их родители оказались на положительном или отрицательном полюсе космических закономерностей. Кто знает, возможно, тому, у кого есть дети, виднее, думала Мая, возможно, став родителем, ты навсегда утрачиваешь здравый смысл.

Остановившись на лестнице, она глубоко вздохнула. Иногда воспоминания били электрическим током, иногда она с криком просыпалась по ночам, но всякий раз, приезжая домой, ей все лучше удавалось не думать о Кевине. Всякий раз она вырастала еще на один миллиметр и ее панцирь становился прочнее и толще. Разговаривая по телефону с родителями, она слышала, что для них, напротив, все осталось по-прежнему. Они застряли в моменте и продолжали считать себя виноватыми. Когда после того насилия папа в больнице спросил, что он может для нее сделать, она сквозь отчаяние прошептала: «Люби меня». И папа отдал ей всю любовь, на которую был способен. Как и вся семья. Иногда ей казалось, что она утянула их за собой в черную прорубь, но когда вынырнула на поверхность, они так и остались на дне. Умом она понимала, что это не так, но это было совершенно неважно. Чувство вины всегда сильнее, чем логика.

Мая поднялась по лестнице бесшумно – только они с Лео умели ступать по ней так, что она не скрипела. Вошла в родительскую спальню. Папа стоял перед зеркалом и тренировался завязывать галстук, но пальцы не слушались и лицо покраснело от скорби.

– Папа, привет.

Его любимое слово. «Папа». Он даже не обернулся, потому что не поверил своим глазам. Пришлось повторить, уже громче. Увидев ее в зеркале, он растерянно заморгал.

– Дочка… Милая моя!!! Что… Что ты тут делаешь?

– Я приехала на похороны Рамоны.

– Но… как ты сюда добралась?

– На поезде. А дальше меня подбросили. На дорогах ужас что творится, представляю, каково здесь было во время бури. Как ты, пап?

Слова сыпались из нее без остановки, а Петер никак не мог поверить в то, что она здесь.

– А как же… школа? – выдавил он из себя, когда обнимал ее, – папа есть папа, что с него возьмешь.

– Школа подождет, – улыбнулась она.

– Но как… как ты узнала, что похороны будут в эти выходные?

Мая снисходительно улыбнулась его наивности.

– На следующей неделе начнется охота на лосей. Потом сезон хоккея. Когда еще ее хоронить?

Петер почесал голову.

– Дочка, ты могла бы не приезжать ради Рамоны, она бы…

– Я приехала ради тебя, папа, – прошептала Мая.

Казалось, что папа вот-вот рухнет на пол и рассыплется, словно куча пыли.

– Спасибо.

– Как я могу помочь, папа?

Попытавшись улыбнуться, Петер пожал плечами, так медленно и беспомощно, словно это были двери сарая, криво висевшие на ржавых петлях. Когда они снова обнялись, она была взрослой, а он маленьким.

– Люби меня, Огрызочек.

– Я всегда тебя люблю, пап.

Послышалось, как внизу отпирают входную дверь. Домой пришла Мира и, переступив через порог, замерла на одно дыхание, увидев возле входа ботинки дочери, – мамино сердце запрыгало, пытаясь вырваться из груди. Услышав топот и крик, Мая слегка улыбнулась, отпустила папу и предусмотрительно встала спиной к кровати, чтобы, когда мама поднимется по лестнице, ворвется в спальню и бросится на шею своей малютке, она хотя бы могла приземлиться на мягкое.

* * *

Ночью, пока никто, кроме его семьи, не знал, что он вернулся, Беньи прокрался на улицу, сел на велосипед и поехал в ледовый дворец. Вдоль дороги валялись деревья, парковку занесло мусором, но дворец был целым и невредимым. Словно Бог не скрывал, на чьей он стороне. Разбив окно в туалете на заднем дворе, Беньи пролез внутрь и стал бродить по дворцу, жестоко обуреваемый детскими воспоминаниями. Сколько часов он здесь провел? Будет ли он когда-нибудь еще так счастлив? Нет ничего лучше, чем скользить по льду бок о бок со своим лучшим другом и играть против всего мира. Будет ли в его жизни что-то подобное?

Он нащупал в темноте рубильники от ламп, освещавших арену, и включил нижние, чтобы вахтер не увидел свет из своего дома и не поднял переполох. В дальнем углу на складе Беньи нашел старые коньки своего размера, зашнуровал их так, что ноги онемели, и вышел на свет. Он в точности помнил, сколько шагов нужно сделать по коридору до того, как ступишь на лед, – из всех моментов этот был самым любимым, несмотря на тысячи матчей и миллион тренировок; легким и диафрагме всякий раз казалось, будто он делает шаг в пропасть. В это мгновенье остальной мир исчезал, коньки взрезали лед и мчались туда, где все свое детство он был свободным как птица. Только здесь. Ледовый дворец был единственным местом во всем мире, где он точно знал, кто он и чего от него ждут. Здесь он не чувствовал ни растерянности, ни страха.

Беньи рассекал лед, делая круг все больше и больше. Остановившись возле штрафной скамьи, он ностальгически постучал по стеклу. Как просто все было, когда он маленьким мальчиком впервые переступил порог ледового дворца, спорт был волшебным языком, а он – одним из тех избранных, которые его понимали. Он обожал ритм движущихся тел, удары, дыхание, звон коньков, режущих лед, азартные крики болельщиков, когда игра принимала неожиданный поворот. Неистовый стук клюшек, гул в ушах, когда они проносились друг перед другом – неудержимые, неразлучные, бессмертные. Он не знал, куда все пропало, когда окончательно потерял себя, но без Кевина так уже никогда не будет. Беньи не мог простить себя за то, что для него ничего не изменилось.

Два года назад он положил в сумку шайбу и ехал до тех пор, пока не очутился там, где люди в баре, увидав шайбу, не могли понять, что это за штука. Никаких туристов там не было. Он уехал из города, где внутри всегда был не таким, как все, и оказался там, где был не таким снаружи. На что он надеялся? Ни на что. Разве что пусть в голове наконец станет пусто. А в груди тихо. В каком-то смысле ему это удалось: посмотрев на огромного разъяренного медведя в центре арены, он прислушался к себе, но ничего не почувствовал. Ни тоски, ни ненависти, ни причастности, ни изгойства. Только усталость. Невероятную усталость.

Сняв коньки, Беньи вернул их обратно на склад, погасил свет и выбрался на улицу через то же окно. Он медленно двинулся вдоль парковки, прочь от города, в лес. Земля была в ямах и рытвинах. Велосипед – чужой, как и всё вокруг, – Беньи поставил возле ледового дворца. И к тому времени, когда ветер сменил направление и подул от города, устроился высоко на дереве, где любил сидеть в детстве.

* * *

Весь день Маттео искал свой велосипед в тех местах, где бросил во время бури, когда с него слетела цепь. Но нашел только наутро, там, куда ветер никак не смог бы его дотащить: велосипед аккуратно прислонили к стене ледового дворца. Тот, кто его нашел, починил цепь и оставил его на видном месте, не испытывая ни малейших угрызений совести. Маттео не удивился, найдя велосипед здесь, возле ледового дворца. Хоккеисты с детства знают, что все кругом принадлежит им. Все принадлежат им.

* * *

Той ночью в Бьорнстад и Хед пришел первый мороз. Это сражало наповал так, что не умещалось в слова; и если бы вы спросили любого, кто отсюда уехал, чего ему больше всего не хватает, он, скорее всего, ответил бы: робкого предчувствия зимы, тоски по ушедшему лету, по осени, которая в этих краях проносится незаметно. Птицы чирикают неуверенно, озеро замерзает, и вот уже мы видим впереди собственное дыхание, а позади – оставленные нами следы. Воздух становится свежее и чище, по утрам слышится треск, снег еще неглубокий, но с могильных камней уже приходится сметать тонкую порошу, чтобы увидеть высеченные на них имена. Вскоре на одном из них появится имя «Рамона», фамилия не понадобится, все и так знают, о ком идет речь. Немного поодаль, в дальнем, всеми забытом углу, расположено другое надгробие, с надписью «Алан Ович» – его мало кто помнит. Иногда посетители неделями не балуют его своими визитами, но сегодня, когда взойдет солнце, у могилы будет сидеть с сигаретой его сын.

Сказки о сыновьях и отцах везде и всегда одинаковы. Мы любим, ненавидим, тоскуем, вытесняем, но всегда накладываем друг на друга свой отпечаток. Мы пытаемся вести себя как мужчины, но не знаем, что для этого требуется. Сказки о нас ничем не отличаются от любых других, которые рассказывают во всем мире; мы думаем, будто сами решаем, каким будет сюжет, но на самом деле это случается крайне редко. Сказки приводят нас туда, куда им заблагорассудится. У одних будет счастливый конец, у других – тот, которого мы больше всего боялись.

34

Соперники

“Хоккей – это скорость”. «Не опускай головы». «Наглость сама себя наказывает». Штампы есть штампы, но порой в них заключена правда. Эта игра постоянно изобретает все более изощренные способы поставить на место тех, кто чересчур уверен в себе, но мы почему-то всякий раз забываем, что любая победа – всего лишь начало обратного отсчета до очередного поражения.

Сезон приближался к концу, Бьорнстад лидировал всю серию игр, но Лев видел, что у Амата сильно распухло запястье, с каждым днем ему становилось все хуже. «Тебе не надо больше играть», – сказал он. «Я должен, нам осталось выиграть последние матчи!» – ответил Амат. Положив руку ему на плечо, Лев с серьезным видом спросил: «Если ты повредишь запястье еще сильнее и тебя не возьмут на драфт в НХЛ, кто купит маме посудомоечную машину?» На это Амату сказать было нечего. На последней тренировке парень, отпускавший в раздевалке шутки про Льва, в обход правил неуклюже задел клюшкой его больную руку. Возможно, не умышленно – Амат пронесся у него перед носом, как всегда, на бешеной скорости, и парень сорвался, устав от постоянного унижения. Амат набросился на него, началась ужасная драка, и если бы Бубу не вклинился между ними своим мощным торсом, ни тот ни другой не отделался бы синяками и уязвленным самолюбием. «Ты чего так взъелся? Чего он тебе сделал?» – осторожно спросил Бубу по дороге в раздевалку, и поскольку Амат не знал, что ответить, то ляпнул худшее, что пришло в голову: «По-твоему, это игра? Думаешь, без меня эта убогая команда хоть чего-нибудь стоит? Эта шваль не имеет права ко мне прикасаться! Я буду играть в НХЛ, а он? Работать грузчиком в супермаркете? Вкалывать на фабрике? А может, станет жалким… паршивым…»

К счастью, он удержался и не выкрикнул «паршивым автомехаником», потому что автомехаником был отец Бубу, а сам Бубу мог бы им стать. Амату следовало попросить прощения в ту же секунду, но он был слишком зол, а минуту спустя было уже поздно. Бубу развернулся и понуро побрел прочь, а Амат вдребезги разбил свою клюшку. Никто из команды даже не посмотрел в его сторону, когда он сгреб свои вещи и выбежал из ледового дворца.

В следующем матче он не участвовал. Цаккель сказала команде, что он «получил травму». Насколько серьезную и как долго его не будет, она не уточнила. Два следующих матча Амат сидел на трибуне, а потом и вовсе перестал приходить. Пошли слухи, что никакой травмы у него нет, просто бережет себя накануне драфта в НХЛ и решил наплевать на клуб, который его вырастил.

«Может, мне поехать к ним и показать запястье?» – спросил Амат Льва со слезами в голосе, когда они садились в машину. Бьорнстад как раз проиграл свой последний матч, так и не попав в высший дивизион, о котором все так мечтали. Без Амата они бы никогда не поднялись и на нынешнюю позицию, но, несмотря на это, теперь все его винили. «Какая разница? Им всегда будет мало. Это их игра и их правила, ты никогда не станешь одним из них. Такие, как мы, должны иметь свои правила, да?» – ответил Лев.

Амат не пошел на последние тренировки и не участвовал в ужине в честь закрытия сезона. Бубу несколько раз звонил, чтобы узнать, почему его нет, но Амат не отвечал, он знал, что Бубу хочет услышать его извинения, но больше не считал, что кому-то что-то должен. Хватит с него извинений и благодарностей. Он тренировался один в лесу и почти не выходил из квартиры, разговаривал по телефону только со Львом, и все, что тот говорил, казалось ему истиной: «Положись на меня, Амат, им на тебя наплевать. Если ты снова получишь травму и больше не сможешь играть в хоккей, они о тебе позаботятся, да? Будут помогать маме платить за квартиру, да? Ни за что! Они хотят, чтобы ты стал их рабом. Вот увидишь! Богачи скажут, чтобы ты не участвовал в драфте. Будут убеждать тебя, что ты ничего не стоишь, чтобы иметь над тобой власть, а ты останешься здесь и будешь играть в их маленьком сраном клубе! Они не хотят, чтобы ты стал профи, ведь тогда ты докажешь, что они ошибались!»

В конце весны оказалось, что Лев был прав. Фатима открыла дверь и увидела на пороге Петера Андерсона. Прежний спортивный директор выглядел таким жалким, когда, осторожно выбирая слова, произнес: «Не хочу вмешиваться, Амат, но…» Амат тотчас его перебил: «Вот и не надо!» Петер покосился на Фатиму, но та не осадила сына, – может, она знала, что это бесполезно, а может, думала, что он прав.

Глубоко вздохнув, Петер предпринял последнюю попытку: «Не знаю, что тебе наговорили. Что пообещал тебе этот… Лев, но… я звонил одному агенту, Амат. Мне кажется, тебе надо с ним потолковать. Еще я звонил скауту одного из клубов НХЛ, это старый хоккеист, мы когда-то вместе играли, он давно этим занимается, Амат, и… я не хочу тебя обидеть… но он сказал, что ты окажешься в хвосте. В шестом или седьмом раунде. Возможно, сто восьмидесятым номером или как-то так».

Амат фыркнул: «Спасибо, что верите в меня!» Петер очень расстроился. «Я просто хотел сказать, что… те, кого оставили на потом, часто не доходят до интервью. Просто не хочу, чтобы ты ехал в такую даль и вернулся ни с чем. Может быть, тебе лучше остаться, подлечить травму и потренироваться здесь? Они пригласят тебя на драфт в следующий раз, если ты будешь хорошо играть, а пока понаблюдаешь за тем, как проходит драфт, в интернете, я верю, что ты…»

Глаза у Амата почернели. «Разница между этими агентами и Львом в том, что он верит в меня настолько, чтобы купить билет на самолет и оплатить гостиницу!» Петер растерянно поморгал и сдался. Но, уже повернувшись к выходу, передумал: «Хорошо, Амат. Ты взрослый мужчина. Поступай как знаешь. Но… можно дать тебе последний совет?» Амат пожал плечами. «Когда приедешь в гостиницу, иди в спортзал. А по утрам как следует завтракай. Скауты очень за этим следят. Кто набивает брюхо пончиками и газировкой, а кто относится к питанию ответственно. Если они видят, что вечером накануне драфта ты тренируешься, а не играешь за компьютером и не сидишь в баре, то понимают: ты готов на многое, чтобы стать лучшим».

Амат молча закрыл за Петером дверь. На следующее утро он проснулся от того, что к ним постучали, – на пороге стоял курьер, который привез посудомоечную машину с запиской: «Это не подарок! Скажи маме, что отдашь с первой зарплаты в НХЛ. Лев».

Мама, конечно же, стала причитать, что это слишком, ей всегда казалось, что она ничего не заслуживает, но все же она приняла подарок, потому что видела, как это важно для Амата. «Когда я вернусь, ты получишь дворец», – пообещал он, и мама поцеловала его в щеку и прошептала: «Вот еще. Обо мне не думай!» Но он был ее сыном и остановить его было нельзя.

Только в аэропорту Амат понял, что Лев не полетит с ним через Атлантику. «Таким, как я, не дают визы. Понимаешь, у меня криминальная внешность, а они любят заносить таких, как мы, в черный список, да? Не волнуйся, у меня там есть друг, да? Мы все устроим! У тебя будет интервью с лучшими командами. Думаешь, они бы назначили тебе интервью, если бы отодвинули тебя на шестой-седьмой раунд? Не слушай Петера! Он не хочет, чтобы ты стал круче его, потому что тогда тебе больше не надо будет его благодарить, он потеряет власть над тобой, да?»

В аэропорту Амата встретил друг Льва, нервный мужчина среднего возраста, державший в руках табличку, на которой было с ошибкой написано его имя. Амату пришлось заплатить за такси, а друг за всю поездку не отрывал взгляда от телефона и только возле ресепшена бросил: «До завтра!» Вечером Амат так нервничал, что чуть было не опустошил содержимое мини-бара, но под конец вместо этого отправился в спортзал. Он поднимал самый тяжелый вес, на который решился, и ликовал, чувствуя, что запястье совсем не болит. Спустя час в зал вошел крепкий поджарый мужчина лет шестидесяти и стал тренироваться на беговой дорожке, не обращая внимания на остальных, но уходя, он внезапно кивнул Амату и сказал: «Good luck tomorrow, kid»[5]. В конце концов, Петер был в чем то прав.

Наутро в номер постучал друг Льва и попросил у Амата денег на оплату уборщицы. Когда Амат спросил, почему он должен платить за уборку, тот сказал: «Ты что думаешь, нас пустят в гостиницу, где проводят интервью большие команды, если мы не дадим взятку?» Амат запинаясь ответил: «Лев сказал, что вы уже договорились об интервью…» Друг закатил глаза: «Лев сказал, ты звезда, а ты рассуждаешь как избалованный юнец! Мы идем дальше или нет?» Амат неохотно последовал за ним в большую гостиницу, друг исчез, и Амат несколько часов прождал его в вестибюле. Друг так и не вернулся. Амат провел там весь день. Под конец появился мужчина из спортзала, одетый в дорогой костюм, но на Амата он даже не посмотрел. Он был занят другими игроками и их родителями, излучавшими самодовольство и уверенность, думавшими, что им принадлежит весь мир. Ближе к вечеру мужчина в костюме вернулся один, подошел к Амату и посмотрел ему прямо в глаза.

«Amat, right?» – спросил он. Амат в страхе заморгал, думая, что его сейчас выставят из гостиницы, но вместо этого мужчина сказал: «Do you have time for interview?»[6] Амат растерянно кивнул, онемев от удивления, что Льву удалось все устроить. Мужчина кивнул ему на коридор, который вел в конференц-зал, где сидело много мужчин, все они были из лучших клубов лиги. Голова у Амата кружилась, руки тряслись, английский сбивался, но он старательно отвечал на все вопросы. Хоккеем мужчины интересовались гораздо меньше, чем он ожидал, зато, к его большому удивлению, знали все о его личной жизни: спрашивали, каково ему было расти без отца, какие у него отношения с товарищами по команде, почему он не играл в последних матчах сезона. Амат вспотел, ему казалось, что он на допросе в полиции, и только когда они закончили, мужчина сказал: «Send my best regards to Peter Anderson, alright? We’re old friends. He told me to keep an eye out of you»[7]. Другие мужчины уже стали перебирать бумаги и заговорили о другом игроке, а с Аматом даже не попрощались. Моргая в пустоту, он встал и, раздавленный, на дрожащих ногах вышел из зала. Его пригласили только из одолжения Петеру. Лев и его друг пытались подкупить полгостиницы, чтобы ему назначили интервью, а Петеру достаточно было позвонить из Бьорнстада. «Лев прав, – подумал Амат. – Это их игра и их правила».

На следующее утро друг Льва появился опять, попросил денег и снова исчез. Когда начался драфт НХЛ, Амат просидел один на трибуне весь первый раунд, глядя, как каждая команда выбирает себе новую суперзвезду. До поздней ночи он тренировался в спортзале, пока не рухнул без сил. На следующий день он снова сидел на трибуне с десяти утра до шести вечера и смотрел, как двести других счастливых восемнадцатилетних парней обнимают родителей после того, как их задрафтовали, но его так и не выбрали. Арена опустела, и он остался сидеть на трибуне, друг не пришел.

Амат позвонил Льву и заплакал, но Лев был невозмутим. «Да плюнь ты на них, да? Американцы не умеют делать дела! Вот у меня есть друг в России! Он пристроит тебя в команду, да? Там мы заработаем больше денег, чем…» Он продолжал говорить, но Амат больше его не слушал. Так значит, все кончено? Он сделал вид, что связь прервалась, и совсем пал духом.

Вернувшись в гостиницу, он застал у входа мужчину в костюме. Тот пожал ему руку и искренне улыбнулся: «I’m sorry it didn’t work out, kid. We really liked you, but we just don’t do business the way your uncle wants, okey? Go home, work hard, ask Peter to get you a real agent and come back next year. Alright?»[8] Амат запинаясь пробормотал: «What… what do you mean…uncle? What uncle? What business?»[9] Мужчина в костюме ничего не ответил, только похлопал его по плечу и молча ушел. Амат снова позвонил Льву и закричал: «Что ты наделал?!!» Лев помрачнел: «Ты кто такой, Амат? Как ты смеешь кричать на меня после всего, что я для тебя сделал, да? Думаешь, я просто так буду платить за билет и гостиницу? Я не беру с тебя деньги, как другие агенты, я беру деньги с клуба, который тебя получит! Но эти американцы считают, что они лучше нас, да? Они не хотят делать бизнес, думают, что получат тебя бесплатно! А теперь послушай меня, мои друзья из России…»

Амат швырнул телефон на землю с такой силой, что тот разбился. Ему пришлось взять телефон на стойке регистратуры в гостинице, чтобы позвонить домой и попросить маму выслать денег на обратный билет. Мама одолжила деньги у всех соседей, и Амат возненавидел себя. Он заперся в номере, где пил и плакал всю ночь. Он пил, пил и пил. Рано утром в дверь постучали, Амат был пьян в стельку, на пороге стоял мужчина в костюме с чемоданами в руках. Он отшатнулся, почувствовав запах перегара. Амат хотел все объяснить, но было уже слишком поздно. Петер снова позвонил этому мужчине и, по всей вероятности, умолял его дать Амату последний шанс попасть в одну из тренировочных команд, которая собирала игроков, не прошедших драфт, но теперь все было потеряно. Время ушло. Мужчина вздохнул: «Tell Peter I did what I could. I hope you get yourself together, kid. Peter says you’re the best he’s ever seen. Don’t turn him into a liar»[10].

Мужчина ушел. Амат так и остался стоять. На этом все кончилось. Он добирался домой на самолете, поезде и автобусе, а вернувшись в свою квартиру в Низине, со всей силы пнул посудомоечную машину, так что нога чуть не отвалилась. А на следующее утро опухла, и несколько месяцев он не мог бегать.

А дальше? Что было дальше?

Когда в Бьорнстаде начались предсезонные тренировки, Бубу звонил Амату по нескольку раз в день. Амат не подходил, только один раз отправил сообщение, что у него травма. Через неделю Бубу звонил два раза в день вместо трех, потом один вместо двух, и наконец перестал звонить вовсе. В квартире стало тихо, днем Амат спал, по ночам уходил, бак для стекла в пункте сбора мусора пополнялся все быстрее и быстрее, в ежедневник он даже не заглядывал: так прошло лето.

Впервые он вышел на пробежку только после того, как мама упала во время бури по дороге домой. Тело справилось, нога не подвела. На следующее утро он снова отправился в лес на пробежку и бегал, пока его не вырвало от переутомления. С утра в субботу он наконец набрался храбрости и написал Бубу. Всего три слова: «Мне нужна помощь». В ответ Бубу тоже прислал три слова: «Ты сейчас где?»

Услышав, как за спиной хрустят ветки под кроссовками сорок восьмого размера, Амат приготовил тысячу извинений, но ни одного из них не понадобилось. По улыбке Бубу было ясно, что все забыто.

– Ты не видел моего друга Амата? Один в один ты минус пятнадцать кило!

Амат, улыбнувшись, ущипнул себя за живот:

– Я был в Америке и научился завтракать, как ты!

– Ты всегда был метр с кепкой, а теперь еще и полтора в ширину, – захохотал Бубу.

– Я жиртрест, а ты урод! Я-то похудею!

– Ты быстрее, а я сильнее, как бы тебе ненароком ногу не сломать!

– Даже если я буду весить двести кило, ты меня все равно не догонишь, слоняра!

Бубу заржал.

– Нам не хватает тебя на тренировках, бро.

Амат кивнул, опустив глаза:

– Извини, что не подходил к телефону. Я… сам знаешь… я говнюк.

Бубу обхватил череп так, что послышался треск.

– Забей. Бегать будем или трындеть?

Это оказалось проще простого – помириться с таким другом, как Бубу. С лучшим на свете. Они бегали вместе – вверх-вниз по склону, и снова вверх-вниз. Сначала вырвало Амата, потом Бубу – став тренером, он был уже не в самой хорошей форме, впрочем, она и раньше его не отличала. И все же они пробежались туда и обратно еще раз десять. Когда друзья поплелись домой, Бубу еще раз вырвало в кювет у шоссе.

– Люпины, – сказал он, отдышавшись.

– Что? – простонал Амат, лежавший в стороне, – ждать стоя он был уже не в силах.

Бубу повторил, кивнув на сиреневые цветы, на которые только что вывалил свой непереваренный завтрак.

– Люпины. Мама их обожала. А зря, это ведь как бы инвазивный вид.

Собрав последние силы, Амат только и смог выдавить из себя:

– Чё?

Бубу рассердился, что с ним случалось нечасто:

– Люпины, черт побери! Мама сказала, что они красивые, одной соседке, а эта бабка, она в муниципалитете работает, говорит, они же сорняки. Их пытаются извести, потому что они типа «вытесняют местные виды». Но их не больно изведешь, они всякий раз вырастают снова. Живучие, черти.

Амат в изнеможении захохотал:

– Ты чего нюхал?

Бубу выпрямился. Наклонился к своему невысокому другу, который весил вполовину меньше его, и одним рывком поднял его с земли.

– Они как ты.

Амат непонимающе ухмыльнулся:

– Кто?

Пожав плечами, Бубу двинулся дальше.

– Люпины. Ты совсем как они. Вырос в канаве, и остановить тебя невозможно.

На обратном пути они молчали до самого дома Амата. В глубине души Амат надеялся, что Бубу позовет его сегодня на тренировку основной команды, хотя и стыдился этой надежды. А Бубу было стыдно, что он не может этого сделать. Ему бы очень хотелось позвать Амата, но с Цаккель такое не работает: если Амат хочет играть, он должен сам прийти в ледовый дворец и спросить у нее. И Амат об этом знал.

– Завтра идем на пробежку? – спросил он.

– Конечно, – ответил Бубу.

Они быстро обнялись, и Амат остался стоять, глядя, как этот огромный увалень ковыляет прочь, покачиваясь от усталости. Амат подумал, что Бубу стал бы отличным отцом, у него для этого все задатки: большое сердце и короткая память.

Поднявшись к себе, Амат сел на диван и нашел в телефоне номер Цаккель. Он ужасно переживал из-за своего веса, боялся, что будет неповоротливым и неуклюжим, поэтому телефон отложил. Вместо этого он снова зашнуровал кроссовки и вышел на улицу, потому что вспомнил еще один афоризм из раздевалки: «Если хочешь достичь того, чего не достигли другие, делай то, что никто делать не хочет». Обычно он усмехался, когда это слышал, но теперь повторял афоризм про себя, снова взбираясь по склону. Наплакавшись вдоволь и почувствовав, что желудку больше терять нечего, он поднял взгляд и увидел вдалеке ледовый дворец – отсюда особенно хорошо было видно долгую дорогу, которая отделяла его от мечты. До следующего драфта НХЛ оставалось десять месяцев и всего один день, который он мог изменить.

Сегодня.

35

Тайники

Маттео вернулся на велосипеде домой и сел за компьютер. Он включил игру и попытался изо всех сил сосредоточиться на каждом своем перемещении с оружием – как поступает человек, который хочет вытеснить из головы все воспоминания. До сих пор он отчетливо слышал голос сестры: «Только держись подальше от хоккеистов!» Это был ее главный совет в первый школьный день, когда ему было шесть. Она знала, что они накинутся на него, потому что он маленький, слабый и не такой, как все. Она знала, что он не сможет защитить себя, с этим ничего не поделаешь, поэтому попыталась научить его всему, что знала сама, лишь бы он пережил это школьное время и остался цел: где можно укрыться, какие учителя разрешают оставаться в классе на перемене, какая дорога домой самая безопасная. «С этого дня до конца гимназии – всего тринадцать лет. Одолеешь эти тринадцать лет и будешь свободен, и мы с тобой уедем отсюда куда подальше, открывать мир! – сказала она ему ночью накануне его первого учебного дня. – Только держись подальше от хоккеистов».

Маттео любил свою старшую сестру и верил ей, поэтому послушался. Он держался подальше от хоккеистов. А вот она – нет.

36

Мышцы

В субботу Петер встал рано. Ночью температура опустилась ниже нуля, за окном лежал снег тонким и еще не тронутым покровом. После бури прошло два дня, до похорон оставался день, голова от скорби по Рамоне налилась тяжестью, но в груди было легко от радости, что Мая снова дома, поэтому ноги спотыкались, как будто не знали, шаркать им по земле или плясать. Он принес в кухню проигрыватель, поставил по-настоящему древнюю пластинку и стал печь по-настоящему вкусный хлеб, уединившись у разделочного стола, пока все домашние еще спали. Короткий, кратчайший миг он, боясь разрушить иллюзию, еще убеждал себя в нормальности происходящего.

Но потом он вышел вынести пакет в бак и только открыл дверь, как все вокруг напомнило ему о буре: разбитые стекла в соседнем доме, вывороченные заборы, дверь сарая, сорванная с петель, как листок бумаги, и повсюду мусор, мусор, мусор. Свой бак Петер нашел в нескольких сотнях метров и, лишь дотащив его до дома, заметил американский автомобиль, припаркованный на другой стороне улицы. Тот же самый, что и вчера. На водителе была кепка и темные очки. Плечи его были слишком широки для сиденья. «Он не то чтобы мускулистый, просто весь состоит из мышц, – говаривал старый тренер Петера о самых опасных безумцах в команде противника, – такое тело не сделаешь в качалке. Чтобы нарастить такую мускулатуру, нужно все лето таскать дрова, а зимой чапать по глубокому снегу в уличный сортир». Мужчина неподвижно наблюдал за Петером. Но вот с пассажирской стороны открылась дверь, и из машины вышел другой мужчина, значительно старше и заметно полнее водителя, одетый в кожаную куртку и свитер поло, поверх которого висела толстая золотая цепь. Петер непроизвольно застыл, Лев заметил это издалека, он знал, какое действие оказывает на людей. Может, Петер теперь был и не в курсе всех сплетен, но даже он знал об этом человеке. Лев медленно пошел к нему, выдержав паузу, удостоил взгляда и улыбнулся, как может позволить себе улыбнуться человек, зная, какой громила ждет его в машине.

– Петер Андерсон? Меня зовут Лев, я…

– Я знаю, кто вы, – перебил его Петер резче, чем того хотел, надеясь, что по его голосу не слышно, как часто колотится его сердце.

– О? – с улыбкой сказал Лев.

– Чем обязан? – не успев прикусить язык, услышал Петер собственный голос.

Лев улыбнулся еще шире и подошел так близко, что Петеру стало не по себе.

– Я хочу сказать спасибо! Вы позвонили друзьям, да? Когда Амат был на драфте в НХЛ! – сказал он и протянул руку, а когда Петер неохотно пожал ее, Лев стиснул его ладонь – так крепко и так надолго, что Петер не выдержал.

– Не за что, – пробормотал он и отдернул руку – резче, чем хотел.

По-прежнему стоя к нему слишком близко, Лев с легкой издевкой воскликнул:

– Нет-нет, не надо скромничать! Великий Петер Андерсон! Ваше имя там много значит, да? Все были в восхищении: ой-ой-ой, надо же, Амат знаком с вами! Все, все были в большом восхищении. Жаль только, что это не помогло, да?

Петер кусал щеки. Он помнил телефонные звонки после драфта, и как его друзья и знакомые по НХЛ спрашивали, что это за безумный «дядюшка» всем названивал, представлялся «агентом» Амата и хотел получить черный нал от клубов, которые думали его задрафтовать.

– Да. Очень жаль, – стойко выдержав взгляд Льва, ответил Петер. Он чувствовал его дыхание и больше всего мечтал оттолкнуть его, но не смел.

Лев испытующе поглядел ему в глаза и разразился довольным смехом, потом наконец сделал шаг назад и всплеснул руками.

– Ну что ж! Хватит об этом, да? Так ведь у вас говорят? Да? Хватит об Амате. Я хочу поговорить с вами. Вчера я видел вас с Теему, в «Шкуре». У меня… как это называется? «Щекотливый вопрос»? Я не могу говорить об этом с Теему, потому что он… ну… знаете, да?

– Нет, я вообще не понимаю, о чем вы, – выговорил Петер, чересчур раздраженный, чтобы скрыть свой испуг.

Брови Льва дернулись, как будто реакция Петера его позабавила.

– Теему человек агрессивный. А вы – дипломат. Поэтому я пришел к вам, да?

– А какой человек вы? – спросил Петер, косясь на мужчину в автомобиле.

Лев хрипло засмеялся:

– Я могу быть и тем и другим, Петер, но предпочитаю быть как вы, да? Мы не молоды, нет? По ночам я встаю помочиться, я, знаете, слишком стар для разборок. Но Рамона была должна мне денег. Много денег.

Он замолчал, как будто Петер должен был что-то на это ответить. Ловушка была настолько очевидной, что у Петера пересохло во рту, он едва мог пошевельнуть языком:

– А я тут при чем?

Лев поднял руки ладонями кверху и демонстративно пожал плечами:

– С долгами нужно расплачиваться, да?

– Как это? Она умерла! – ответил Петер и сразу понял, что именно этого Лев и ждал.

– Но ведь «Шкуру» будут продавать, да?

Мысль была настолько безумная, что Петер не удержался и воскликнул:

– Продавать «Шкуру»? Да вы спятили… Кому?

Лев улыбнулся с преувеличенным добродушием:

– Мне. Я ее покупаю. И долга нет. Все в выигрыше. Да?

Челюсть Петера отвисла, рот слегка приоткрылся.

– Про… стите? – вырвалось у него.

Лев улыбнулся чуть более нетерпеливо:

– Я получаю «Шкуру». Долга нет. Никаких проблем. У меня и раньше были бары.

– Но не в… Бьорнстаде, вы не держали бар в Бьорнстаде, вы не знаете, во что… – начал Петер.

– Пьяницы везде одинаковые, да? Вы мне поможете?

Последнее не было вопросом. Петер уже не столько боялся, сколько злился.

– Помочь вам? Чем? Вы вообще можете… Откуда мне знать… Вы хотя бы можете доказать, что Рамона была вам должна?

Лев еще улыбался, но губы сжались плотнее, зубы сомкнулись, и он процедил:

– Мы написали бумагу. Но для таких, как вы, это неважно, да?

– Для таких… как я?

– Законы, правила, контракты, все это только для таких, как вы, да? Ваша игра, ваши правила? Может, вы и не помогли Амату? Может быть… наоборот? Может быть, его не задрафтовали из-за вас?

Петер был настолько поражен внезапным обвинением, что забыл, о чем они говорили, и, главное, забыл, с кем он говорит.

– Вы послали на драфт… гребаного ГАНГСТЕРА, чтобы выжимать из клубов НХЛ черный нал! Неужто вы думали, что это сработает?

Лев не сдвинулся с места, но наклонился чуть ближе к Петеру:

– Я хочу денег от клуба. Вы хотите денег от Амата. Вот и вся разница, да?

– Я ничего не хочу от Амата!

Лев фыркнул:

– У вас тут есть поговорка, я узнал ее, когда приехал, она мне очень нравится: «рука в кармане», так ведь говорят? Про кого-то щедрого, кто всегда готов помогать другим, да?

– Вы сунули руку не в свой карман, а в карман Амата, – прошипел Петер, но сделал шаг назад.

– А вы, Петер? Если вам не нужны деньги мальчика, зачем вы тогда полезли в его карман? – с издевкой спросил Лев.

– Я пытался помочь ему!

– Так же, как помогли другим мальчикам из Низины? Так? Ведь вы помогаете не только тем, кто хорошо играет в хоккей? Странное совпадение, да? Что такие, как вы, всегда хотят делать благотворительность, когда бедные мальчики могут что-то для вас заработать. Но я не мальчик, Петер. И я просто хочу получить то, на что имею право: я беру «Шкуру» и забываю про Рамонин долг, да? Но может, мне не с вами надо говорить? Может, мне надо говорить с вашей женой?

Петер никогда не сможет объяснить, что с ним произошло, но от этих слов Льва он просто взорвался.

– ДА ЧТО ТЫ НЕСЕШЬ?! – заорал он и с такой силой пихнул здоровяка в грудь, что тот потерял равновесие и чуть не упал.

Прошла лишь секунда, но Петер смог бы описать каждую сотую ее часть. Парень, сидевший на водительском кресле, выскочил из машины, держа руку во внутреннем кармане куртки, – Петер успел миллион раз подумать, что у него спрятано за пазухой. Потом закрыл лицо руками, но это было уже ни к чему, Лев уже твердо стоял на ногах и поднял два пальца, парень у него за спиной резко остановился. Лев спокойно поправил кожаную куртку, так, словно ничего не случилось, и повернулся к Петеру:

– Ведь она адвокат, да? Ваша жена? Я подписал с Рамоной контракт. Как это говорят? Закон на моей стороне? Может быть, мне нужен адвокат?

– Можете нанять сколько угодно адвокатов, но не смейте приближаться к моей семье, слышите? И «Шкуру» вы не получите, народ здесь никогда… – сказал Петер и прикусил губу, им овладело слепое бешенство, слова сами собой вылетали изо рта, пульс оглушительно стучал в ушах.

Лев дождался, пока Петер замолчит, снова улыбнулся и подвел итог, с виду невозмутимо:

– Подумайте, да? Я вернусь! Так ведь говорят? Нет! Я с вами свяжусь, да? Я с вами свяжусь!

Он бросил долгий взгляд на дом Петера. На верхнем этаже загорелся свет, Мира и дети сонно передвигались внутри, Петер весь дрожал, но Лев не дал ему шанса сформулировать ответ. Он уже сел в свой американский автомобиль, парень за рулем неторопливо повел машину прочь, но как только они исчезли из виду, Петер достал телефон, не зная, кому звонить. Он стоял с налившимися тяжестью кулаками и пустой головой и наконец позвонил Теему.

Не в полицию и не своим друзьям. Теему. Вот как все крепко переплелось в Бьорнстаде той осенью.

* * *

Мая поднялась с постели, натянула старую зеленую толстовку с капюшоном и сонно выползла из комнаты. Мама притулилась за временным подобием письменного стола в прихожей, она только что проснулась, но уже разговаривала по видеосвязи с кем-то из клиентов или подчиненных. Буря принесла маминой фирме кучу проблем, и Мая подумала, что это как раз то, что маме нужно: дополнительный стресс. На ходу поцеловала ее в макушку, и Мира задержала, насколько можно, свою ладонь на щеке дочери. В кухне стоял Лео, так глубоко сунув голову в холодильник, что можно было подумать, будто он ищет там колдуний и львов. Свежим хлебом пахло на весь дом.

– Кто пек хлеб? – удивленно спросила Мая.

– Папа, – ответил Лео так, словно ничего очевиднее и быть не могло.

– Папа?.. – повторила Мая.

– Угу. Он печет хлеб, – ответил Лео. – Как заведенный!

Мая выглянула в окно и увидела Петера. Он стоял у почтового ящика. На улице остановилась машина, из нее вышел человек, которого Мая узнала, но совершенно не ожидала увидеть в компании отца.

– Это… Теему? – воскликнула она.

– Ага, – подтвердил Лео, коротко выглянув в окно и вернувшись к холодильнику.

– С… папой?

– Угу. Они теперь типа друзья, кажется.

Мая вытаращилась на Лео, потом снова посмотрела в окно, потом снова на Лео:

– Извините, конечно, но сколько я вообще спала?

* * *

Теему вышел из машины и огляделся – не так, словно чего-то искал, а скорее как будто пытался запомнить все детали вокруг.

– Значит, Лев был здесь? – спросил он без обиняков.

Петер держал в руках две кружки с кофе. Одну он протянул Теему – зеленый медведь на ней так затерся от мойки, что его едва было видно. Теему благодарно кивнул и взял кружку.

– Он сказал, что Рамона ему задолжала. Сколько, я не знаю, но мы должны заплатить ему, если…

Теему покачал головой, не злобно, просто хладнокровно.

– Он не хочет брать деньги. Он хочет получить «Шкуру». Он пытался выкупить ее у Рамоны, пока та была жива. Лев мутит много разного дерьма, такого, что тебе лучше не знать. Ему нужна подставная фирма, а тут лучше бара ничего не придумаешь.

– Так зачем Рамона брала у него деньги? – спросил Петер, в его словах прозвучало осуждение, о чем он тут же пожалел.

Теему вздохнул, не отрывая кружки от губ.

– Прошлой зимой один из моих парней попал в тюрьму. Его мать не могла платить за дом и коммуналку, поэтому Рамона отдала мне все, что было в фонде. Я не знал, что она…

Теему пил свой кофе. Он больше ничего не говорил. Петер в первый раз видел, чтобы Теему было стыдно.

– Она сама вложила деньги в фонд?

– Да.

– А за что его посадили? Этого парня? – спросил Петер.

– Тяжкие телесные, – ответил Теему.

На этот раз стыдно стало Петеру. Вот, выходит, в какую компанию он теперь попал.

– Что нам делать со Львом? – вздохнул он.

– Тебе ничего делать не надо. С горцами лучше не связываться, поверь мне.

Петер сам удивился, как темпераментно прозвучал его ответ:

– То есть он будет являться сюда и угрожать моей семье? Заберет «Шкуру»? Рамона бы никогда…

Теему предупредительно поднял руку:

– Со Львом я разберусь.

– Я думал, ты сказал, что…

Теему допил кофе и отдал Петеру кружку.

– Я сказал, что с ним лучше не связываться ТЕБЕ.

Петер судорожно подбирал слова, когда вдруг понял, какую кашу он заварил:

– Окей. Но будь осторожен, только не устраивай…

– Это я не осторожен? – театрально изобразив глубоко оскорбленный вид, спросил Теему, и Петер вздохнул так, что чуть не заехал кружками себе по голове.

– Ладно, ладно. Тогда увидимся завтра, на похоронах? За час, как договорились со священником?

Теему кивнул и пообещал прийти. Петер ни о чем его больше не спрашивал, теперь ему предстояло с этим жить. Когда он развернулся и пошел к дому, Теему с любопытством крикнул ему вслед:

– А что он такого сказал, что ты так злишься?

– В смысле злюсь? – проворчал Петер.

Теему ухмыльнулся:

– Ты делаешь вид, что спокоен, но ты свои глаза видел? Да они, блин, черные от злости. Не думаю, что тебя так уж беспокоит судьба «Шкуры». Что он сказал?

Петер старался дышать ровно, но кружки в его руке гремели.

– Он… говорил про Миру, – крайне неохотно признался он.

Теему засмеялся. Его тихий, похожий на барабанную дробь смех длился сильно дольше, чем хотелось бы Петеру. А потом хулиган сказал бывшему спортивному директору:

– Ни за что бы о тебе такого не подумал, Мистер Безупречный, – есть все же в тебе немного от зверя.

37

Ослы

Йонни зевнул и раздраженно посмотрел на часы. Он стоял у дома и ругался, всматриваясь в рассветные сумерки, поскольку коллега, пообещавший свозить его в Бьорнстад за микроавтобусом, опаздывал. Тед уже сложил вещи и ждал в прихожей, его старший брат Тобиас, естественно, еще не проснулся. Тесс помогла младшему брату Тюре сложить коньки, сунула в наружный карман сумки кукурузные хлебцы и пакетики с соком и взяла с него слово, что он откроет их только после тренировки. Ему придется несколько часов ждать в ледовом дворце, пока будут тренироваться братья и пока сама Тесс будет проводить тренировку по фигурному катанию для малышей из Хеда. Вот что значит быть членом семьи, которая большую часть своей жизни проводит на льду.

– Все взяли? Звонили с работы, мне надо… – сказала мама за спиной Тесс, и та встревоженно посмотрела на нее.

– У тебя дико усталый вид. Может, останешься дома?

– У нас столько пациентов, а кому-то из коллег пришлось остаться дома и разгребать завалы после бури, я должна…

– Но обещай, что сегодня вечером ты ляжешь спать!

– Обещаю, дорогая. Давай, присмотри за братьями… сама знаешь, мало ли что там случится в Бьорнстаде… – прошептала Ханна дочери.

– Не волнуйся, мама. Это просто хоккейная тренировка.

– Ну да, да. «Просто тренировка». И прости меня, это вообще не твоя работа, милая, ты… господи, ты должна жить своей жизнью. Я ведь даже не спросила, как прошла контрольная по математике!

– Высший балл.

– Ну конечно. Ты просто потрясающая. Мне кажется, я в жизни не получала высшего балла за контрольную. Ты вообще уверена, что ты моя дочь?

Это была старая шутка, но смех Тесс всякий раз звучал по-новому. Она и правда слишком хороша для этой семьи, думала Ханна. Лучшие отметки по всем предметам, никогда ни в чем не замечена, заботится о братьях. Когда она была маленькая, она даже не пачкалась: Ханна не знала никого из детей, кто мог уйти в школу в белой одежде и вернуться без единого пятнышка. Когда другие дети лазили по деревьям и возились в грязных лужах, она сидела дома и читала книжки. Даже ее волосы всегда были расчесанными, в отличие от похожей на мочалку прически матери.

– Я счастлива и одновременно бешусь, что ты взрослеешь, – прошептала мама.

– Не говори ерунды, – с улыбкой ответила дочь.

– Тебе… ну, знаешь… не стоит ко всему относиться так серьезно. Ты должна ходить на вечеринки, встречаться с мальчиками и…

– С мальчиками? В Хеде? Да тут чтобы пойти с каким-нибудь парнем на свидание, нужно три месяца изучать его генеалогию, – фыркнула Тесс.

– Не говори глупостей, – с улыбкой ответила мать.

– Ты серьезно? Да они здесь такие незрелые! – не отступала Тесс.

Ровно в эту минуту Тобиас заорал из своей спальни на весь дом, потому что Тюре и Тед вбежали к нему и разбудили, обстреляв из водных пистолетов, и Тесс, глядя на маму, пожала плечами, как бы говоря: «Попробуй докажи обратное!» – но Ханна этого не видела, так как ошалело уставилась в окно.

– Какого… – проговорила она.

– КАКОГО ЧЕРТА??? – договорил за нее из сада Йонни.

По дороге ехал, и довольно быстро, их микроавтобус. Ханна и Тесс выбежали на крыльцо, как раз когда машина резко, так что колеса мощно занесло, затормозила у забора и из салона выпрыгнула больная на всю голову восемнадцатилетняя девчонка.

– АНА! – закричала Ханна так радостно, что Тесс немного опешила.

– Какого черта? – повторил Йонни.

Ханна обняла незнакомую девочку и представила ее:

– Это Ана! Она помогла мне в лесу во время бури!

Лицо Йонни смягчилось.

– Черт. Я знаю твоего отца. Как он?

Ана не ответила, просто кинула ему ключи от машины.

– Я подумала, что отгоню вашу машину, потому что наш сад как бы не парковка. Утром я заглянула под капот – вам бы стоило отдать ее в ремонт, потому что…

– ОКЕЙ! СПАСИБО! – перебил ее Йонни. Так уязвленно, что Ханна громко рассмеялась.

– Заходи, Ана! Хочешь кофе?

Но Ана взглянула на Тесс и, прочтя скепсис в ее глазах, потому что девочки вроде Тесс не любят девочек вроде Аны, коротко ответила:

– Не-а. Мне надо домой, к собакам.

– Мы можем… отвезти тебя. Подожди, я только ребят позову, – сказал Йонни любезно, но все еще немного оскорбленно.

– Да не надо, все нормально. Я добегу, – сказала Ана.

– Добежишь?! До Бьорнстада? – повторил Йонни.

– Да тут близко. Мне все равно надо коленку тренировать, у меня травма была, – кивнув, ответила Ана.

– Что с коленом? – спросила Ханна.

– Ушибла.

– Обо что?

– Об лоб одного парня.

– Что ты сделала? – воскликнул Йонни.

– Он сам виноват, – попыталась оправдаться Ана. – Нечего было выпендриваться!

Ханна снова рассмеялась, еще раз обняла ее и настояла, чтобы та как-нибудь пришла к ним на ужин. Ана вяло пообещала и снова взглянула на Тесс: та была на год ее младше, в белых брюках и с прической как в аниме, Ана же два дня не мылась, в драных джинсах она чувствовала себя бродягой-оборванцем в за́мке. Поэтому развернулась и побежала домой.

Ханна долго смотрела ей вслед, а Тесс долго смотрела на маму. Вот какая ей нужна дочь!

* * *

Бубу постучал в дверь дома, где жила Цаккель. Тренер основной команды открыла, окруженная облаком сигарного дыма. На ней был халат – настолько грязный, что ткань даже не колыхалась при ходьбе. На кухне три монитора показывали три разных хоккейных матча, стол был завален блокнотами. Бубу никогда не встречал человека, который знал бы так много о спорте и так мало о людях, которые им занимаются. Когда она назначила его помощником тренера, она ясно дала понять, что ей от него нужно: «Все по части общения, разговаривать с людьми, вот это вот все». Ее интересовал только хоккей.

– Мне утром звонил Амат. Я с ним бегал в лесу. Я думаю, он хочет снова тренироваться… – начал Бубу.

– Сколько он весит? – спросила Цаккель без лишних сантиментов.

– Слишком много, – признался Бубу.

– Его рвало?

– Как теленка.

Цаккель кивнула, продолжила курить свою сигару, и вдруг ее лицо приняло удивленное выражение.

– Да?

– Да?.. – переспросил Бубу.

– Что-то еще? – спросила она.

– Да нет, вроде нет, я просто…

– Ладно! Я слышала, сегодня у нас тренируются все хедские команды, так что назначь нашу тренировку на самый вечер, последней.

– Последней? Ребята будут недовольны, что придется тренироваться так поздно… – начал Бубу, но понял, что именно этого она и добивается, довольные парни ей не нужны. Новых игроков она первым делом спрашивала: «Ты хочешь получать удовольствие или выигрывать матчи?»

– До вечера! – повторила Цаккель и потянула за ручку двери.

Бубу выпалил:

– Может, позвоните Амату? Ему стыдно! Он сам, наверно, боится звонить, я…

Цаккель посмотрела на него так, как будто Бубу задал свой вопрос по-китайски.

– Позвоню?

– Я знаю, что вы как бы не верите в мотивировку, вы объясняли это – все должны захотеть сами. Как вы там говорили про ослов? Можно подвести осла к воде, но нельзя заставить его пить? Я знаю! Но Амат… это же Амат! Все, что нужно, это немного его подбодрить… поэтому, может, вы могли бы…

Цаккель молча курила, как будто ждала продолжения. Бубу стоял с открытым ртом, но сказать ему больше было нечего. Поэтому, делая акцент на слове «мы», Цаккель принялась объяснять, так терпеливо, как только могла:

– Мы не тренируем игроков. Мы тренируем команду. Амат не должен доказывать, что может играть в хоккей, он должен доказать, что он не тупой. Потому что мы можем выиграть с посредственными, но умными игроками, но мы никогда не выиграем с игроками блистательными, но тупыми. Потому что умные игроки иногда совершают тупые поступки, а вот тупые игроки никогда не делают ничего умного.

– Я… – простонал Бубу, потому что от таких ее рассуждений у него всегда начинала болеть голова.

– Кто угодно может научиться быть идиотом, но идиот не может научиться ничему, – подытожила Цаккель, в кои-то веки попытавшись подойти к делу педагогически.

– Амат не идиот, – уязвленно ответил Бубу.

Цаккель стряхнула пепел в карман халата – будь он почище, он бы загорелся, но, покрытый пятнами и насквозь пропитанный грязью, давно уже стал огнеупорным.

– Это нам еще предстоит выяснить. Сперва посмотрим, к какого вида ослам он относится, – сказала она и закрыла дверь, не попрощавшись. Она, наверное, даже не понимала, что это невежливо.

* * *

Йонни с двенадцатой попытки завел машину, ворча, что это, небось, Ана с ней что-то сделала. Дети загрузили сумки – даже Тобиас в конце концов собрался, и они поехали в Бьорнстад. Йонни всю дорогу злился, что его сиденье придвинуто не так, как надо, и что Ана переключала его радио и сбила настройки.

– Папа, прошу тебя, обязательно надо включать этот старперский рок? – спросила Тесс, когда он наконец разобрался с магнитолой.

Она, естественно, сидела впереди, чтобы Тобиас и Тед не подрались из-за этого места.

– Не смей катить баллоны на Спрингстина, у меня никого больше нет, он единственный на меня не ругается, – пробурчал отец.

Тесс вздохнула:

– Ну ты и позер.

Йонни сделал погромче.

– Брюс меня понимает.

Тесс закатила глаза и обернулась:

– Ты дописал сочинение по английскому, Тед?

– Угу, – отозвался Тед.

– Можно прочесть?

Он выкопал из хоккейной сумки компьютер. Они делили один ноутбук на всех, чтобы делать уроки на трибуне ледового дворца, пока ждут друг друга.

– Можешь… поправить типа грамматику и всякую там хрень? – попросил он.

– Ты должен научиться делать это сам, – недовольно ответила старшая сестра, но, конечно же, она поправит грамматику.

Они подъехали к городу, и тут отец кашлянул, а Тед, Тобиас и Тесс, как образцовые старшие дети, сразу же стали галдеть, шуметь, шутить и даже петь, чтобы только Тюре не посмотрел в окно и не спросил, что там написано на дорожном указателе.

Как будто он сегодня не услышит слово «шлюха».

* * *

Элизабет Цаккель закурила новую сигару и, поедая вареную картошку прямо из кастрюли, стала смотреть хоккей на трех экранах. Люди, которые хвалили Цаккель как тренера, часто говорили о ее стратегических и аналитических способностях, но ее главный талант был в том, что она редко чему-то удивлялась. Дело в том, что она трактовала информацию как есть, а не как бы ей того хотелось. Она столько раз видела, как тренеры дают игроку слишком много шансов либо вообще не дают ни единого, исходя из того, что, в их представлении, может случиться. Те же тренеры говорят про «инстинкт» и про то, что хоккей нужно «чувствовать нутром», но единственным чувством «нутра», которое допускала Цаккель, был понос, а все, что касалось хоккея, она хранила в голове. Поэтому она могла выкидывать игроков из команды, пусть они и замечательные люди, она даже не задумывалась, хорошие они хоккеисты или нет: единственное, что ей требовалось, это чтобы они были правильными хоккеистами.

Люди называли ее циничной, но она не понимала, как еще можно выигрывать матчи. Мечтать о победе? Прийти к ней путем рассуждений, используя справедливые и убедительные аргументы? Она была убеждена, что исход большинства сезонов предопределен еще до их начала, великие команды получаются путем подбора игроков, а не усилиями тренера, надрывающего глотку до состояния инфаркта. Прошлой весной, когда Бьорнстад был в ударе, журналисты вдруг назвали клуб фабрикой талантов, а Цаккель – гениальным тренером. Сама она считала, что им стоило бы определиться: либо это заслуга талантов, либо ее. Ведь что она, по сути, сделала? Она не сделала из Амата звезду, она просто позволила ему играть. Она не научила его, как стать лучше, она просто поместила его в такие условия, где он совершал меньше ошибок. Люди в городе сплетничали, что она «проверяет» своих игроков, что она подвергает их «психологическим экспериментам», но это же неправда. Она просто пытается выяснить, с какими ослами она имеет дело, чтобы знать, на каких из них можно сразу махнуть рукой.

Поэтому после того, как к ней приходил Бубу и говорил об Амате, она сидела в кухне перед своими экранами, курила и делала записи. Может, с чувствами у нее так себе, но она не была лишена эмпатии, она понимала: огромное Бубино сердце хочет лучшего для всех игроков, особенно для Амата. Но задача тренера, в конце концов, – не воспитывать людей, сколько бы рекламных брошюр и красиво сформулированных «законов об этике» клуб ни предъявлял СМИ, задача тренера – выигрывать матчи. Результат измеряется не чувствами, а таблицами. Поэтому на одном экране Цаккель просматривала матчи Амата из прошлого сезона, а на двух других, для сравнения, – матчи других игроков из других команд. Она обычно так делала, чтобы прощупать силы противника и попытаться предвидеть, какие игроки могли бы доставить Амату проблемы. Теперь она делала это, потому что искала человека, который мог бы его заменить.

Быть может, это цинично, быть может, даже бесчувственно, но она трактовала ту информацию, которая у нее есть: Бубу один из лучших друзей Амата, и никто не верит в своих друзей так, как Бубу. Если даже Бубу думает, что Амат настолько уязвим, что ему, чтобы захотеть играть в хоккей, вместо того чтобы спиваться дома, нужен мотивирующий звонок тренера, значит, все потеряно. Цаккель знала, что Бубу пришел сюда, чтобы дать своему другу последний шанс, но вместо этого он лишил его всех шансов.

* * *

Когда становишься родителем, никто не рассказывает тебе, что это ловушка, вопрос с подвохом, злая шутка: потому что твоих усилий никогда не будет достаточно и ты никогда не сможешь победить.

Йонни остановил машину у ледового дворца в Бьорнстаде. Его телефон надрывался, коллеги ждали его в лесу, он до последнего думал, не проводить ли детей внутрь. Дочь видела это.

– Не волнуйся, папа. Это написали сопливые придурки. Все будет нормально. Я прослежу за Тоббе, чтобы он не впутался в драку.

– Ты уверена? Как-то мне… ну, то есть я могу пойти с вами и побыть там немного… – начал отец.

Тобиас и Тед вытащили свои баулы из багажника. Они – дети одних родителей, между ними всего два года разницы, но они с таким же успехом могли бы принадлежать к разным биологическим видам. Йонни боялся, что от одного он требует слишком много, а от другого слишком мало. Прошлой весной он был на одном матче Теда и, как всегда, его сто раз просили сесть, но он не слушал. Тед играл посредственно, вернее, он, конечно, играл хорошо, на льду он был лучшим, но мог бы играть еще лучше. «Это все крики», – сказала под конец Тесс. Йонни, как всегда, не понял ее и, злобно зыркнув на родителей из противоположной команды, сказал: «Да-да, они жутко орут, но Теду нужно научиться не обращать внимания на крики и выкладываться по полной!» Тесс тихо вздохнула и сказала правду: «Папа, до их криков ему нет никакого дела. Ему мешаешь только ты». Йонни не посмел посмотреть ей в глаза, он стоял на трибуне, с такой силой вдавив руки в карманы, что продрал в них дырки. А потом пробормотал: «На Тоббе я точно так же кричу, дело не…» Тесс покачала головой и честно ответила: «Нет. Ты сам знаешь, что это не так».

Остаток матча Йонни сидел. Тесс была права. Он больше кричал на Теда, потому что видел его потенциал, и меньше на Тобиаса, потому что видел, что тот уже достиг своего предела.

– Да все будет нормально, папа, честно! – настаивала Тесс.

Она помогла Тюре отстегнуть ремень. Малыш смеялся, предвкушая встречу с друзьями. Он казался милым и мягким, но вообще-то он – торнадо. Последний раз, когда Йонни вышел из себя из-за какой-то его проделки и Ханна спросила, что его так разозлило, Йонни в отчаянии ответил: «Потому что это наш ЧЕТВЕРТЫЙ ребенок, а я до сих пор не научился держать себя в руках!!!» Как же Ханна тогда смеялась, а потом она поцеловала его и сказала: «Дорогой, в тот день, когда ты решишь, что ты хороший отец, ты будешь ужасным отцом». От одной только мысли об этом Йонни злился. Да что это вообще такое? Он был не готов к Тюре, он думал, что отстрелялся, он до сих пор говорил, что надо было окрестить этого ребенка Сюрпризом. Когда он рассказал об этом на работе Бенгту, Бенгт просто улыбнулся, как может улыбаться отец взрослых детей, и ответил, чтобы Йонни не беспокоился: до тех пор, пока его дети живы-здоровы, пока на них более или менее чистая одежда, он хороший отец. Это легче сказать, чем почувствовать.

– Точно? Я могу зайти с вами ненадолго… – продолжал он, но Тесс перебила его:

– Точно, точно! Поезжай! Тебе уже сигналят сзади!

– Да плевать я хотел, пусть хоть обсигналятся…

– А МНЕ не плевать, папа! Это неприлично!

Она вытащила Тюре с заднего сиденья, закрыла дверь, сунула голову в водительское окно и поцеловала папу в щеку.

– Ты не можешь быть с нами каждую секунду нашей жизни. Все будет хорошо. Здесь их тренер и куча других взрослых. Поезжай, и будь осторожен в лесу!

– За меня не волнуйся! – уязвленно ответил он.

Тесс передразнила его и его жесты:

– За меня не волнуууйся!

– Я… так не говорил, – проворчал он.

– Просто будь осторожен, папа, окей? Ты нужен Брюсу Спрингстину живым, чтобы его хоть КТО-НИБУДЬ слушал.

Йонни рассмеялся. Больше всего совесть мучила его из-за Тесс, он никогда не чувствовал себя достойным своих детей, а тем более – своей дочери. Он не мог помочь ей с уроками, уже когда ей было девять, а теперь она училась в гимназии и мечтала изучать право в университете, – для него это вообще другой мир. Поэтому, когда она рассказывала о городах, куда хочет поехать учиться, он защищался самыми глупыми чувствами: почему она хочет уехать? Чем ей Хед не годится? Неужели ей так плохо жилось в детстве, что она только и думает, как бы свалить отсюда? А что, если она выберет не тот университет? Вдруг в этом будет его вина? А если бы у нее были другие родители? Больше похожие на нее? Добилась бы она большего? Пошла бы дальше? Стала счастливее? А Тобиас, Тед или Тюре? Не слишком ли он на них кричал? Или, наоборот, кричал слишком мало? Сделал ли он все, что мог?

– Поезжай, папа, – прошептала Тесс.

Йонни взял себя в руки.

– Я заберу вас, как только освобожусь. Пригляди за Тобиасом, чтобы он, ну знаешь, вел себя не слишком, как… я.

Дочь улыбнулась и пообещала, что будет приглядывать. Ему было плевать, что машины сзади сигналят, он ждал на парковке, пока все его дети не исчезли в ледовом дворце. Его бесило, что они взрослеют. Как же его это бесило.

* * *

Простая, мучительная правда для всех подростков заключается в том, что их жизнь редко зависит от того, что они делают, что действительно имеет значение – это то, что они почти делают.

Когда Амат вышел из дома, на земле лежал снег. Была почти зима, почти темно, и он уже тысячу раз почти позвонил Цаккель. Он почти совладал с голосами в своей голове. Он прошел из Низины почти до самого ледового дворца, но остановился в какой-то сотне метров от парковки. Там было полно детей, родители привезли их на тренировку, они выпрыгивали из машин, кричали, шумели и махали своим друзьям. Многих Амат знал: когда он еще играл в основной команде, он видел с площадки через плексиглас, как они орали от счастья всякий раз, стоило ему пробить по воротам. Он знал, что многие из них, гоняя шайбу на улице возле дома, все еще притворялись, как будто они – это он, потому что помнили его на взлете, как суперзвезду и кумира. Что же теперь? Если он сегодня выйдет на лед и потерпит поражение, если они увидят, что он потерял форму и уже не летает, как раньше, кем он будет для них теперь? Всего лишь еще одним, кто кем-то почти стал, почти выиграл серию прошлой весной, почти попал в НХЛ. Он почти позвонил Бубу. Он почти пересек парковку. Он почти вошел внутрь и попросил Цаккель допустить его в команду. Абсолютное большинство подростков не знает, что вся жизнь определяется этим маленьким словом, но всю дорогу домой оно стучало у Амата в ушах. «Почти, почти, почти». Он мечтал только об уединении, но голоса в голове теперь никогда не утихнут: «Тебя переоценили. Ты пустышка. Все знают об этом. Иди домой и нажрись. Тогда тебе не придется все это выслушивать. Не нужно будет пытаться. Не нужно будет терпеть неудачу. Терпеть боль».

Дома в глубине шкафа он нашел последнюю бутылку, непочатую. Он пошел в лес, не побежал, а пошел, сел на полянке с видом на ледовый дворец, держа бутылку на коленях. Все, что потом случится в его жизни, будет зависеть от того, как он поступит: почти откроет ее или почти нет.

38

Радикализация

Пакеты со вторсырьем гремели, когда Ана подняла их, хотя она и попыталась проложить все это тетрапаком, но чтобы звукоизолировать следы ее отца, молока требовалось слишком много, ей столько ни за что не выпить, даже если часть выливать в раковину. Она открыла дверь и вышла в сад, по дороге шагала Мая с гитарой на плече – девочки увидели друг друга одновременно. Что Мае больше всего нравилось в Ане, так это что она никогда не здоровалась.

– Помоги! – просто фыркнула она и протянула Мае один мешок, как будто они не виделись несколько часов, а не месяцы.

Они пошли в сторону сортировочных баков.

– Я скучала, – улыбнувшись, сказала Мая.

– Что у тебя на ногах? Ты что, на бал собралась? – ответила Ана.

– На себя посмотри. Ты что, бомж?

Ана приподняла брови:

– Я всегда так одевалась. Это ты стала воображалой.

– Воображалой? Только потому, что не выгляжу как статист в фильме о зомби?

– Ты выглядишь так, как будто красилась в разгар землетрясения!

Они засмеялись. Господи, как же они смеялись. Две минуты, и все снова стало как всегда. Те же подколы, тот же смех, те же татуировки на руках: гитары и ружья. Музыкант и охотник. Никогда еще две девочки, столь непохожие друг на друга, не были так похожи. Они говорили одновременно, с синхронностью, свойственной сестрам, когда ни одной не нужно замолкать, чтобы услышать, что говорит другая. И только открыв пакет, который всучила ей Ана, и увидев бутылки, Мая потеряла дар речи.

– Сегодня он трезвый, потому что завтра похороны, но поминки-то он не пропустит, – сказала Ана, потому что Мая была единственным человеком, перед которым ей никогда не нужно было извиняться.

Мая серьезно кивнула и начала запихивать бутылки в отверстие бака. Накануне похорон люди ходят трезвые «из уважения», но как только Рамону предадут земле, они ужрутся в хлам по той же самой причине.

– Я думала, он взял себя в руки, – тихо сказала она.

– На какое-то время, да. Но потом я выиграла соревнования, позвонила домой и рассказала ему, а он ведь знает только один способ отпраздновать радостное событие, – ответила Ана так, как будто это она была виновата.

– Я очень сочувствую тебе… я… – начала было Мая, но Ана только вздохнула:

– Прекрати. Что есть, то есть. Давай о чем-то другом поговорим?

Она стала жестче, подумала Мая. Или просто выросла. Начала закрывать все двери и окна в свои чувства, потому что так поступают взрослые, – только дети в состоянии жить на сквозняке эмоций.

– Прости, что не звонила чаще. Много всего было в школе, но мне надо было приезжать почаще. Я…

– Ты же приехала, – констатировала Ана.

– Да, но ты понимаешь, о чем я.

Ана засмеялась Мае прямо в лицо и вдруг кинулась ей на шею.

– Я тебе обожаю, тупая ослица! Не знаю ни одного другого человека, который бы просил прощения за то, что находится здесь, находясь здесь! Серьезно? Как будто ты можешь быть больше здесь, чем когда ты ЗДЕСЬ?

Мая так крепко обняла свою лучшую подругу, что стало больно в груди.

– Я так по тебе скучаю!

– Да ты же меня обнимаешь, дубина!

– Да заткнись ты!

И как только люди вообще справляются, думала Мая, как можно жить без Аны? Как это у них получается? Они шли по дороге рука об руку. Тут и там лежали поваленные деревья: как легко ветру разбить наши иллюзии, будто мы тут главные.

– Интересно, во что обойдется все это восстановить? – размышляла вслух Мая.

– Мне кажется, ты путаешь меня с твоими новыми друзьями, которые типа профессора экономики и не знаю что еще, – с улыбкой ответила Ана.

Мая тоже улыбнулась, но уголки рта саднило.

– Тут еще не так все плохо. Ты видела, что делается в Хеде?

Лицо Аны посерьезнело.

– Да. Я была там утром. И слышала, как отец говорил с охотниками. Ледовый дворец там вообще типа унесло, поэтому теперь все их команды будут тренироваться на нашей площадке. Народ просто на стенку лезет. Отец говорит, все будет только хуже.

Мая заметила, что она сказала «на нашей площадке». Это тоже было новое в Ане, после смерти Видара она стала сильнее ненавидеть Хед.

– Сегодня утром я видела папу с Теему… – сообщила Мая, просто чтобы посмотреть на реакцию подруги.

– Обсуждали, наверное, похороны Рамоны, – ответила Ана и равнодушно пожала плечами.

– Ага, – сказала Мая, как будто уговаривая себя.

Она не знала, как продолжить разговор, потому что, уехав отсюда, потеряла право судить Ану. Поговорить о Видаре Ане было не с кем, и она иногда говорила с парнями из Группировки, так как они понимали, через что ей пришлось пройти. Сейчас они ездят на ее соревнования, стоят на трибуне в своих черных куртках, пока Мая так занята собственной новой жизнью.

– Вполне возможно, Теему хотел еще обсудить с твоим папой всякие слухи про клубы. Отец говорит, его приятели-охотники твердят, что коммуна хочет закрыть «Хед» и оставить только «Бьорнстад».

– Чего?

– Ну как, у них в «Хеде» типа нет спонсоров, нет денег, коммуна их под ручки поддерживает. А теперь еще и ледовый дворец перестраивать на деньги налогоплательщиков? Вот еще. Лучше уж оставить только один клуб!

Мая такое уже слышала – это были слова отца Аны и других мужчин. Но не могла ничего возразить, ведь это уже не ее город.

– Не так давно у «Бьорнстада» не было спонсоров… – заметила она тихо.

– Ну да. Но прошлое – это прошлое, а сейчас – это сейчас, – сказала Ана и снова пожала плечами.

– Ага, – отозвалась Мая, и Ана вдруг виновато посмотрела на нее и, чтобы не затевать ссору, сказала:

– Ты будешь таскать эту гитару для красоты или уже сыграешь мне что-нибудь?

И они пошли в дом, в Анину комнату, и там Мая сыграла для своей лучшей подруги и ее собак так, как будто все было как прежде. Потом они лежали рядом на Аниной кровати, смотрели в потолок, и Ана спросила Маю, о чем она думает, и та не придумала ничего другого, кроме как сказать правду:

– В школе нам рассказывали про религиозные секты. Про радикализацию. То же самое, что с террористами. «Катиться по наклонной», ну ты знаешь. Никто изначально не ведет себя как чокнутый, никто не рождается чудовищем, они просто сперва делают один маленький шажок, потом еще один. Радикализация состоит в том, что все ненормальное постепенно становится нормой, все становятся чуть более опасными, понемногу. Вот так типа и в этом городе – все думают, что сражаются за правое дело. Все думают, что… защищаются.

Ана долго лежала молча и смотрела в потолок. Потом взяла Маину руку и, не поворачиваясь к подруге, прошептала:

– Ну и что мы можем с этим поделать, если это везде так?

– Я не знаю.

– Значит, не думай об этом.

– У тебя лучше получается не думать, чем у меня.

– Это потому, что я такая дико умная, что уже давно обо всем подумала.

– Ну конечно! Конечно! Как же иначе!

Ана захихикала:

– Мне нравятся твои новые песни, бродяга.

Мая хихикнула в ответ:

– Спасибо, бомжиха.

Они так и уснули, лежа рядом, спина к спине, как всегда, и ни одной из них уже давно не спалось так хорошо.

39

Шальные пули

В бьорнстадском автосервисе тем утром никого не было, поэтому его хозяин пил кофе и читал газету в гараже чуть дольше обычного. Его прозвали Хряком, потому что много-много лет назад он играл в хоккей, как бешеный кабан, но когда он что-то чинил, его здоровенные ручищи неожиданно становились ловкими и справлялись с любыми мелочами. Поэтому народ привозил сюда не только машины, сюда тащили все: снегоходы и газонокосилки, кофеварки и даже самогонные аппараты. Последние два года, после смерти его жены, люди стали приходить чаще – так они показывали, что беспокоятся о человеке, который не очень-то любил слушать, что ему нужна чужая забота.

Его сын, Бубу, был в ледовом дворце. Он работал помощником тренера основной команды, и иногда отцу приходилось довольно глубоко залезть под капот, чтобы со стороны не было видно, что он так много думает о том, как гордилась бы сыном мать. Младшие сестры Бубу тоже, как смогли, справились с горем, они снова смеялись и уже не задавали столько вопросов. Сегодня они играли дома с друзьями.

Теему знал об этом, он слишком уважал Хряка, чтобы явиться к нему на глазах у детей: они имеют право верить, что их отец никак не связан с такими людьми, как он.

– У тебя что, отпуск? – крикнул он из сада.

Хряк поднял голову. Они пожали руки. Хряку было за сорок, он никогда не входил в Группировку Теему, но и дружбы с ним не стыдился. Когда у него умерла жена, первым, конечно, пришел и предложил свою помощь друг детства Петер, но сразу за ним пришли парни в черных куртках. Они починили Хряку крышу, перекрасили дом, а когда Хряк зашивался с детьми, приходили в течение нескольких недель и посменно дежурили в гараже. Такое не забывается. Он улыбнулся Теему и кивнул на полупустую парковку:

– Здесь никто не чинит машины за неделю до лосиной охоты. У половины потом прострелена крыша, потому что они нажираются и гоняют по лесным дорогам, забыв, что держат в руках ружье…

Теему засмеялся:

– В этих лесах гибнет больше птиц от шальных пуль, чем лосей от прицельной стрельбы.

Хряк тоже захохотал. Местные охотники любили травить такие шутки друг с другом, но ни за что не потерпели бы их от других. Ни Хряк, ни Теему никогда не пошли бы в лес с человеком, который не умеет обращаться с собственным ружьем. Охотник должен слепо доверять не только тому, кто идет с ним рядом, но в первую очередь тому, кто идет у него за спиной.

– Кофе будешь?

– Давай.

Они пили кофе. Болтали понемногу о снегоходах и хоккее. Две чашки спустя Хряк наконец спросил:

– Так. И что же тебе нужно?

Видно было, что Теему почти стыдно, но только почти.

– У меня к тебе одна просьба. Можешь не делать, если не хочешь…

– Это твои приятели меня просят или ты?

– Я.

– Тогда ты сам знаешь, что я не откажу.

Теему благодарно кивнул. Потом указал на один из немногочисленных автомобилей, стоявших на улице:

– Можешь дать мне эту машину?

40

Угрозы

Лев снимал маленький домик неподалеку от высокого забора автосвалки. Люди, которые на него работали, жили в вагончиках внутри ограждения. Он был их начальником, поэтому не мог быть их другом, – эта небольшая дистанция требовалась им, чтобы выплескивать свое недовольство за его спиной. Лев предлагал непростую работу, и соглашались на нее тоже люди непростые.

– Лев! ЛЕВ! – крикнул один из работников, выйдя из-за ограды.

Он постучал в дверь дома, Лев раздраженно открыл:

– Да?

– Какой-то хрен в костюме приехал! Похож на легавого! – сказал работник на одном из многих языков, которыми худо-бедно владел Лев.

Он выглянул за дверь: у въезда на автосвалку действительно стоял человек в костюме. Вид у него был перепуганный.

– Это не легавый, – пробормотал Лев и сходил за курткой.

Мужчина в костюме нервно ждал его, но Лев, запирая дом, явно не торопился.

– Да? – сказал он, подойдя лишь совсем близко.

– Э… я… кажется, здесь должна быть моя машина? Я оставлял ее в автосервисе в Бьорнстаде, а когда позвонил утром узнать, можно ли забрать ее, мне сказали, что кто-то ее уже забрал и просил передать, что она… здесь.

Лев настороженно огляделся.

– «Кто-то» забрал твою машину и привез сюда?

– Да, да, так мне сказали.

– Кто?

– Механик в автосервисе.

– В Бьорнстаде?

– Да.

Лев не спускал взгляда с человека в костюме.

– Что за машина?

– Черная… – кашлянув, вымолвил человек в костюме.

Лев сухо кивнул.

– Окей. Идем поищем, да? – сказал он, приглашая мужчину пройти за забор.

– Нет… нет, ничего страшного, я могу прийти позже, я… – задыхаясь, выговорил человек в костюме, но Лев не отступался:

– Пошли. Не бойся. Мы не убийцы и не воры, хотя ты наверняка слышал про нас обратное, да?

Попасть на свалку можно было только через один вход, забор был высокий, с камерами наблюдения, внутри пахло гарью. Лев протопал по свежевыпавшему снегу, мужчина в костюме семенил за ним. Им повстречался здоровый мужик с густой бородой и в тоненькой футболке, Лев вполголоса дал ему инструкции на языке, который «хрен в костюме» не смог опознать. Мужик исчез в вагончике, и Лев повел посетителя дальше в обход дальнего конца свалки. Она была больше, чем могло показаться со стороны, тем не менее посетитель в костюме увидел лишь малую часть того, что действительно скрывалось внутри.

– Нашел? – спросил Лев, когда они дошли до конца забора, миновав ряды покореженных машин и груды неопознаваемого металлолома.

Мужчина испуганно покачал головой. Глаза Льва сузились, шея напряглась. Из вагончика снова вышел мужик в футболке.

– Здесь кто-то был ночью? Сигнализация не срабатывала? – спросил его Лев.

Мужик в футболке мрачно покачал головой. Лев обернулся к человеку в костюме:

– Какая твоя работа?

– Простите?

– Кем работаешь?

Мужчина громко сглотнул.

– У меня похоронное бюро в Бьорнстаде.

Лев подошел ближе.

– Расскажи, что он сказал, да? Тот, кто тебе звонил. Он сказал, чтобы ты забрал свою машину здесь?

Вздрагивая на каждом слоге и мотая головой, мужчина ответил:

– Нет, нет, нет, он назвал… ваше имя. Он сказал: «Она стоит у Льва».

Лев уже тронулся с места.

– Жди здесь, да?

Мужчина в костюме подчинился. Лев вышел со свалки, дошел до дома, дверь была распахнута, хотя Лев не сомневался, что запер ее, уходя. На кухонном столе стоял пустой пивной стакан из бара «Шкура», рядом лежали ключи от машины. Лев выглянул в окно на маленький сад позади дома, часть досок забора отсутствовала: здесь, должно быть, побывало много людей и работали они невероятно быстро. Так ему давали понять, что они – повсюду, что они достанут тебя где угодно и когда захотят. Это была нешуточная угроза. Теему шутить не любил.

В саду у Льва был припаркован катафалк.

41

Драка

Потом мы, конечно, услышим сотню версий того, что случилось, – все разные, смотря кого спрашивать, и большинство воспоминаний будет не о том, что произошло, а о том, какие у кого были ощущения от этого. А ощущения были такие, будто все конфликты, пережитые двумя городами за пятьдесят лет, вспыхнули разом. Поэтому поди разберись, что из этого планировалось, что стало местью, а что случайностью. В итоге все в этой истории так крепко переплелось, что достаточно было потянуть за тончайшую ниточку на одном ее конце, чтобы с другого конца разошлись швы на наших ранах. Однако кто бы эту историю ни рассказывал, кто какую бы сторону ни занимал, все сходились в одном: перемирию между Бьорнстадом и Хедом – если оно когда-то и существовало – сегодня определенно наступил конец.

Когда Тесс и ее братья входили в ледовый дворец, в дверях была давка, изнутри доносились недовольные возгласы. В глубине души Тесс это предвидела. Но скажи она об этом отцу, тот настоял бы и вошел с ней, и тогда хаоса уж точно было бы не избежать. Поэтому Тесс решила, что справится сама. И зря.

Она потащила братьев к раздевалкам. Детская команда «Бьорнстада» только что закончила тренироваться и уходила с площадки, хедская детская команда готовилась выйти на лед. Родители обеих команд дергали своих детей: одни совали экипировку, другие выхватывали. Тесс с братьями пришлось прокладывать себе путь локтями – не потому, что народ чего-то ждал и выстроился в очередь, а потому, что именно сегодня множество людей одновременно решили обозначить границы своей территории. И проблема, как всегда, была не столько в детях, сколько в родителях – те стояли, сбившись в кучки, со своими термосами и корзинками, делая вид, будто не понимают, что мешают хедским игрокам, хотя, очевидно, всё прекрасно понимали. «Как можно так себя вести по отношению к детям, когда у тебя у самого дети?» – подумала Тесс, но тут кто-то что-то закричал, кто-то кинул что-то в голову Тюре, и тот заплакал. В следующий миг несколько игроков из «Хеда» начали что-то скандировать, а бьорнстадские родители истерично заголосили.

– Тюре, что случилось? Что СЛУЧИЛОСЬ? – закричала Тесс сквозь весь этот шум и уцепилась за Тобиаса и Теда, чтобы не потерять их в толпе.

Толчея вдруг усилилась, родители все больше свирепели, Тюре перепугался насмерть. Тесс попыталась взять его на руки, но не смогла, так как держала две сумки, его и свою, взрослые натыкались на нее, и, почувствовав, как подгибаются ноги, она закричала – за каких-то две секунды ее охватила настоящая паника. Но вдруг среди всего этого скопления тел откуда ни возьмись появилась огромная, как лопата для уборки снега, рука и вытащила ее, Тюре и сумки на поверхность.

– Идем! – сказал обладатель руки, молодой человек с веселой круглой физиономией, и потащил за собой Тесс с мальчиками и всех детей в красной форме, которых вылавливал по дороге.

Раздвигая толпы родителей, как шторы на окне, он провел детей в раздевалку. Тесс задыхалась от усталости и бешенства. Она посмотрела на молодого человека и отметила два обстоятельства: 1. Перед ней великан. 2. На великане зеленый спортивный костюм.

– С вами все в порядке? – спросила Тесс братьев.

Мальчики кивнули. Тюре был напуган, Тобиас злился, а Тед восхищенно глазел на великана.

– Я тебя знаю! Ты Бубу – да?

Великан гордо покраснел, решив, что слава о его хоккейных достижениях докатилась аж до самого Хеда.

– Ага…

– Ты знаешь Амата, да? Он здесь? У вас тренировка? – перебил его Тед, подпрыгивая на месте от возбуждения.

Великан так смутился, что Тесс стало его жаль. Взглянув на нее, он сказал:

– Нет, точнее, не уверен, Амат вряд ли сегодня придет. К тому же основная команда теперь тренируется в другое время, сегодня у нас сбор только поздно вечером…

– А можно остаться посмотреть? – спросил Тед.

– Ты что, рехнулся? – воскликнул Тобиас. – Остаться СЕГОДНЯ, чтобы смотреть тренировку «БЬОРНСТАДА»?

Тесс виновато посмотрела на Бубу:

– Спасибо за помощь. И от моих братьев тоже, просто они глуповаты и не умеют выразить свою благодарность. Ты… ты нас спас.

Великан так быстро и так густо покраснел, что вынужден был опуститься на колени перед Тюре, лишь бы снова не встретиться взглядом с Тесс. Ему казалось, его лицо вот-вот воспламенится.

– Все в порядке? – спросил он малыша. – Не обращай внимания на этих идиотов, я их всех вышвырну отсюда, окей? Не все в Бьорнстаде такие, клянусь, в этом ледовом дворце полно добрых людей, которые о тебе позаботятся, так что не бойся, хорошо?

– А идиоты пусть катятся в жопу! – ответил Тюре, и они с Бубу сделали хлопнулись ладонями.

– ТЮРЕ! – рявкнула Тесс, и Бубу расхохотался.

Он встал и, бегло взглянув на нее, сказал:

– У меня в семье тоже есть младшие дети.

– Это заметно, – сказала Тесс с восхищением и одновременно с сочувствием.

Бубу растерянно почесал подбородок. Он был на три года старше Тесс, но чувствовал себя младше; он никогда не видел таких глаз, как у нее, Тесс смотрела на него так, что было не понять, то ли она его сейчас отругает, то ли засмеется. Бубу открыл рот, но голос его дрогнул:

– Если… в общем, если Амат появится, я познакомлю его с твоим братом. А если тебе или ВАМ что-нибудь понадобится, то просто свистните, я всегда тут, вернее, я, может быть, буду в кафетерии, но меня… меня… – заикаясь, выговорил он.

– Тебя… легко найти? Потому что ты пять метров в вышину и семь в ширину? – подколол его Тобиас, за что удостоился от сестры пинка по лодыжке.

– Спасибо еще раз! – сказала Тесс. – Правда, спасибо!

Бубу улыбнулся и кивнул, глядя в пол.

– Мне очень стыдно за этих придурков. Но мы не все… такие, – заверил он.

– Мы тоже, – ответила она.

Оба чувствовали, что это неправда.

В ледовом дворце по-прежнему было много народу, но за несколько часов все успокоились: сперва дети, потом родители. Площадку разделили между командами одного возраста: Тед со своими тренировался на одной половине, мальчики из Бьорнстада на другой. Потом была очередь Тюре и семилеток и, наконец, Тобиаса и пятнадцатилетних ребят. После хоккеистов лед заняли фигуристы. Выходя на лед, Тесс велела Тобиасу:

– Отведи Теда и Тюре в раздевалку, и не вздумайте лезть в драку! После моей тренировки сразу едем домой!

Через две минуты после этого Бубу стоял в кафетерии и расплачивался за мороженое, когда кто-то прибежал туда и заорал:

– Бубу, там драка, полная жесть! Это та чокнутая девчонка начала!

Все произошло так быстро.

О том, что случилось в тот день, расскажут много разных историй, но ни одна из них не будет полностью правдивой. Например, в Бьорнстаде многие предпочтут опустить такую деталь, что, когда сестра и трое братьев вошли в ледовый дворец, кто-то бросил в голову Тюре крышку от бутылки, а кто-то крикнул вслед Тесс: «ХЕДСКАЯ ШЛЮХА». Тесс схватила Тюре, чтобы его не затоптали, и попыталась схватить Тобиаса, чтобы он не полез в драку, с трудом поймала обоих, но это не помогло, поскольку в коридоре было полно подростков из Хеда. Кто-то из них начал громко скандировать кричалку, и скоро ее подхватили все. Когда эта история прозвучит в Хеде, рассказчики подозрительно часто будут опускать одну подробность, а именно: что это была та самая кричалка «Бьорнстад – насильники!», которую скандировали фанаты «Хеда» два года назад, когда всплыла правда о Кевине и ненависть между болельщиками клубов достигла своего апогея.

Многие в Хеде «забудут» упомянуть и о том, что в коридоре у раздевалок под фотографией Рамоны стояли зажженные свечи и что через пару часов после того, как на входе произошло первое столкновение, один мальчик из Хеда пнул свечу ногой. А многие бьорнстадцы, в свою очередь, опустят ту часть истории, где мать мальчика из бьорнстадской команды схватила семнадцатилетнюю тренершу фигуристок из Хеда, когда та выводила своих девочек на лед, так как, по убеждению бьорнстадской мамаши, сейчас было не их время. Нашла кого хватать, засмеются в Хеде. Ведь это Тесс, дочь Ханны и Йонни. Фитилек у нее, может, и подлиннее, чем у братьев, но пороха на том конце столько, что мало не покажется. В Бьорнстаде заохают и скажут, что эта самая Тесс толкнула бьорнстадскую мамашу. А в Хеде скажут, что мамаша схватила ее первой и что Тесс просто вырвалась, а мамаша потеряла равновесие и шлепнулась на пятую точку. В Бьорнстаде будут утверждать, что в то же самое время пятнадцатилетний брат Тесс Тобиас выскочил из раздевалки и опрокинул все свечи под портретом Рамоны. В Хеде скажут, что он просто услышал, что на его сестру напали, выбежал защитить ее и не заметил свечей.

Говорят, историю пишут победители, но в этой истории победителей нет.

Узнав, что творится внизу, из кафетерия прибежал Бубу, очистил коридор от машущих руками подростков и попытался, насколько возможно, раскидать зеленых и красных в разные стороны, хотя сильнее всего он беспокоился не за них. После самого первого столкновения в ледовом дворце кто-то сделал несколько телефонных звонков, и вскоре на короткой стороне трибуны собралась горстка чернокурточников. Приехали только самые молодые ребята из Группировки, мальчики на побегушках, но Бубу знал: те, что постарше и поопаснее, тоже недалеко – на расстоянии одной эсэмэски. Бубу опасался, что если сюда нагрянет еще и Теему со своими парнями, то тут камня на камне не останется.

– Пойдем, лучше уйти отсюда, – торопливо сказал он Тесс, и она увидела по его глазам, что он боится не за себя.

– Тоббе! Тед! Тюре! – крикнула она братьям и потащила их за собой через весь ледовый дворец на парковку, одновременно строча сообщение отцу: «Тренировка закончилась раньше. Можешь забрать нас прямо сейчас?»

Она понимала, что про драку лучше не писать, – однажды она уже допустила такую оплошность, когда ей было двенадцать и ее позвали на день рождения. Тогда Йонни приехал в компании еще шестерых пожарных и с таким видом, как будто готов был прибить любого, кто только посмотрит на нее. Тяжело дыша, Тесс повернулась к Бубу – вид у него был смущенный, как будто это он во всем виноват. Тесс чуть не рассмеялась.

– Здорово ты… всех разнял, – сказала она. – И никого при этом не ударил.

– Я не очень хорошо дерусь. Я просто здоровый, и все, – застенчиво улыбнувшись, ответил Бубу.

– Это здорово. Мне не нравятся люди, которые хорошо дерутся, – сказала она.

Бубу не знал, куда деть глаза, поэтому чуть не крутанулся вокруг своей оси, чтобы не встретиться с Тесс взглядом. Заметив Тобиаса, у которого под глазом темнел здоровенный фингал, он протянул ему свое мороженое, чтобы тот приложил его к больному месту. Это многое говорило о Бубу: человек, сумевший остановить драку, не уронив мороженое. И более того: человек, отдавший свое мороженое младшему брату Тесс, – мороженое, которое обожает больше всего на свете.

– Как глаз? – спросил он.

– Нормально, – в бешенстве пробормотал Тобиас.

– А кулаки? – спросил Бубу с легкой улыбкой, моментально слетевшей с лица, как только он поймал свирепый взгляд Тесс.

– Адски болят, – слабо улыбнулся Тобиас.

– Я говорила тебе не лезть в драку! – прошипела Тесс.

– Это ТЫ полезла в драку, а я прибежал тебя спасать! – огрызнулся Тобиас.

Тед стоял молча, глядя на вход в ледовый дворец. Все хедские вышли на парковку. В дверях собрались одетые в зеленое подростки, они кричали: «ХЕДСКИЕ ШЛЮХИ!» – и другие, еще более грубые слова. Видно было, что они с радостью накинулись бы на Тобиаса и довели до конца начатое, но только не в присутствии Бубу.

– Лучше тебе вернуться, – сказала Тесс, завидев микроавтобус: Йонни ехал так, как будто только что его угнал.

– Точно? Я могу… – начал Бубу.

– Поверь: я боюсь не того, что будет с нами, когда приедет папа, а того, что он устроит в ледовом дворце, если мы немедленно не увезем его отсюда, – ответила Тесс.

Она была права. Если бы не ее талант убеждения и испуганные взгляды Тюре, то отец, схватив первый попавшийся предмет, расправился бы с каждым, кто поднял руку на его детей. Йонни был втрое тяжелее Тесс, но дочери все же удалось сдержать его. Она отчетливо прочла в его глазах то, что случается с некоторыми мужчинами, когда их охватывает ярость, – неспособность разглядеть в других людях людей, и решила поэтому воззвать к единственному его качеству, которое было сильнее агрессии: к инстинкту защитника.

– Папа! ПАПА, ПОСЛУШАЙ!!! Мы должны увезти отсюда всех хедских детей, их надо увезти домой, пока не случилось что-то более страшное, ты меня слышишь? Ты должен позаботиться обо ВСЕХ детях!

Плечи Йонни наконец опустились. Он поглядел на испуганных, растерянных детей в красных спортивных костюмах, стоящих группками на парковке. Рядом собрались и взрослые – тренеры и родители, они были напуганы не меньше, чем дети. Йонни посмотрел на ледовый дворец. Вход в него заслонял бьорнстадский парень лет двадцати, с круглым добрым лицом и таким мощным телосложением, что казалось, он один сдерживает толпу одетых в зеленое идиотов. Йонни взял телефон, обзвонил коллег, и вскоре из леса, одна за другой, показались хедские машины.

Неизвестно еще, чем бы все это закончилось, но Тесс и Йонни, не дав никому из мужчин выскочить из машин и даже подумать о драке, затолкали детей на задние сиденья и заставили водителей уехать обратно. Парковка быстро опустела. Йонни с детьми уезжали последними. Тесс включила Брюса Спрингстина и положила на папину руку свою. В зеркало она видела Бубу, он все так же стоял в дверях, и ни один человек не смог протиснуться мимо него. Но помешать бьорнстадцам сделать несколько звонков не мог даже он.

Всю дорогу до границы между Бьорнстадом и лесом Йонни, Тесс и мальчики молчали. Солнце не успело толком взойти, как сразу снова стало темно, дни становились короче, но несмотря на темноту, в сумерках отчетливо проступили силуэты людей. По обе стороны дороги стояли полтора десятка мужчин в черных куртках, все с закрытыми лицами, кроме Теему. Он заглянул в микроавтобус, когда тот проезжал мимо. Йонни никогда с ним не разговаривал, но, конечно, прекрасно знал, кто это, как знали все в Хеде, – этим человеком пугают детей, когда те идут на дерби. Теперь и Теему знал, кто такой Йонни.

Когда Йонни въезжал в лес, мужчина, стоявший рядом с Теему, в качестве последнего привета кинул в микроавтобус стеклянную бутылку, которая разбилась о заднюю дверь. Тесс и Тед подскочили на месте, Тюре заплакал, но Тобиас даже бровью не повел.

– А я что говорил? Нас тут все ненавидят! – констатировал он.

А потом откинулся на подголовник и закрыл глаза. Через две минуты он уже храпел. Мама обычно говорила, что это главный талант Тобиаса: засыпать когда угодно и где угодно. Точь-в-точь как отец.

42

Вратари

Фрак говорил по телефону с муниципальными политиками, когда услышал о драке в ледовом дворце. Он сразу поспешил туда, но народ уже разошелся. Хедские уехали домой, конфликт рассосался так же неожиданно, как начался. Несколько отцов из детской команды «Бьорнстада» все еще ошивались в ледовом дворце, рассказывая друг другу, что они сделают, если кто-нибудь из «этих» посмеет сунуться сюда еще раз, – но это была ерунда, чешущие языками мужики большой опасности не представляют. Ближе к началу тренировки основной команды вахтер выставит их за дверь, и они пойдут домой бахвалиться и строить из себя крутых перед тенями и собственными воспоминаниями. Фрак неприкаянно бродил по ледовому дворцу, сам не зная, чего ищет, потом сел на самом верху трибуны, глядя, как тренируется основная команда, и все думал, думал. Круги у него под глазами были похожи на пятна от газировки на замшевой куртке – обычно он умело скрывал свое беспокойство, но сегодня у него это выходило настолько плохо, что вахтер, проникшись сочувствием, поднялся к нему с бумажным стаканчиком по-настоящему плохого кофе и сказал:

– Выше нос, Бэмби! Чего нюни распустил? Будто здесь никто никогда не дрался.

Фрак ослабил галстук, и складки на толстой шее расправились.

– Нет. Нет. Но сейчас все по-другому. На кону стоит большее.

– Ого, тогда выходит, что слухи в кои-то веки не врут? Значит, это плохо скрытая правда? Политики опять хотят объединить клубы?

Фрак даже не пытался ничего отрицать, это было бессмысленно.

– Речь не о том, чтобы объединить клубы, а том, чтобы закрыть один из них. Либо «Хед», либо «Бьорнстад».

– Но нас-то вряд ли закроют? У них ведь даже ледового дворца нет?

– Дворца нет, ты прав. К тому же у нас все спонсоры и команда сильнее, – кивнув, ответил Фрак, но без малейшей уверенности в голосе.

– Но?.. – вставил вахтер.

Фрак застонал:

– Но в деле замешаны политики, а они божий дар от яичницы отличить не смогут! Раньше они ныли, что у нас нет денег, теперь же, когда у нас есть деньги, их смущают «хулиганы». Они боятся, что если нам достанутся все ресурсы Хеда, то между болельщиками начнутся стычки. Поэтому они обратились в рекламное агентство и предложили закрыть ОБА клуба, а вместо этого открыть в Бьорнстаде НОВЫЙ клуб, с другим именем!

Вахтер чуть не поперхнулся своим кофе.

– То есть что же получается… Ни «Хеда», ни «Бьорнстада» не будет? Ничего глупее я в жизни не слыхал!

– И что, как ты думаешь, я им сказал? Я миллион совещаний с этими чурбанами отсидел, чтобы хоть как-то их урезонить и спасти этот клуб; так вот, я ПООБЕЩАЛ им, что никаких стычек больше не будет! И о чем я сегодня узнаю́? Что здесь сегодня творилось черт-те что, а Теему и его гопники стояли в лесу и кидали бутылки в машины с детьми! Что я теперь им скажу, а?

Вахтер долго стоял молча. А потом, рассмеявшись, воскликнул:

– Ты от МЕНЯ, что ли, ждешь ответа?

Нет, конечно. Фрак просто пытался думать, а думать вслух ему порой удавалось лучше, поэтому он приподнял стаканчик с кофе и сказал:

– Это не твоя головная боль. Спасибо за кофе. Он, как всегда, отвратительный. Как там команда?

Вахтер покачал головой из стороны в сторону и пробормотал:

– Без Амата? Цаккель придется подобрать ему хорошую замену, иначе нам только и останется надеяться что на вратаря!

Взглянув на площадку, Фрак подумал, что с ним трудно не согласиться. Если в прошлом сезоне они и могли на кого надеяться, кроме Амата, так это на девятнадцатилетнего парня на воротах. Полгорода даже не знало его имени, поскольку все привыкли называть его «Зазубами». Если бы кличка была ему не по душе, никто бы ее, разумеется, не узнал, но Зазубами, похоже, ничего против нее не имел. Немногословность и талант снискали ему симпатию бьорнстадской публики, а это было немало, учитывая, что он пришел на место Видара, который вырос на стоячей трибуне рядом со своим братом Теему. Да еще Зазубами был из Хеда. Он сменил команду, когда Видар погиб, попав под машину. В «Хеде» тогда его не ценили, теперь же охотно променяли бы на половину основной команды – только бы он вернулся. Ничто не вызывало у Фрака такого злорадства, как этот их промах, – в спорте всегда найдутся самоуверенные мужики, считающие, что могут еще в раннем детстве определить звездное будущее игрока, но хоккей может ввергнуть нас в шок, когда ему заблагорассудится.

– Да, с таким вратарем кто хочешь победит, – согласился Фрак. – Парень – скала!

Вахтер сунул под губу такой здоровенный комок снюса, что непонятно было, как он вообще помещался в коробочке.

– Да, за все эти годы чудиков на воротах было хоть отбавляй, но этот – чемпион. Молчит как рыба, даже когда они выигрывают, как будто и не радуется вовсе. Играет так, будто внутри его одна большая… темнота.

– С лучшими всегда так, – ответил Фрак, как будто даже не удивился.

– Думаешь? – ответил вахтер.

Фрак следил взглядом за вратарем на льду.

– Петера дома наказывали за пролитое молоко. Беньи не смел никому сказать, что он голубой. Амат – сын уборщицы в спорте для мажоров. Внутри у всех лучших игроков – темнота, поэтому они и становятся лучшими: они думают, она исчезнет, стоит им выиграть побольше матчей…

Интересно, подумал вахтер, кого имел в виду Фрак – игроков или себя самого? Однако вслух ничего не сказал. Интересно, назовет ли он и Кевина в том же ряду? Но снова промолчал. Вместо этого, похлопав Фрака по плечу, произнес:

– Не дрейфь, Бэмби, ты наверняка выкрутишься из этой истории с политиками. Ты же всегда находишь какое-нибудь решение!

Фрак сидел один, чувствуя на своих плечах груз ответственности за все вокруг. Он прекрасно умел изображать уверенность в себе, но сегодня она дала сбой. Борьба за ресурсы в этом лесу никогда не прекращалась, политики уже многие десятилетия поговаривали о том, чтобы закрыть один из клубов, но принять идею о закрытии обоих клубов и открытии вместо них нового было намного труднее. «Разве ты не этого хотел?» – удивленно спросил его сегодня один из политиков, и Фрак едва удержался, чтобы не швырнуть трубку о стену. «Я хотел, чтобы вы закрыли “Хед”, а не нас!» – рявкнул он, на что политик ответил: «А в чем, собственно, проблема? У вас просто будет новый клуб, можешь болеть за него. Вот уж не думал, что ты такой сентиментальный!» Хорошо, что они с Фраком в тот момент говорили по телефону, потому что иначе в стену полетела бы не трубка, а сам политик. Сентиментальный? Да Фрак здесь всю свою жизнь прожил, играл за один и тот же клуб, всю жизнь строил один и тот же город. Если не испытываешь чувств к какому-то конкретному месту на земле, то и живи, твою мать, где угодно. Сентиментальный? Все, чего он достиг в жизни и чем действительно гордился, так или иначе было связано с «Бьорнстад-Хоккеем». Если они сменят название его клуба, они уничтожат его как личность. Он им этого не позволит, он будет драться до последнего, а поскольку времени придумать гениальный план у него не было, он придумал план попроще.

После тренировки он подошел к борту и, дождавшись, когда Зазубами выйдет с площадки, с широченной, во все лицо улыбкой предложил парню подвезти его до Хеда.

– Волнуюсь, как ты до дома доберешься, – заверил он.

Зазубами ничего не сказал, но наверняка сразу понял, что дело не в этом.

43

Братья

Йонни и Ханна всю ночь просидели на кухне, ссорясь так, как могут ссориться только родители маленьких детей: очень яростно, но очень тихо.

Ханна, конечно же, сердилась, что Тобиас полез в драку, но ничуть не меньше ее злило то, что Йонни не разделяет ее эмоций. Йонни злился на Бьорнстад, утверждая, что Тобиас полез в драку, потому что защищался, словно это все оправдывало. Но в глубине души Ханна больше всего, пожалуй, бесилась оттого, что чувствовала его правоту.

Вернувшись из Бьорнстада, Йонни и другие пожарные два часа простояли в гараже, потягивая пиво и заглядывая под капот микроавтобуса. Естественно, они ничего не чинили, но смотрели на двигатель так строго, как будто хотели его урезонить. Ханна охотно бы посмеялась над ними, если бы не слышала, о чем они говорят, – она и раньше была свидетелем таких разговоров. В Хеде шутили, что местную пожарную команду набрали прямо в ледовом дворце, но в этом была только доля шутки, потому что большинство действительно все детство играли вместе и пожарная часть стала для них очередной спортивной раздевалкой. Ссорясь с одним пожарным, ты ссорился со всеми. Ханна нередко подкалывала Йонни, что тот до смерти боится любых перемен: предпочитает есть одну и ту же еду, пить одно и то же пиво, сидеть в одном и том же кресле, на что Йонни ворчал – радуйся, мол, люди, которые не любят перемен, и жен не меняют, – на что Ханна презрительно фыркала: «Давай сходим в “Овин” и посмотрим, кто из нас получит больше предложений?» – и Йонни замолкал. Но правда заключалась в том, что Ханна точно так же не любила перемены, ведь если ничего не нужно менять, значит, все работает. Ей важно доверять своим коллегам в больнице точно так же, как Йонни – своим. Нужно доверять соседям, потому что те присматривают за их детьми, и нужно доверять друзьям детства – кому еще позвонишь, если что-то стряслось? Если они защищают тебя, ты должен защитить их. Ханна не дура, она первой готова была признать, что Йонни, может, и полон предрассудков и ведет себя порой как ретроград и консерватор, но он тоже бывает прав. Иногда он тоже на правильной стороне.

Так что это была самая худшая ссора. Когда обе стороны понимали друг друга.

– Проследи, чтобы твои приятели держали себя в руках и не натворили глупостей… – прошептала Ханна, склонившись над кухонным столом.

Йонни тотчас вспыхнул – Ханна даже опешила.

– Мои приятели? Это мои приятели должны держать себя в руках? Ты знаешь, что, когда началась драка, один из отцов из команды Тоббе позвонил в полицию? И знаешь, что они ему сказали? Они сказали, что не могут никого прислать, если нет пострадавших, что у них нет на это ресурсов! Драку начали взрослые, Ханна. Взрослые! Стоит в лесу появиться одному-единственному браконьеру, как они присылают пятьдесят полицейских с автоматами, а наших ДЕТЕЙ, значит, можно обижать безнаказанно?

Йонни даже кружку с кофе спокойно держать не мог. Ханна всегда говорила, что девяносто процентов друзей его детства полные отморозки и у большинства из них дети тоже играют в хоккей. Если эти отморозки усомнятся в том, что общество способно защитить их детей, то они защитят их сами, и помоги господи тем, кто окажется по другую сторону.

– Я понимаю, что ты злишься, я тоже злюсь, думаешь, мне не хочется поехать туда и набить морду всем бьорнстадским мамашам? Но мы должны думать о детях! – прошипела она.

– А я, по-твоему, не думаю? – возмутился он.

– По-моему – нет. Тобиас делает так, как ты поступаешь, а не так, как ты говоришь! Ты его кумир! Как ты объяснишь ему, что драться плохо, если сам будешь драться?

Когда они только вернулись домой из Бьорнстада, Ханна ругала Тобиаса так, что стекла звенели, а Йонни молча сидел рядом.

– Я не могу сказать ему, что он был не прав, защищая сестру… – произнес он.

– Я этого и не говорю! Но мы должны наказать его, неужели ты не понимаешь? Нельзя, чтобы он думал, что драться – это нормально!

– Мы его уже отругали…

– Нет. Это я его отругала!

– Черт возьми, милая, его отстранят от тренировок! Хуже наказания не придумаешь, – ответил Йонни. Взгляд его становился все грустнее, а кофе в чашке все холодней.

Минут двадцать они сидели молча. Потом Йонни мрачно взял телефон и при ней обзвонил коллег и других отцов из команды, призвав их сохранять спокойствие. Мол, утро вечера мудренее. Не стоит понапрасну затевать драку. Закончив, он развел руками, как будто говоря: «Ну что, довольна?» – а Ханна раздраженно фыркнула: «Черт, как же меня достало быть матерью ПЯТЕРЫХ детей!» – и пошла спать. Он пришел через полчаса, по его шагам она слышала, что он раскаивается. Уснула она далеко за полночь, далеко от него, а на рассвете проснулась, чувствуя, как он крепко обнимает ее своей здоровенной ручищей. Она надеялась, что хотя бы этому они смогли научить своих детей: иногда мы ссоримся, но мы вместе. Мы крепко-крепко держимся друг за друга.

* * *

Амат не появился на вечерней тренировке основной команды. Цаккель это не удивило. Бубу расстроился, но домой из ледового дворца возвращался легкой походкой, с телефоном в руке и эсэмэской от Тесс, которую перечитал уже сто раз. «Нашла твой номер в интернете. То, что сегодня случилось, грустно, но я рада, что мы познакомились. Позвони мне, если хочешь».

И Бубу позвонил. Тесс сидела на кровати у себя в комнате и говорила тихо, чтобы никого не разбудить. Он заставил ее смеяться. Это был лучший телефонный разговор в его жизни.

* * *

Была ночь, и в доме наконец все смолкло, когда дверь в комнату Тобиаса осторожно приоткрылась. На пороге стоял Тед. Он шепотом позвал брата, но тот не откликнулся, и тогда он на цыпочках подошел ближе и потянул его за палец на ноге. Тобиас вскочил.

– Блин, ты чего? – сонно спросил он.

– Я просто хотел… сказать спасибо за то, что ты сделал, – прошептал Тед.

Тобиас зевнул, приподнялся, опершись о стену, и освободил место брату. Тед выглядел старше своих тринадцати лет, но глаза были намного, намного моложе. Внутри у него был маленький напуганный ребенок. Тобиас мягко ткнул его в плечо.

– Все нормально, медвежонок Тедди. Иди спать.

– Ты не обязан был это делать, – прошептал Тед и виновато взглянул на фингал брата.

– Обязан, – зевнув, ответил Тобиас.

От мамы он, едва придя домой, получил такую выволочку, какую способна устроить только мама, но оно того стоило. Все привыкли, что драки начинает Тобиас, потому что, как правило, так и было, но только не в этот раз. Это не он в бешенстве выбежал из раздевалки, услышав, что Тесс с кем-то собачится на трибуне, он-то как раз сделал все так, как велела ему сестра: не высовывался и следил, чтобы с Тюре ничего не случилось. Это Тед потерял самообладание и вылетел в коридор, набросившись на двух парней из Бьорнстада. Тобиас закричал, пытаясь остановить его, но Тед, мягкий, добрый, неуклюжий медвежонок Тедди, чисто инстинктивно со всех сил толкнул в грудь одного из бьорнстадских парней. Парень, естественно, толкнул Теда еще сильнее, и Тед полетел назад, задев свечи, стоявшие под той самой фотографией Рамоны. Встав на ноги, этот мальчик, который в жизни мухи не обидел, попытался двинуть ему в челюсть. Парень, конечно, размахнулся, чтобы дать сдачи, но не успел опомниться, как уже лежал на полу. Это вышел из раздевалки Тобиас, а он, в отличие от брата, прекрасно умел драться. Он уложил и подскочившего к ним второго парня, понимая, что объяснять что-либо матери будет бесполезно. «Беги в раздевалку, запри дверь и позаботься о Тюре! Я пошел за Тесс!» – крикнул он Теду.

Тед сделал, как ему было велено, а Тобиас начал собирать синяки и разбивать в кровь кулаки. А дальше случилось то, что случилось.

– Тебе не обязательно было это делать, – повторил Тед, сидя с ним рядом на кровати.

– Обязательно – если они узнают, что ты ударил первым, тебя отстранят от тренировок, – зевнув, констатировал Тобиас.

– Да, но теперь отстранят ТЕБЯ, – в отчаянии настаивал Тед.

– Забей. Они и без меня справятся. Ты важен для твоей команды, ты самый лучший игрок, а я… я – как папа, – спокойно сказал Тобиас и переложил одну из подушек на пол, давая понять, что тема закрыта.

– А я что – нет? – оскорбленно прошептал Тед, решив, что Тобиас не считает его таким же смелым, как отец.

Тобиас серьезно посмотрел на брата, протянул руку и крепко, но нежно взял его за ухо.

– Блин, Тед, я просто говорю, что я – как отец. Поиграю в хоккей еще несколько лет, а потом найду себе обычную работу. Женюсь на ком-нибудь отсюда, буду возиться с домом, чинить машину, а по выходным пить пиво и травить байки в «Овине». Мне этого хватит.

– А кем стану я? – спросил Тед.

Тобиас лег на пол, уступив постель младшему брату, как бывало тысячу ночей до этого, и, как всегда, за секунду отрубился, но перед этим успел, зевнув, сообщить все как есть:

– Ты станешь, кем захочешь, медвежонок Тедди. Кем захочешь.

44

Волки

Мы – все те, кто любит спорт, – не всегда любим спортсменов. Наша любовь к ним обусловлена тем, на нашей ли они стороне, играют ли в нашей команде, носят ли наши цвета. Мы можем восхищаться соперниками, но любить их мы никогда не будем, во всяком случае так, как любим тех, кто представляет нас, потому что, когда побеждают наши, мы тоже чувствуем себя победителями. Они символизируют все то, чем хотим быть мы сами.

Только вот спортсменам выбирать не приходится.

* * *

На самом деле Зазубами предпочел бы поехать домой на автобусе, но Фрак был слишком важный человек в этом клубе, чтобы ему отказать. Они покатили по центральному Бьорнстаду, если так, конечно, можно сказать про Бьорнстад.

– Сейчас тут все запущено, но нужно уметь увидеть потенциал! Обещаю тебе, тот, кто вложится здесь в недвижимость, сорвет куш! Через несколько лет это будет самый фешенебельный район в городе! – бодро рассказывал Фрак, как будто Зазубами мог хоть во что-то вложиться.

Парень осторожно кивнул, надеясь, что от него ждут именно такой реакции. Фрак истолковал это как знак неподдельной заинтересованности и радостно указал в окно:

– Вон там, у моего магазина, мы построим бизнес-парк «Бьорнстад». Слыхал? Это будут офисы, но мы построим и квартиры тоже. Я подыщу тебе и твоей маме шикарное местечко, что скажешь? Пора бы тебе сюда перебираться, а? Теперь ты один из нас!

Зазубами не посмел возразить, поэтому Фрак оживленно продолжал:

– Ты знаешь, что я привожу в пример тебя, когда убеждаю хедские предприятия перенести свои офисы в Бьорнстад? «В Бьорнстаде все лучше, – говорю я. – Только посмотрите на нашего вратаря!» В Хеде никто не замечал твоего таланта, а у нас ты стал суперзвездой. Иногда нужно просто дать человеку шанс, ведь так? Позволить ему почувствовать уверенность в себе! Невероятно, сколько всего тогда можно достичь. Посмотри на «Бьорнстад»! Несколько лет назад мы были на грани банкротства, а теперь у нас есть свежеотремонтированный ледовый дворец, и скоро появится один из самых больших офисно-жилищных комплексов в регионе! Вот увидишь, однажды у нас тут будет аэропорт, и еще галерея. Лыжные соревнования и по-настоящему большая хоккейная школа. Люди не верят мне, но знаешь, что я на это отвечаю? Мы давно уже должны были сдохнуть! Да нас вообще не должно существовать! Но мы есть, а знаешь почему? Потому что выживают только города, наделенные гордыней!

Зазубами слышал от других игроков в команде много шуток в адрес спонсора, но обратил внимание, что большинство им восхищается. Фрак много болтал, но и делал тоже немало, а это качество, которое все уважают. Он умел побеждать.

Так что, может, он и прав про гордыню, думал Зазубами, может, просто достаточно думать про свой мир иначе, и он изменится. Интересно, работает ли это применительно к прошлому, можно ли перечеркнуть его одной силой воли? Ему хотелось спросить об этом Фрака, но он так и не смог. Зато Фрак трещал без умолку:

– Ты про сегодняшнюю драку в ледовом дворце знаешь?

Зазубами осторожно кивнул. Фрак улыбнулся так, что заплясали подбородки:

– Я потому и решил подвезти тебя – так-то оно безопаснее будет, и наш самородок доберется до дому в целости и сохранности!

Зазубами подумал, что безопаснее было бы ехать на автобусе, чем на машине с наклейкой «Бьорнстад-Хоккей» на заднем стекле.

– А не говорили в раздевалке, что клубы хотят объединить? – поинтересовался Фрак.

Зазубами коротко кивнул, не видя причины лгать. Пальцы Фрака крепче сжали руль, и он заговорил медленнее. По крайней мере, в темпе, медленном для него.

– Может, игроку это трудно понять, но, возможно, вместе мы стали бы сильнее. Понимаешь?

Зазубами кивнул, хотя на самом деле ничего не понял. Он просто хотел играть в хоккей. Ему хотелось, чтобы все не было так сложно. В неожиданном приливе восторга Фрак хлопнул руками по рулю.

– И они опять будут бояться нас, понимаешь? Большие клубы в больших городах! В мое время, когда я сам играл, нам это жутко нравилось – что они нас ненавидят. Они говорили, что мы деревня, которая не умеет играть, и мы это проглотили. И стали играть грязнее и жестче, чем они могли себе представить, мы использовали каждый финт, какой только могли придумать, и когда они ехали в своем автобусе по этой дороге между деревьями… прямо в темноту… им было по-настоящему страшно. Они чувствовали себя так, как будто они одни на свете. Поэтому мы выигрывали. И знаешь что? То время еще вернется! Только подумай, чего можно достичь, если объединить наших лучших игроков с лучшими игроками «Хеда» и если коммуна вложится по полной! Мы снова станем великим клубом!

Зазубами кивнул, но на самом деле ему было страшно, потому что он не знал, впишется ли в такую команду. Однажды он уже чуть не лишился хоккея и знал, насколько тонка эта грань. Он всегда запаздывал в развитии, последним на своей улице выучился кататься на велосипеде, последним в классе научился читать. Казалось, он последним из всех хедских детей встал на коньки, поэтому его и поставили на ворота. Два года назад он играл так плохо, что даже в «Хеде» делать ему было нечего, и когда Цаккель вдруг дала ему шанс играть здесь, в «Бьорнстаде», он подумал, что она над ним смеется. И главное, он решил, что все возненавидят его, потому что он пришел на место Видара. Первые матчи он так нервничал, что пропускал шайбы, которые едва до ворот-то долетали. В какой-то момент Цаккель махнула ему рукой, и он решил, что она хочет заменить его, но, когда он подъехал к борту, она удивленно фыркнула: «Заменить тебя? За то, что ты так плохо играешь? Ну уж нет, стой, и пусть тебе будет стыдно!» Возможно, так Цаккель и создавала своих самых крутых игроков, оглядываясь назад, думал Зазубами, она понимала, что в большинстве клубов стыд испытывают слишком редко.

На следующий день Амат единственный пришел в ледовый дворец раньше Зазубами, а ушел позже. Скоро они тренировались одинаково много и одинаково одержимо. Зазубами не смел предложить Амату тренироваться вместе, но Амат сам спросил его. Каждое утро и каждый вечер он тысячу раз с разных углов пробивал по воротам, и даже если бы Зазубами захотел, то не смог бы стать плохим вратарем. Скоро болельщики начали выкрикивать его имя с трибун – сперва те, что постарше, с сидячих мест, потом те, что помоложе, со стоячих, с трибуны брата Видара. Цаккель предложила ему играть под номером Видара, но Зазубами отказался, и Группировка полюбила его за это так же сильно, как за то, что он не пропускал ни одного гола. Когда в прошлом году ему исполнилось восемнадцать, они подарили ему раскрашенную вручную маску медведя с инициалами Видара на изнаночной стороне. Зазубами никогда в жизни не получал подарков от мужчин. После этого он не смог бы пропустить ни одной шайбы перед их трибуной, даже под дулом пистолета.

– Ну, скажи? – не унимался Фрак, и Зазубами понятия не имел, как ему на это реагировать, поэтому наугад кивнул и, похоже, не ошибся.

– Вот именно! – поставил точку Фрак.

Они въехали в лес, и он заговорил о том, что в нем кому принадлежит. Хотя почти все, конечно, принадлежит государству, добавил он.

– Даже лес, в котором мы живем, не наш! Так кто же позаботится о нас, если не мы сами? А? В нескольких километрах отсюда политики хотят поставить ветрогенераторы! Двести метров в высоту! Знаешь, сколько шума от этих громадин? И хоть бы одна крона от проданного электричества здесь осталась. Да мы, черт возьми, даже электричество это не получим! Правительство обожает зеленую энергию, но знаешь, где они меньше всего хотят строить ветрогенераторы? Там, где живут сами! Поэтому нам нужно развивать здесь собственную инфраструктуру, мы должны расти, создавать рабочие места и наращивать капитал, чтобы противостоять таким решениям! Люди говорят, что я капиталист, но это не так, я просто реалист, а капитализм – он как волк, знаешь?

Зазубами не знал, но это было неважно. Фрак завелся и теперь мог работать автономно.

– Знаешь, какой самый лживый миф о волках? Что волк якобы берет ровно столько, сколько ему нужно. Тот, кто так говорит, просто никогда не видел волка на пастбище. Он берет не столько, сколько ему нужно, он убивает всех, кого может убить, и не остановится, пока кто-нибудь его не прогонит. Правительству этого не понять, потому что оно не в курсе, что для нас самое страшное не волк, а правительство! Занести хищников в Красную книгу? И кто же тогда будет за это расплачиваться? Уж точно не столичные города. Построить ветрогенераторы? Да? И где же их ставить? Что я имею в виду, когда говорю о слиянии наших клубов, это то, что вместе у нас есть шанс! Да, волки повсюду, но мы – край быков и медведей!

Зазубами смотрел в окно. Когда он был маленький и ездил по этой дороге на автобусе, он пытался считать деревья. В этом было что-то обнадеживающее – их было так много, что и не счесть. Даже чисел столько не найдется. Если бы он не привык держать язык за зубами, он бы рассказал Фраку, чему научился, пока жил в Хеде и играл в хоккей в Бьорнстаде: что для хедских волк – это Фрак. Что для Хеда столичный город теперь Бьорнстад.

Фрак говорил и говорил, но теперь он все больше повторялся, и Зазубами так и не понял, почему тот решил его подвезти. Он не знал, что вообще-то дело не в нем, что Фраку просто нужен был повод, чтобы поехать в Хед.

Деревья редели, лес в конце дороги раскрылся, и автомобиль Фрака вкатился в Хед. Последний отрезок Фрак молчал. Целых несколько минут. Наверное, это был его личный рекорд. Улицы были темны и пустынны, и Зазубами испытал облегчение – он надеялся, что те, кому не следует, не увидят наклейку на заднем стекле Фрака. Фрак притормозил возле дома его матери, не спеша повернулся и повторил свое предложение: устроить им в Бьорнстаде хорошую большую квартиру.

– Спасибо, – сказал Зазубами, и это было его первое слово за всю поездку.

Фрак широко улыбнулся:

– Ну все, иди спать! Завтра тренировка!

Зазубами кивнул, взял сумку и вышел. Он видел, что кто-то из соседей уже выглядывает на улицу из-за занавесок. И очень надеялся, что Фрак поспешит уехать.

* * *

Но Фрак не спешил, он сделал огромный круг, заезжая в разные места по самым разным мелким делам, остановился у киоска и купил газету, заглянул в пиццерию, чтобы воспользоваться их туалетом. А еще заехал домой к одному знакомому предпринимателю и выпил с ним чашку кофе. Они были старые друзья и вместе провернули много сделок, например, с помощью своего доброго друга предприниматель только что совершенно нечаянно крайне выгодно арендовал офисное помещение в Бьорнстаде. Теперь Фраку понадобилась ответная услуга. Он припарковал машину в глубине темного тупика чуть в стороне от дома предпринимателя, какое-то время они пили кофе на кухне, потом, удостоверившись, что в квартале темно и безлюдно, вместе выбрались через черный ход и нашли большой камень. Предприниматель встал на стреме, Фрак кинул. Через некоторое время Фрак позвонил в полицию и рассказал, что ему разбили стекло в машине. Для выезда на место происшествия у полицейских не было, конечно, ни времени, ни ресурсов, но заявление они приняли. Прошел час, прежде чем об этом прознала местная газета и связалась с Фраком, – как минимум на сорок пять минут больше, чем тот рассчитывал.

45

Осиные гнезда

Ночь накануне похорон Рамоны стала первой по-настоящему холодной ночью за всю осень. Не такой, когда температура впервые опустилась ниже нуля, и не такой, когда выпал первый снег, а такой, какую толком невозможно описать словами, сколько бы лет ты это ни переживал: это была первая ночь, когда чувствуешь, что привык к холоду, когда холод перестает казаться чем-то необычным и чрезвычайным. Лето давно умерло, но сегодня стерлась и память о нем, ускользнул последний свет, и на город надели черный мешок. Завтра пальцы уже не вспомнят, как жили без варежек, уши перестанут слышать чириканье птиц, а ноги забудут о лужах, которые не хрустели бы под подошвами теплых ботинок.

Главный редактор местной газеты знала, что такое холод, но здесь, в лесу, он был какой-то более резкий, он пробирался под кожу настолько глубоко, что оттаять потом до конца было невозможно, и если бы не ненависть к штампам, она бы сказала то же самое про людей. Ее прежние коллеги на юге Швеции считали, что это безумие – согласиться на такую работу, и возразить на это ей было нечего. Крошечная редакция с минимальными ресурсами в самой глуши, где население к тому же питало наследственную ненависть к людям ее профессии. Так зачем же она это сделала? Зачем люди вообще что-либо делают? Потому что это был вызов. Потому что это трудно. Когда ты до мозга костей – журналист, то, наверное, просто приходит время, и ты достигаешь такой точки в жизни, когда только самые безнадежные битвы кажутся тебе достойными участия.

Она положила телефон на стол. В редакции было темно и пусто, кроме нее, на работе задержался только ее отец. Он сидел там же, где просидел весь день: на табуретке, втиснувшись между столом и подоконником, обложившись бумагами, с маркером в руках.

– Что случилось? – с любопытством спросил он.

– В полицию поступило заявление о разбитой машине в Хеде. Машина, по всей видимости, принадлежит Фраку, – ответила она.

Он не спросил, как она об этом узнала, народ болтает повсюду, но здесь слухи распространяются немного быстрее.

– Спонсору? – просто уточнил он.

– Да.

Он саркастически присвистнул, и его щеки покрылись морщинами.

– Какое НЕВЕРОЯТНОЕ совпадение, что это случилось именно сегодня, и именно с НИМ!

Она издевательски склонила голову набок:

– Папа! Неужто ты обвиняешь Фрака, этого прекрасного, благородного, честно платящего налоги человека, эту пламенную душу, во ЛЖИ?

Отец хмыкнул.

– Вранье вранью рознь. Полагаю, если ты заедешь к нему домой, ты действительно увидишь разбитый автомобиль. Как это произошло – другой вопрос. Но, детка, ты ведь не спрашиваешь у меня, ложь это или нет, ты спрашиваешь, стоит ли это публиковать?

Она улыбнулась и вздохнула – он не знал никого, кому бы так хорошо давался этот звук.

– Это новости. Мы – газета.

– Ты говоришь как я.

Она не поняла, что это – гордость или попытка извиниться.

И снова вздохнула, улыбнувшись:

– То есть ты, учивший меня, что «единственная задача журналистики – это говорить правду», считаешь, что я должна опубликовать то, о чем я почти точно знаю, что это неправда?

– Хватит болтать, я этого не говорил. Ты хотя бы ему позвонила?

– Нет.

– Так позвони. В таком случае ты изложишь не то, что произошло, а его версию происшествия.

Она откинулась на спинку стула. Стукнула пальцем по клавиатуре, экран загорелся. Сверху на мониторе был приклеен желтый стикер со словами: «Я не хожу по воде, я хожу на работу». Она приклеила его несколько лет назад, это была шутка для своих на ее старой работе. «Я не хожу по воде» – ну и девиз, это ж надо такое придумать. Потом она переехала сюда, вместе со стикером, и однажды один из спортивных репортеров без тени иронии рассказал ей, что видел те же слова в раздевалках «Бьорнстада» и «Хед-Хоккея». Голос репортера дрожал от ностальгии. «Это ведь прямо про нас! Мой бывший начальник говорил, что быть журналистом – все равно что строить церковь: для других это искусство, для тебя призвание, а на самом деле это просто тяжелая работа! Таскать камни!» Репортер так и не понял, что морщинка на лбу главного редактора означала не восхищение его красивыми словами, – она изо всех сил пыталась побороть желание немедленно его уволить. Но репортер так и работал у нее в редакции, а стикер так и висел на ее мониторе. Возможно, потому, что у главного редактора было чувство юмора. Возможно, потому, что ирония – сама себе враг: устаревая, она превращается в сентиментальность.

– Не знаю, стоит ли прислушиваться к твоим советам, папа, с этикой у тебя так себе, – вздохнула она.

Отец лишь засмеялся, и, хотя она все еще злилась на него за то, что он все подстроил так, чтобы поговорить с Маей Андерсон в поезде, она понимала, чего он добивается. Он тоже не ходит по воде. Когда она была маленькой, она не раз слышала о том, что он раскапывает скандалы и ломает людям карьеру, а вместе с карьерой и жизнь – им самим, их близким, их детям. В этом состояла его работа – следить за власть имущими, – но он делал ее так хорошо, что последствия оказывались роковыми даже для невиновных, и она часто спрашивала себя, как он после этого мог спокойно спать по ночам. Ответ был прост и сложен одновременно: отец всегда руководствовался исключительно историей, которую собирался рассказать. Истинная безжалостность всегда требует веры в существование некой высшей цели. Если честно, она не знала, способна ли на такое сама.

В детстве мама говорила: «Ты как отец!» – всякий раз, когда хотела ее задеть, но с годами это все больше и больше походило на комплимент. «Вечно ты лезешь в драку!» – говорили ей учителя, и девочка скоро перестала этого стыдиться. Однажды ее исключили из футбольной команды, когда она подралась с девчонкой в своей же команде за то, что та отказалась признать, что взяла мяч в руки. Мама после этого только вздохнула: «Ты не выносишь обмана. Это твоя проблема. Ты не желаешь принять то, что мир состоит из серых зон». Лучшей характеристики девчонке, из которой вырастет охотник за новостями, и не придумаешь.

– Раз уж я буду говорить с Фраком, может, напрямую спросить его об отчетности? Как ты это называешь? «Пошуровать в осином гнезде»? – спросила она отца. – Более подходящий случай вряд ли представится?

С тех пор как он сюда приехал, они только и делали, что без конца обсуждали эти бумаги. Он прочел все вдоль и поперек, каждую строчку в каждом годовом отчете «Бьорнстад-Хоккея», и говорил только: «Здесь чего-то не хватает, и здесь, и здесь…» Если хочешь прижать хоккейный клуб, недостаточно найти мелкие нестыковки в бумагах, нужно доказать, что имели место и настоящие преступления, поэтому для начала надо вычислить ответственных. Ледовый дворец принадлежит коммуне, клуб принадлежит его участникам, а деньги – спонсорам. Где-то среди этого всего запрятана чья-то вина.

– Спроси об этом под конец, пусть бедняга сперва расскажет тебе, как ему разбили машину! – кивнув, ответил отец.

Она набрала номер Фрака. Он, очевидно, ждал звонка, хорошо понимая, что последует за его обращением в полицию, однако удивился, услышав ее голос.

– Главный редактор собственной персоной?

Они общались и раньше, застенчивостью Фрак не страдал и регулярно звонил в газету, чтобы «подправить» новости, которые, с его точки зрения, были изложены неверно.

– Я просто хотела проверить слухи, – ответила она.

– Какие слухи? – спросил Фрак, поднаторевший в умении строить из себя дурачка, однако легкое волнение в голосе не укрылось от главного редактора: он-то надеялся, что ему позвонит кто-нибудь менее опытный.

– Что хедские хулиганы вандализировали вашу машину.

Отец улыбнулся наводящему вопросу. Главный редактор включила громкую связь, и он услышал ответ Фрака – бесконечно смиренный и великодушный.

– Кто-то… кто-то кинул в стекло камень. Но я считаю, что было бы безответственно рассуждать, кто это может быть.

– Но у вас на стекле наклейка «Бьорнстад-Хоккея», и вы как раз подвозили одного из бьорнстадских игроков? – не отступалась она.

Фрак сделал вид, что надолго задумался, прежде чем ответить:

– Да, вы правы, я боялся, что на нашего юного вратаря нападут в автобусе по дороге домой.

– Почему вы этого боялись?

– К сожалению, наш ледовый дворец был вандализирован, когда там тренировалась детская команда «Хеда», и, между прочим, двух наших юниоров избили!

Главный редактор все записала. Искоса взглянула на отца.

– То есть вы хотите сказать, что бьорнстадским родителям следует опасаться за безопасность своих детей? – спросила она.

Фрак театрально понизил голос:

– Я бы не хотел, чтобы родители опасались за своих детей, где бы они ни жили. И я не хотел бы, чтобы людям разбивали машины из-за какой-то наклейки. Мы в Бьорнстаде не верим в угрозы и насилие, мы верим в сотрудничество и сплоченность, как в экономической жизни, так и в спорте. Надеюсь, что жители Хеда тоже. Так и запишите!

Главный редактор задала вопрос, которого, как она знала, он ждал:

– Ходят слухи, что муниципальные политики хотят закрыть оба клуба и вместо этого открыть новый. Как вы думаете, случившееся имеет к этому какое-то отношение?

Фрак снова притворился, что надолго задумался.

– Коммуна не может закрыть спортивное объединение. Оно принадлежит членам клуба.

Она сделала вид, что пытается критически осмыслить сказанное, хотя на самом деле лишь дала ему возможность ощутить себя значимым.

– То есть вы хотите сказать, что «Бьорнстад-Хоккею», который играет в ледовом дворце, принадлежащем коммуне, больше не нужны муниципальные деньги? Думаю, многие налогоплательщики будут рады об этом узнать!

Голос Фрака изменился, в нем зазвучали нотки наигранной грусти.

– Вам известно не хуже меня, что хоккей дает этой коммуне куда больше того, во что он ей обходится. Посмотрите, сколько мы делаем для молодежи! А наш вклад в развитие хоккея для девочек? Неужели от этого должны страдать дети? Нет, я в самом деле надеюсь, что муниципальные чиновники, облеченные властью, не дадут нарушителям порядка повлиять на наш спорт, это все, что я могу сказать. Наказать «Бьорнстад», когда на самом деле это мы жертва вандализма и угроз, – чистой воды мафиозные методы со стороны наших избранных политиков. Не думаю, что людям такое понравится.

Фрак был уверен, что на этом можно поставить точку, он полагал, что добился чего хотел, но главный редактор лишь все записала и снова посмотрела на отца. Тот кивнул: пора.

– Фрак! Раз уж вы на проводе… мы тут как раз просматриваем годовые отчеты «Бьорнстад-Хоккея» за последние несколько лет…

Фрак так надолго замолчал, что она переспросила: «Алло?» – чтобы убедиться, что он не упал со стула.

– Ага… вот оно что… А зачем… зачем, позвольте спросить, вы это делаете?

– Мы – пресса. Мы занимаемся новостями.

– Понятно… понятно… но что вы рассчитываете там найти? Ведь у нас все в порядке, уверяю вас!

И тут она начала плести ему ловушку из его собственных слов.

– Да что вы говорите? И откуда вам это известно? Вы же не член правления? Разве спонсоры имеют доступ к финансовой отчетности клуба? И уж тем более вы, недавно прошедший налоговую проверку?

На миг Фрак даже потерял самообладание, что вообще-то не было ему свойственно.

– Слушайте, вы! Во-первых, я не был замечен ни в одном налоговом преступлении, а во-вторых, я не имею НИКАКОГО отношения к бухгалтерской отчетности клуба!

– А чего вы так кипятитесь?

– Я не КИ… Но я… я же, черт возьми, слышу, что вы ищете, к чему бы придраться! Почему бы вам хоть раз не написать о нас что-то позитивное? А? О нашей девчачьей команде? Об инклюзии? О нашем новом законе об этике!

– Мы уже обо всем этом писали. Последние несколько месяцев мы писали о вас только позитивные вещи. А теперь я просто хочу немного расспросить вас об отчетности.

Она еще никогда не слышала, чтобы Фрак молчал так долго.

– Мне об этом ничего не известно, – фыркнул он. – Я просто спонсор, как вы сами сказали!

Ее голос прозвучал мягко, но бескомпромиссно.

– А вы не могли бы узнать в правлении, с кем мне лучше поговорить? Если коммуна действительно хочет открыть новый клуб, который будет выступать на том же уровне, что и «Бьорнстад», то я почти уверена, что внешним аудиторам придется провести основательную проверку всех финансовых…

– Да! Да! Я узна́ю! – закричал Фрак и тут же пожалел об этом – всплеском эмоций он выдал главному редактору все свои болевые точки.

Она улыбнулась.

– Это хорошо, спасибо. Жаль, что вам испортили машину. Статью я буду писать сама, она появится в Сети завтра утром, так что, если захотите что-то добавить, звоните.

Бросив короткое «Конечно!», Фрак прервал разговор. Главный редактор повесила трубку.

– Какой мерзавец! – проворчал отец.

– Да ну, не так уж он опасен. У него есть определенный шарм. Как ни странно, большинство этих хоккейных ребят симпатичны, они мне даже чем-то нравятся.

– Ты серьезно?

– Да. Они напоминают мне тебя, – засмеялась она.

В этом была только доля шутки. Главный редактор действительно относилась к Фраку с уважением, точно так же, как к Петеру Андерсону, – оба сражались за нечто неосязаемое и болели за свой клуб и свой город. Ей было трудно не чувствовать с ними солидарности. И наоборот, хорошо это или плохо, но она никогда не могла отождествить себя с людьми иного толка, которые никогда ни за что не болели душой.

– Мерзавец! – повторил отец.

– Ну и что ты думаешь? – спросила она.

– О чем именно?

– Должна ли я написать про его машину?

– Ну конечно. Это новость.

Она задумчиво постучала пальцами по вискам:

– Ну а что ты думаешь о Фраке?

Отец сцепил руки на животе.

– Я думаю, его приперли к стенке. Думаю, он не привык проигрывать. В таких обстоятельствах мерзавцы вроде него становятся опасны. Но ты уже пошуровала в осином гнезде, так что посмотрим, что из него вылетит…

– Это ты велел мне пошуровать!

– А зачем ты меня слушаешь? Я ненормальный!

Она расхохоталась. Он тоже засмеялся.

– Чего не хватает в отчетах? – спросила она.

Он поднял очки на лоб и указал рукой на груды бумаг.

– Массы всего! В глаза ничего не бросается, пока не начинаешь искать; они неплохо замели следы, но… но того, что я нашел, достаточно, чтобы утверждать, что за последние два года «Бьорнстад-Хоккей» потратил несколько сот тысяч крон, но никто не сможет объяснить, откуда они взялись. Среди спонсоров была фабрика, но я проверил их выплаты через банк, и суммы там куда ниже, чем те, что указаны в отчетах. Деньги поступали, но из какого-то другого источника. Ты еще не потеряла нить?

– Ты думаешь, это черные деньги?

– По крайней мере, серые! Часть выплат выглядит как простое отмывание денег: несколько человек из управления муниципальной недвижимости в свое время входили и в правление «Бьорнстад-Хоккея» и сейчас заключают совместные сделки. А еще есть консалтинговая фирма, она принадлежит местной строительной компании, которая ведет дела с коммуной, и они вдруг каким-то мутным способом перевели деньги в «Бьорнстад-Хоккей». В этом я еще покопаюсь… но посмотри-ка сюда… вот это, я думаю, самое интересное: ты когда-нибудь слышала об этом «тренировочном комплексе»?

– Каком тренировочном комплексе?

– Вот и я бы хотел это знать! Коммуна купила его у «Бьорнстад-Хоккея» года два назад, мне удалось раздобыть имейл об этом комплексе, отправленный клубу одним муниципальным чиновником, но подробностей о покупке я не нахожу. Никаких бумаг нет.

На лбу главреда пролегла глубокая морщина.

– Отмывание денег… коррупция… если даже половина из того, что ты говоришь, правда, клуб могут исключить из союза, он может обанкротиться…

Отец серьезно посмотрел на нее:

– Детка, если это правда, люди попадут в тюрьму. И первым – Петер Андерсон, потому что его подпись стоит на всех документах. И по какому-то совпадению он, черт возьми, оказывается другом детства этого самого Фрака? Сколько тебе нужно дыма, чтобы поверить в огонь? А?

Она откинулась назад, глядя в потолок. Потом пробормотала:

– Надо копать глубже.

Тогда отец сделал то, что было ему совсем не свойственно: усомнился.

– Сперва я должен спросить тебя, детка… ты уверена, что тобой движут правильные мотивы?

– Кто бы говорил.

Отец медленно кивнул. Он не пил с тех пор, как приехал сюда, его разрывало на части, но он решил, что должен дать ей все, что у него есть, – в последний раз.

– Ты не как я. Ты не способна отключить совесть. Если ты решила опубликовать это просто потому, что хочешь победить, то лучше не суйся. Потому что если я начну копать дальше, то первыми огребут Петер и Фрак, а мне показалось, ты говорила, что они тебе симпатичны?

Она даже смутилась собственного голоса, но ее словно прорвало, она кричала, как стиснувший кулаки маленький ребенок после футбольного матча:

– Да! Симпатичны… Они наверняка сделали много хорошего для спорта, для города… но, папа, что такое спорт, если нет справедливости? Что такое общество? Если их клуб выстроен на мошенничестве и лжи, то все это… все это… ОБМАН, папа! И кем будем мы, если позволим им уйти от правосудия, если все это сойдет им с рук?

46

Слуги

Никакой справедливости нет. Во всяком случае, такой, чтобы распространялась на всех. А если и есть, то не здесь. Это Маттео узнал рано.

Сейчас ему было четырнадцать. Сестра твердила ему, что это самый поганый возраст, что в этом возрасте люди ведут себя хуже всего, она говорила, что эти годы надо просто пережить. Но сама не пережила. Она говорила, что он может стать кем захочет, что для него нет ничего невозможного, но теперь это не так. Потому что он хотел всего лишь быть счастливым.

Он любил рисовать, поэтому попытался нарисовать, какой она была в те последние дни, но он больше не помнил ее несовершенств, он видел ее словно фарфоровой. Волосы – словно вырезаны из дерева, глаза как у куклы. Он рисовал ее как будто с чужих слов.

Накануне похорон родители вернулись домой поздно вечером, они ничего не говорили, вошли так, будто просто ходили в церковь или за продуктами. Сестра лежала на комоде в прихожей. Маттео прокрался туда и осторожно поднял ее, но урна была слишком легкой, она бы в ней ни за что не поместилась. Ведь сестра была большая, ее смех заполнял коридоры, от ее темперамента слетали крыши с домов. Из кухни раздался мамин крик, и Маттео чуть не выронил урну из рук.

– Маттео, может, позвонишь кому-то из класса – пошли бы покатались на велосипеде?

Маттео сглотнул, и легкие как будто наполнились кусочками льда. Сестра говорила, что мама живет в выдуманном мире, что она – как смешная фотография, на которой человек стоит за картонной фигурой с отверстием для лица, изображающей супергероя, льва или какую-нибудь толстую тетю. «И вся жизнь для нее такая же, она просто подставляет наши лица в такие вот фигуры, которые она для нас себе вообразила», – говорила сестра, и Маттео так злился. Не на сестру, а на несправедливость. У него никогда не было друга, он ни разу в жизни не звонил ни одному однокласснику – мать видела, как другие дети катаются на велосипедах, и полагала, что Маттео занимается тем же.

– Да, мама, – крикнул он.

На улице выпал снег, а в доме стоял ледяной холод, потому что иногда ей мерещился затхлый запах и она нараспашку открывала все окна и не закрывала по нескольку дней. Словно надеялась выветрить все, что пошло не так. Она пекла на кухне хлеб, она делала так всегда, когда не хотела никого видеть, а отец сидел у себя со своими книгами, потому что жил в окружении других фантазий, позволяющих отключиться и вообще ничего не чувствовать. «Вы говорите, что мы должны служить Господу, но это все равно что быть рабами!» – сказала им однажды сестра, и матери тогда стало дурно, она задрожала всем телом и, зажав уши, завизжала. Маттео обнимал ее всю ночь, а на следующее утро сестра попросила у него прощения. Ночью она прошептала: «Они ведь никогда никому не возражают, Маттео. Ни своим начальникам, ни кому-нибудь в церкви, ни Богу! Они просто подстраиваются, слушаются и соглашаются так жить! Все эти чертовы правила, и запреты, и вечное безденежье – ты согласен на такую жизнь? Неужели ты не хочешь большего?» Маттео не знал, что ответить, он никогда не задумывался, существует ли какая-то альтернатива, но он понимал, почему сестра начала пить, ведь это был способ уйти от реальности. Вскоре после этого мать нашла в ее комнате алкоголь и стринги, и тогда Маттео впервые услышал дома слово «шлюха». Мать каждый вечер молилась за душу дочери, громко, чтобы та слышала, и дочь перестала приходить домой. Маттео был слишком мал, чтобы понять все то, что происходило последние месяцы, все то, что ей пришлось пережить, но когда она уехала за границу, он залез в ее платяной шкаф, сел в глубине и вдыхал ее запах, пока не уснул. А когда проснулся, то щеку царапнуло что-то острое, это был уголок ее дневника. Так он узнал все. Поэтому он понимал, что, может, она и умерла в другой стране, и полиция, может, и сказала, что виноваты наркотики, но это была неправда. Ее убили здесь, в Бьорнстаде. Убили здешние парни. Ее сердце разбилось на множество осколков, которые разлетелись по всему свету.

А теперь родители даже не собираются прощаться с ней в той церкви, куда ходят сами, в нескольких часах езды от города, они решили устроить прощание здесь, в бьорнстадской церкви, к которой всегда относились с презрением. Чтобы не говорить у себя, что дочь умерла от передоза за границей, а сделать вид, что она жива, и где-то там путешествует, и шлет им открытки.

Маттео спрятал ее дневник там же, где прятал свой компьютер, за сломанной сушкой для белья в подвале, он прочел его только один раз, но запомнил каждую букву, каждый восклицательный знак, каждую шероховатость на бумаге в том месте, куда падали слезы, пока она писала: «Никто не верит мне, потому что если девчонка трахнулась с парнем, то значит, она должна давать всем! Бьорнстадская демократия! здесь насилуют только девственниц!! с какой стати полиция мне поверит, если мне не верит родная мать?? шлюха шлюха шлюха шлюха я для нее просто шлюха шлюха шлюха шлюха и для всех остальных тоже, поэтому меня невозможно изнасиловать потому что нельзя изнасиловать шлюху!! а если и можно, то не здесь».

Прошло два с половиной года с тех пор, как она сложила свою сумку, наврала про церковь, в которую собирается, и просто исчезла. Она уехала из Бьорнстада сразу после того, как Кевин Эрдаль изнасиловал Маю Андерсон, но даже когда весь город каждый день и каждую секунду говорил о сексуальном насилии, Маттео не слышал, чтобы родители хоть словом обмолвились о том, что случилось с их дочерью. Какое-то короткое время он спрашивал себя, не стыдно ли им, не раскаиваются ли они, что не поверили собственному ребенку, но перестал, когда увидел, что произошло с Маей. Ведь она добилась справедливости, правды, отомстила за себя? Разве много для этого требовалось? Нет. Совсем не много. Нужен был просто свидетель, этот самый Амат, который в конце концов не побоялся рассказать, что случилось, хотя потом приятели насильника напали на него и избили. Нужно было, просто чтобы семья Андерсон не побоялась противостоять всему городу, ополчившемуся против них. Чтобы Мая поехала в больницу и там сдала омерзительные анализы, и заявила в полицию, что привело лишь к унизительным спекуляциям на тему того, была ли она под действием наркотиков, достаточно ли четко дала понять, что не хочет этого, и действительно ли она понимает, что может испортить Кевину карьеру! Нужны были сотни анонимных комментариев в Сети о том, что она наверняка просто соврала и сделала это, чтобы привлечь к себе внимание, и что все всё равно знали, что это она хотела Кевина, а не наоборот, и что все равно она была слишком пьяная, чтобы кто-то мог ее трахнуть, и что все равно она – чертова шлюха и так ей и надо, и что ее следует убить. Вот и все, что требовалось! Нужно было, чтобы Маин отец потерял работу, а клуб оказался на грани банкротства. Чтобы ее мама была адвокатом и достаточно ненормальной, чтобы не побояться сражаться со всеми вокруг. Нужны были лишь доказательства, свидетели, деньги, могущественные друзья и судебный процесс. И после всего этого, после ВСЕГО ЭТОГО, Кевин все равно не был осужден! Его семья просто переехала в другой город, а потом все сделали вид, будто ничего и не было, и вот это каким-то образом сочли восстановлением справедливости. Крошечная толика правды, вот чем пришлось довольствоваться Мае, и для этого потребовалось всё.

И больше ничего.

Так каковы были шансы у сестры Маттео? Никаких. Маттео не понимал, зачем она уехала, до того, как он нашел ее дневник, и зачем он его нашел, – не случись этого, ему бы не пришлось жить в ее темноте. Он горячо надеялся, что там, далеко, она станет свободной, но теперь он знал, что парни из этого города стали ее тюрьмой, они оставили цепи внутри ее, и побег оказался невозможен. Маттео всего четырнадцать, но его родители – слуги, они никогда не будут мстить за нее, так что это придется сделать ему.

Он достал маркер из школьной сумки и осторожно-осторожно нарисовал на урне, где она лежала, бабочку. Потом вышел на улицу и покатил на велосипеде по снегу, под уличными фонарями. Мама увидела его в окно и помахала, а он помахал в ответ.

47

Воины

Настало воскресенье. Проститься с Рамоной никоим образом не означало почтить ее память. Пока она была жива, она ясно давала понять этим мерзавцам, что, когда ее земная жизнь окончится, они могут скормить ее тело свиньям или удобрить клумбы с цветами, но только не надо выпендриваться и звать других мерзавцев, чтобы пришли в церковь и стояли там с постной миной. Как всегда, ее никто не послушал. На проводы собрался весь город.

* * *

Адри разбудила Беньи рано. Сперва надо было покормить собак, потом могли поесть люди. Они завтракали молча, стоя у разделочного стола. Беньи кусок в горло не лез, его тело не привыкло просыпаться на рассвете, в это время он обычно только ложился. Адри заставила брата выпить кофе и достала его единственный костюм. Когда Беньи уезжал из Бьорнстада два года назад, пиджак едва сходился на груди и жал в плечах, но сейчас был ему велик. Адри почистила и поставила в прихожей выходные туфли отца, выдала ему специально купленный белый галстук. Беньи был не в силах протестовать. Белый галстук на похороны надевают только члены семьи, но Адри было плевать на его мнение, и на все остальное тоже. Когда он вернулся, его даже не спросили, хочет ли он жить здесь, сестры просто все решили за него. Он поселился у Адри, потому что Катя жила слишком тесно, а у Габи не было места, так как мама, когда заболела, перебралась к ней. О том, чтобы жить одному, и речи не шло: болтайся по свету сколько хочешь, но с тремя старшими сестрами ты никогда не станешь совершеннолетним.

Когда солнце коснулось верхушек деревьев, приехали Габи и Катя. На заднем сиденье сидела мама, и Адри с Беньи втиснулись рядом с ней. Всю дорогу мама, несмотря на возражения Беньи, пыталась расчесать ему волосы, и сестры хохотали так, что машину трясло. Этот мальчик мог вытерпеть любую боль, но даже лошадей и тех чистят осторожнее.

* * *

Когда мы любим человека, время обманчиво. Если он покинул нас, чувство такое, будто его нет целую вечность, что он уже стал нам чужим, но в первое же утро после возвращения кажется, будто он и не уезжал. Для Беньи проблема была лишь в том, что все, кто тут остался, сейчас увидят его в первый раз. Что здесь слишком много людей, чью реакцию невозможно предвидеть.

Когда они приехали на кладбище, народу было совсем не много. Мама достала из багажника дюжину завернутых в фольгу мисок – куда бы она ни собиралась, она всегда брала с собой еду. Вместе с сестрами они пошли к калитке и поступили как всегда: нашли себе дело. На некоторое время они позабыли о Беньи, забыли о взглядах окружающих, забыли о том, кем он был в этом городе и кем стал. Поэтому он стоял у машины один, не зная, куда деваться, чувствуя, как все, кто проходит мимо, косятся на него и перешептываются. Руки вспотели, судорожно ища себе применения, пальцы едва справились с тем, чтобы зажечь сигарету. Он уже пожалел, что вернулся. Он, черт возьми, еще не готов. У калитки он увидел мужчин в черных куртках, Паука и еще нескольких человек, близких к Теему. Они следили, чтобы на похороны не заявились посторонние, и Беньи не знал, относится он к их числу или нет. Раньше ему лучше удавалось скрывать свою неуверенность, но за годы странствий он не только потерял много килограммов. Сигарета в его пальцах погасла. «А это там не Беньи, случайно?» – шепотом спросил какой-то мальчишка своего приятеля. «Блин, какой тощий, у него что, СПИД?» – прошептал второй, и они истерично захихикали. Кто-то из взрослых злобно зашикал, и мальчишки, разведя руками, прошипели: «А чё такого? Разве это не тот педик? Ты же сам говорил…»

Беньи не стал ждать продолжения разговора, он развернулся и пошел в другую сторону, скользя на снегу в выходных туфлях своего отца. Он не знал, куда шел, лишь бы оказаться там, где нет никого. В его голове звучали слова: «Are you looking for something or fleeing from something?» Этот вопрос задал ему бармен на другом конце света в самом начале его путешествия, и, не зная, что ответить, Беньи сказал тогда: «Both»[11]. Он почти влюбился тогда, он почти влюблялся много раз, много ночей, но на рассвете всегда искал на полу свою одежду и уходил. Еще он познакомился с одной женщиной, она была инструктором по дайвингу и нашла его как-то утром спящим на мостках. По ее корявому английскому выговору он не мог определить, откуда она, но они стали друзьями. Причем настолько близкими, что однажды вечером, после того как он долго таращился на пустые бутылки, она улыбнулась и сказала: «Ты с такой легкостью несчастливо влюбляешься, потому что на самом деле ты не влюбляешься – ты просто несчастлив». Впервые за много месяцев Беньи услышал родную речь: как выяснилось, женщина выросла всего в пятистах километрах от Бьорнстада – практически рукой подать. «Почему ты не сказала, что ты оттуда?» – спросил он. «Потому что тогда ты не стал бы со мной говорить, ведь ты не хочешь думать ни о чем, что связано с домом», – ответила она. Это была правда. Они проболтали весь вечер на языке, который он почти забыл, она подпевала кавер-версиям песен, которые исполняла группа на сцене, и Беньи так напился, что закрыл глаза и поверил, что он снова в лесу, а не у моря. Он не в первый раз скучал по дому, но в первый раз себе в этом признался. Женщина заставила его пообещать, что он на какое-то время останется с ней, но он вскоре сложил свою сумку, которая со временем становилась все легче и легче, и уехал. В другом городе он познакомился с парнем, у которого была видавшая виды лодка, и они неделями не сходили на берег. В последнюю ночь Беньи лежал на палубе и, глядя на звезды, рассказывал, какие эмоции вызывает у него хоккей. Каково это.

Что значит для него быть игроком на льду. Не пассивным зрителем на трибуне, который может только кричать и надеяться, а тем, от кого что-то зависит. Тем, кто дерется, истекает кровью, побеждает или проигрывает все. Парень показал на его татуировку с медведем. «Have you ever seen a real bear?»[12] – спросил он. На следующее утро, когда владелец лодки проснулся, Беньи уже не было.

– БЕНЬИ! – прокатился свирепый крик по парковке.

Беньи не остановился.

– БЕНЬИ! – Новый окрик прозвучал, как налетевший со спины шквал с градом.

Он остановился, как загнанная в угол крыса, и обернулся, готовый ко всему. Парни в черных куртках отошли от калитки и двигались прямо к нему. Было время, они любили его, но, узнав все его тайны, стали ненавидеть, как можно ненавидеть того, кого когда-то любил. Некогда он символизировал для них тот «Бьорнстад», о котором они мечтали: все его боялись, а он не боялся никого. Тогда он был просто мальчик, но он был их человеком на льду. Их воином. Их. Такого крика, который поднимается с трибун, битком набитых мужчинами в черных куртках, накачанных адреналином, кидающихся на плексиглас, Беньи нигде больше не слышал, потому что такого больше нигде не бывает. Сколько раз он жалел, что не смог остаться? Что правда всплыла на поверхность. Воины не должны влюбляться в мужчин. Беньи думал, что уже познал тишину, которая бывает на земле, пока не вошел в помещение, где мужчины шутили про голубых и, увидев его, замолчали. Он думал, что все знал про ненависть, пока хедские фанаты во время игры не стали бросать на лед фаллоимитаторы и пока в глазах самых верных болельщиков «Бьорнстада» не прочел, как опозорил их. Они презирали его за это, и он их не винил, он понимал, что они никогда не смогут простить его. «Ты один из нас» – были последние слова, которые сказал ему Теему два года назад, но что они означают теперь? Ничего. Тогда Беньи все еще был игроком, он был им по-прежнему нужен, он был особенным. Теперь он никто. Ему не следовало возвращаться.

– БЕНЬИ! – взвыл Паук, самый безумный из них, и это был не призыв подойти, а приказ стоять на месте.

Беньи замер. Ждал, пока они подойдут. Сперва руки поднял один, за ним второй, все произошло жутко быстро, и было жутко больно, когда они обнимали его, потому что синяки после избиения в аэропорту еще не зажили.

– Ты как, чувак? Круто, что вернулся! Блин, ну и тощий же ты, у тебя что, анорексия, старик? – крикнул Паук, и остальные мужики закидали его оскорблениями, которые на самом деле были комплиментами, потому что это был их единственный способ общения, не считая комплиментов, которые на самом деле были оскорблениями.

Потом они говорили о лосиной охоте. О машинах и ружьях. О погоде. Беньи все еще ждал удара, но когда его не последовало, наконец опустил плечи и тихо сказал:

– Я… мне очень жаль…

Он кивнул в сторону кладбища, но Паук лишь ухмыльнулся.

– Ты что, реветь собрался? Думаешь, Рамона бы тебе разрешила? Да она бы разбила в щепки твою тощую задницу и сунула в печку, чтобы твоей паленой жопой на всю округу запахло!

Но в глазах у него, конечно, была невыносимая тоска, как и у всех. Их лица распухли от алкоголя, они утопили в нем свое горе, чтобы не утонуть в слезах. Они принадлежали Рамоне, она принадлежала им, для большинства из них она была ближе родных матерей. Так что юмор в такой момент – даже не защита, это чистой воды упрямство: гребаное горе, ты нас не проймешь! Одна из их подружек, стоявших у машин, окрикнула их: народу в церкви будет полно, нужно перетащить стулья – и мужчины двинулись к ней, продолжая разговаривать с Беньи так, будто ждали, что он пойдет за ними. И он пошел. Они говорили о хоккее, но никто не говорил о хоккее и Беньи, никто не спрашивал, будет ли он играть, зато кто-то рассказал, что коммуна хочет попробовать объединить два клуба, на что Паук сказал: «Пусть попробуют. Когда они сдохнут, то и дополнительные стулья не понадобятся!» Девушка пнула бойфренда по ноге, чтобы тот пнул Паука. Паук закричал: «А чего такого я сказал?» – а девушка прошипела: «Следи за базаром, ты, блин, в церкви, твою мать!» А Паук ухмыльнулся: «Не ругайся в церкви, Мадде!» Как же они хохотали, и Беньи смеялся с ними. Они притащили еще стульев, болтали по ходу дела о девчонках, о снегоходах, и никто из парней в черных куртках не понял, что в эту минуту они подарили Беньи лучший подарок из тех, какие можно подарить человеку, который всегда был не таким, как все: они общались с ним так, как будто он – один из них.

48

Воры

В воскресенье рано утром один пожарный позвонил другому пожарному, чтобы попросить об одолжении. На одном конце провода был Бенгт, на другом Йонни. Йонни был все еще возбужден после недавней драки в ледовом дворце, но его начальник, человек более почтенного возраста, призвал его к спокойствию.

– Похороны этой Рамоны выбили их из колеи. А ты бы как себя чувствовал на их месте? Дай им несколько дней. У них в Бьорнстаде тоже есть здравомыслящие люди – прежде чем хвататься за биту и ехать драться, дай им шанс урезонить главных крикунов, и посмотрим, чем все это кончится.

Йонни неохотно пообещал не высовываться. Потом они поговорили про лосиную охоту, в этом году почти все пожарные ее пропустят: из-за бури и ликвидации ее последствий все остались без отгулов. Самое оно сейчас, смеялся Бенгт, толпа неуемных идиотов закупилась патронами, а стрелять-то и не в кого!

– Я поговорю с парнями, попробую вразумить их, – заверил его Йонни.

– Ладно, ладно. А как Ханна и дети ко всему этому отнеслись?

– Дети вернулись домой, злые на «Бьорнстад», Ханна в основном дулась на меня. Не могу, блин, понять, в чем я провинился, но это у нас всегда так.

Бенгт аж закашлялся от смеха:

– У нас в семье аналогичная история. Каждое утро я просыпаюсь с отрицательным рейтингом. Если в течение дня я все делаю правильно, то поднимаюсь в лучшем случае до нуля. А на следующее утро опять просыпаюсь в минусе. Кстати о женах, можно попросить тебя об одолжении?

– Ты вроде об одном уже попросил, нет? – заметил Йонни.

– Да, да, знаю, но я в гипсе, мне нельзя садиться за руль, а тут как раз привезли зимнюю резину для моей женушки. Ты не мог бы сгонять вместо меня?

– Не вопрос. Куда ехать?

– К горцам.

– К горцам? – скептически переспросил Йонни. Он не бывал на автосвалке с тех пор, как она перешла новому владельцу, но коллеги-пожарные, конечно же, во всех подробностях обсуждали это место. «Будь у меня золотые коронки, я бы там рта не раскрыл – сам не заметишь, как без зубов останешься». Однако Бенгт спокойно ответил:

– Дешевые шины. Не вижу в этом ничего такого.

– Чек попросить? – улыбнулся Йонни.

– Лучше не надо! – засмеялся Бенгт.

Йонни пообещал забрать покрышки. Он проехал через весь Хед и остановился у автосвалки под горой. Честно говоря, это был скорее пригорок, но в Хеде названия приклеиваются крепко – раз назвали горой, значит, так и есть. Он вышел перед калиткой, не запирая машину, на сиденье остался лежать его мобильный. Стоявший метрах в двух от него толстый мужчина в кожаной куртке задумчиво улыбнулся.

– Ну а запереть машину не хочешь?

Йонни поднял брови:

– Зачем?

Мужчина не спускал с него глаз и продолжал улыбаться, почти с предвкушением.

– Такие, как ты, обычно запирают здесь свои машины. Про нас говорят, что мы воры, не слыхал? Вдруг кто-нибудь твой телефон возьмет, да?

Йонни заглянул в салон, потом огляделся по сторонам, снова перевел взгляд на мужчину и спокойно ответил:

– А ты скажи своим парням, пусть попробуют, и посмотрим, что будет.

Мужчина разразился долгим сердечным хохотом и протянул руку:

– Лев.

– Йонни, – ответил Йонни, крепко пожав его ладонь.

Лев кивнул на его футболку под курткой, с эмблемой пожарной команды.

– Пожарный, да? Не боишься огня, не боишься воров, чем могу помочь?

– Я приехал забрать зимнюю резину для своего шефа, – ответил Йонни.

– Для Бенгта, да? Очень хорошо. Сейчас принесем. Как чувствует себя его нога?

– Спасибо… хорошо, Бенгт чувствует себя хорошо, – ответил Йонни, слегка удивленный.

Лев повернул руки ладонями вверх.

– Люди говорят, да? Мы слышали про несчастье. Надеюсь, он… как это по-шведски? Поправится, да? Что-то еще?

Йонни поежился, глубоко вздохнул и махнул рукой в сторону микроавтобуса:

– Барахлит. Жена жалуется. Не посмотрите, может, у вас запчасти какие найдутся?

Он не сказал, что ему нужна помощь в починке машины, он все еще хотел чувствовать, что может хоть что-то починить сам, но запчасти вполне можно купить, раз уж он тут. Лев долго изучал его самого и микроавтобус, а потом сказал:

– Мой механик посмотрит. Займет полчаса. Пьешь кофе, да?

Йонни кивнул. А кто кофе не пьет? Лев провел его к маленькому домику чуть в стороне от свалки, прошел первым в кухню и включил кофеварку. Йонни задумчиво вошел следом. Мебели почти не было, Лев прожил тут много месяцев, но дом выглядел так, как будто здесь живет человек, готовый сняться за секунду.

– По-черному?

Йонни смущенно пробормотал:

– Да-да, конечно, чек не нужен.

Лев широко улыбнулся:

– Кофе. Черный?

Йонни покраснел и взял чашку. Он хотел извиниться, но не знал, с чего начать. Поэтому поступил как всегда: огляделся, ища что-нибудь, что позволило бы сменить тему, посмотрел в окно на маленький сад за домом и воскликнул:

– Что тут произошло?

В заборе не хватало нескольких досок, и, несмотря на выпавший снежок, повсюду были видны глубокие глинистые следы колес. Лев положил в свой кофе столько кусков сахара, что Йонни подумал: еще немного, и это будет не напиток, а десерт. Наконец Лев сказал:

– Теему Ринниус. Группировка. Знаешь, да?

Йонни кивнул, подозрительно, но с любопытством:

– Знаю.

– Теему хотел оставить мне сообщение. Думаю, он не любит телефоны. Поэтому он пригнал сюда этот, как называется? Катафалк!

Лев сделал многозначительный жест в сторону развороченного сада. Йонни, прищурившись, посмотрел на него.

– Катафалк? Это Группировка сделала? Чем ты им насолил?

Лев обреченно пожал плечами.

– Дела с Рамоной.

– Той, что умерла?

– Да, да, она была должна мне, да? И я сказал, что куплю бар «Шкура» за долги. А Теему ответил вот этим.

– Купишь «Шкуру»? Так ему и сказал? – засмеялся Йонни: он бы дорого заплатил за то, чтобы увидеть лицо Теему, когда Лев озвучил ему свое предложение.

– Нет, нет. Я был… как это называется? Дипломатом, да? Я пошел к Петеру Андерсону.

– О, – буркнул Йонни, и в его голосе прозвучали все чувства, которые вызывало у него это имя.

– Вы друзья? – спросил Лев с невинной улыбкой.

– Мы играли в хоккей в юности. В разных командах.

– Да? Перед тем, как он ушел в НХЛ?

Йонни глотнул кофе и облизнулся, стараясь не показать досады, однако не слишком в этом преуспел.

– Задолго до этого. Мы были подростками, я и близко не играл, как он. А ты звонил в полицию после того, что Теему тут устроил?

Кончик носа у Льва устало дернулся из стороны в сторону.

– В полицию? Нет, нет, полиция и адвокаты, они не работают на таких, как я. Они работают на таких, как Петер Андерсон. Я пошел к нему как мужчина, а они с Теему прислали катафалк.

Йонни посмотрел в окно. Если честно, ему было трудно представить себе, чтобы Петер Андерсон, что бы он о нем ни думал, был на такое способен. Но люди меняются, времена нынче странные – для обоих городов.

– Мы звали Петера Иисусом, когда играли против «Бьорнстада», потому что там у них все считали его спасителем мира. Он всегда был как бы лучше, правильнее нас, остальных. И как ты теперь им отомстишь? – Йонни тотчас пожалел обо всем сказанном, в особенности о последнем вопросе.

Лев положил кусок сахара прямо на язык.

– Никак, – ответил он.

Йонни, конечно же, не поверил. Они молча допили кофе, Лев взял ложку, чтобы выбрать то, что осталось на дне чашки. В дверь постучали, вошел парень с автосвалки и рассказал, что не так с машиной. Йонни не очень понял, но не решился в этом признаться.

– Покрышки Бенгта в багажнике. Запчасти тоже тебе, да? – перевел Лев.

– Сколько я должен? – спросил Йонни.

– Для пожарного нисколько! Пустяки! – Лев спокойно улыбнулся, и Йонни не знал, что именно пустяки – запчасти или то, что Йонни ему должен.

– Ты бы позвонил в полицию, – кивнув на сад, сказал Йонни, главным образом потому, что не знал, что еще сказать.

– Не надо волноваться. Я не новичек в Хеде и в Бьорнстаде, да? – ответил Лев.

Йонни почесал в голове.

– Что ты хочешь сказать?

Лев великодушно улыбнулся, подбирая слова:

– Как это называется? В городах, как ваши? Я и раньше жил в таких городах. В разных странах. Люди здесь думают, что все иммигранты родились в больших городах, да? Но я родился в таком же Хеде. Я тоже лесной человек, как вы. Везде есть Теему. И Группировки. Они хотят сказать нам: мы здесь главные. Подчиняйтесь. Сдайте назад, да?

– И ты это сделаешь?

Лев чуть склонил голову набок.

– У вас тут есть поговорка: «Если я отступаю, то только для того, чтобы взять разгон!» – да?

– Разбег, – мягко улыбнувшись, поправил его Йонни.

– Точно. Точно! – кивнул Лев.

Он протянул руку. Йонни пожал ее. Лев на секунду задержал его ладонь в своей и посмотрел ему в глаза.

– Если загорится, я позвоню тебе, окей?

– Конечно, не вопрос, если загорится, звони, – засмеялся Йонни.

– А ты звони мне, если что, окей? Как вы там говорите? «Добрососедские отношения», да? – продолжил Лев, не сводя с Йонни глаз.

Йонни понимал, что ему следовало бы задуматься, но вместо этого выразительно кивнул. Выходя на улицу, он поймал себя на том, что искренне надеется, что Теему Ринниус, Петер Андерсон и все остальные придурки в Бьорнстаде наконец-то напоролись на человека, который им явно не по зубам.

Выгрузив покрышки у Бенгта, он поехал к себе. Дома он наврал Ханне о том, где купил запчасти. Не хватало еще выслушивать ее упреки.

49

Курильщики

“Брак.”

Должно существовать другое слово, чтобы обозначить отношения людей, женатых много лет. Когда точка, где мы еще воспринимали брак как выбор, давно пройдена. Я больше не выбираю тебя каждое утро, теперь это лишь красивые слова, сказанные в день свадьбы, теперь я просто не могу представить свою жизнь без тебя. Мы уже не только что распустившиеся бутоны, мы – два дерева со сросшимися корнями, ты старишься во мне.

В юности нам кажется, что любовь – это влюбленность, но влюбленность проста, влюбиться может любой ребенок. А любовь? Любовь для взрослого человека – это работа. Для любви нужен весь ты без остатка, все твои лучшие и все худшие стороны. Романтика тут вообще ни при чем, потому что в браке самое трудное не то, что мне предстоит жить, видя все твои слабые стороны, а то, что тебе предстоит жить, зная о том, что я все вижу. Что я все о тебе знаю. Большинству людей не хватает мужества жить без тайн. Все мечтают иногда быть невидимыми, но никто не мечтает о прозрачности.

Брак? Для этого должно уже наконец появиться другое слово. Потому что нет такого понятия, как «вечная влюбленность», так надолго хватает только любви, и она никогда не бывает проста. Она забирает человека без остатка. Со всем, что у него есть. Не меньше.

Дети собирались пойти на похороны сами, поэтому родители остались дома наедине со всем тем, о чем нельзя было говорить. Мира замерла у двери спальни, не смея дышать, потому что Петер сидел на кровати, пытаясь завязать свой черный галстук, и плакал. Она попятилась, дошла до самой лестницы, и потом, сделав вид, что только что поднялась, крикнула: «Дорогой, будешь кофе?» Чтобы он успел вытереть слезы и, собравшись с духом, крикнуть в ответ: «Да, спасибо, сейчас иду!»

Он спустился по лестнице, галстук был чуть длинноват, она вроде и не стояла у него на пути, и он, как всегда, прошел мимо нее, но внезапно они все равно столкнулись. Ее пальцы коснулись его на ходу, застегнули пиджак, притворяясь, что не просто ищут близости. Он остановился, почти растерянно, и они посмотрели друг мимо друга, потому что если бы встретились взглядом, то оба сломались бы. Они так давно не касались друг друга, что прикосновения ее кончиков пальцев было достаточно, чтобы его словно ударило током, поэтому она осторожно, ногтями, поправила узел на галстуке, не решаясь положить ладони ему на грудь. Боже, как близко нужно подойти к разрыву, чтобы вспомнить, что друг за друга нужно драться.

Она прошептала:

– Рамона гордилась бы тобой.

Он прошептал в ответ:

– А ты?

Она кивнула, веки ее налились тяжестью. О чем она тогда думала? Может, она навсегда это забудет, а может, будет до конца отрицать, даже перед самой собой. И правда, должно же быть другое слово, вместо слова «брак», но и вместо слова «развод» тоже. Слово, означающее, что ты еще не вполне там. Когда хочешь прошептать: я не знаю, чего хочу, я просто не хочу, чтобы было так. Слово, означающее, что у меня нет сил. Нет сил, если все, что нам предстоит делать вместе, – это выживать.

– Я… Петер, я… – начала она, и весь кислород в комнате закончился.

Она сказала «Петер», не «дорогой», и замолчала, колеблясь, – ровным счетом настолько, чтобы он не посмел позволить ей договорить до конца. Он прикоснулся лбом к ее лбу и сказал:

– Я люблю тебя!

Ее лицо мгновенно озарилось улыбкой в ответ на его напряженный взгляд и близкое дыхание, и она повторила то же самое с такой очевидностью, что оба теперь могли бы притвориться, что ничего другого она говорить и не собиралась:

– Я тоже тебя люблю.

Как давно они не говорили этих слов, и вот только что они прозвучали вновь. Помимо всех слов о любви, должно существовать одно главное слово, которое расскажет о том, сколько раз мы чуть было не потеряли друг друга, но вернулись и начали все сначала. Которое опишет мельчайшие детали, сантиметры, когда мы коснулись друг друга, проходя в кухню, вместо того чтобы почти коснуться. Расскажет о том, что мне не выстоять. Не выстоять, если ты больше не будешь рядом. Мне не выстоять без тебя.

Они поехали на похороны вместе, и всю дорогу он не выпускал ее руки.

* * *

Анин отец не спал, похмельный, но еще не опохмелившийся. Приятели из охотничьей компании стояли в саду и ждали его, чтобы вместе пойти на кладбище. Они тоже были трезвы по случаю похорон, но обратный отсчет до первой поминальной стопки уже начался.

Ана и Мая – с гитарой за спиной, – пошли вперед. Мая заскочила домой переодеться, и Ана тут же обиделась, что та «вырядилась». Мая обратила ее внимание на то, что это нормально, когда идешь на похороны, а Ана ответила: «Блин, как же меня бесит, что ты такая симпатичная, это в тебе самое отстойное! Хочу дружить с уродинами!» Оставив позади мужские голоса, они пошли через лес чуть в стороне от района частных домов с края Холма. Только оказавшись на беговой тропе, Мая поняла, что они совсем рядом с тем местом, где она поджидала с ружьем Кевина. Ана тоже поняла это и собралась свернуть, но Мая взяла ее за рукав и повела вперед. Они прошли место, где она нажала на спусковой крючок, где Кевин обмочился, когда раздался щелчок, и где она бросила перед ним на землю патрон, который так и не зарядила. Две взрослые девушки смело шагали вперед, топча свои воспоминания, а следом за ними тихонько крались две невидимые маленькие девочки. Потому что они всегда идут за нами: дети, которыми мы были, пока в нашей жизни не случилось самое страшное.

– Не знала, что испытаю такие чувства… – тихо сказала Мая, когда они прошли несколько сот метров и можно было сбавить шаг. Отсюда было видно озеро и почти весь город.

– Какие?

– Что я до сих пор буду так злиться.

Ана поскребла ногой тонкий слой снега и призналась:

– Мне до сих пор снится, что я убиваю Кевина.

– Как жаль. Он не стоит твоих снов.

Ана продолжала скрести ногой по снегу.

– Еще мне снится Видар. Хотя теперь сны уже не такие страшные. Раньше мне снилось, только как он умирает, а теперь он иногда жив. Он жуткий придурок, редкостный идиот, но он… ну, ты понимаешь… живой.

Мая взяла ее за руку, Ана крепко сжала ее ладонь. Они шли молча минут пятнадцать, без слов договариваясь о долгих обходных путях, но в конце концов все-таки неминуемо приблизились к городской застройке. Когда вдалеке показалось кладбище, Мая сказала:

– Как я соскучилась по этому освещению. Свет как будто меняется, когда дни укорачиваются. Прямо по воздуху видно, какой он холодный.

Ана сморщила нос и фыркнула:

– Ты говоришь как турист.

– Я и есть турист.

Ана даже не улыбнулась, поэтому Мае пришлось ее пощекотать. После этого Ана уже не могла остановиться и все смеялась, пока они не подошли к кладбищу. У калитки курил одинокий парень. Все утро он таскал стулья, поэтому сейчас, несмотря на холод, на нем была только потная майка и выходные брюки. Он заметно похудел с тех пор, как они видели его в последний раз. И Мая, и Ана так хотели кинуться ему на шею, но, боясь обидеть друг друга, постарались сдержать свой порыв, и Мая поэтому лишь неловко приобняла его, и Беньи посмотрел на нее так, как будто она спятила. Ей не хватало этого взгляда. Ему было двадцать, он изрядно пообтрепался – изнутри и снаружи, – но стоило ему улыбнуться, как он снова стал тем самым подростком, который залезал на самые высокие деревья и носил в себе самые большие тайны. Самый опасный на льду, самый одинокий на земле.

– Хорошо выглядишь, – похвалил он Маю, когда та выпустила его из объятий.

– А ты – ужасно, – засмеялась Мая.

Беньи повернулся к Ане, и она, человек крайностей, обняла его: сперва как далекого родственника, потом как корабельную мачту в шторм. Беньи улыбнулся.

– Ты что, ходишь по улице безоружная? Мои сестры говорят, ты теперь только и делаешь, что охотишься, я думал, ты захватишь ружье. Кто меня защитит, если будет драка?

– Не волнуйся, я любого на месте уложу, пусть только попробует тебя обидеть, – ухмыльнулась Ана в ответ, подняв кулаки.

Мая сунула кулаки в карманы пальто. Она старалась не тревожиться за друзей, но они не давали ей расслабиться.

– Где ты был? Ну то есть… где путешествовал? – спросила она, кивнув на загорелые руки Беньи, не говоря, однако, ничего о появившихся на них новых шрамах.

– Тут и там. Сейчас я тут, – беспечно ответил он.

– Прими мои соболезнования, мне очень грустно, что ее не стало, – угрюмо проговорила Мая.

Беньи кивнул, но не смог совладать со своим голосом и ничего не ответил. Он просто повернулся к калитке, на которой висели его белая рубашка и пиджак, вытащил из кармана белый галстук, протянул Мае и сказал:

– Это твоему отцу.

– Ты шутишь? Он только что с трудом завязал свой! – улыбнулась она.

– Лучше ему надеть этот, – не отступался Беньи.

– Разве белый галстук не для членов семьи? – спросила Ана.

– Он член семьи, – ответил Беньи.

Мая взяла галстук и сжала так, что он помялся. Потом увидела кого-то и вдруг засмеялась:

– Ничего себе… Похоже, там мой братец тайком покуривает! – воскликнула она.

Ана поглядела на четырнадцатилетнего мальчишку, который не слишком удачно спрятался за голыми деревьями по ту сторону кладбища, и одобрительно присвистнула, только чтобы позлить свою лучшую подругу.

– Это Лео? Да ладно! Какой красавчик!

– Прекрати! – рявкнула Мая, и Ана захохотала.

– Мне кажется, это не твой тип, Ана. Возможно, мой… – легкомысленно заметил Беньи, и Мая накинулась на него с кулаками.

Беньи было не слишком больно, но, к сожалению, Ана в знак солидарности с подругой тут же вмазала ему с другой стороны. Колени его дрогнули, и он прошептал:

– Ты что, анаболики жрешь, психопатка чертова?

– Это ты совсем форму потерял, пока валялся на пляже, хиппи обдолбанный, – ухмыльнулась Ана.

– Встретимся в церкви, мне надо отругать брата! – сказала Мая и двинулась в сторону пролеска.

Ана с Беньи остались стоять. Ана в шутку пихнула его в бок, и он сделал вид, что испугался, и притворно заныл: «Нет, не бей меня! Только не по лицу!»

– Так а ты сам? Ты что, будешь без галстука?

Он презрительно надул губы:

– Ну да. Я что, педик, в галстуке ходить?

Ана захохотала так, что, когда она вдыхала, раздавалось хрюканье, а когда выдыхала, из носа летели сопли, и, глядя на нее, Беньи чуть не задохнулся от смеха.

* * *

Рут.

Рут. Рут. Рут.

Никто здесь даже не знал, как ее звали. Никто из них не увидит ее надгробия и не вспомнит, кто это. Рут. Рут. Рут. Ее звали РУТ, и Маттео ненавидел всех, кто этого не знает. Не помнит. Всех до единого.

Утром он спрятался в шкафу, чтобы родители не увидели его компьютера. Он подключился к соседской сети, чтобы посмотреть видео, как завязывать галстук. Если бы Рут была рядом, она помогла бы, кроме нее Маттео не к кому было обратиться, папа весь ушел в себя, мама жила в заоблачном мире, который видела только она одна. Они даже галстука ему не дали, он взял его у папы, они и не заметят даже, что он надел галстук, потому что для этого им придется на него посмотреть. Или заговорить с ним. До того как они привезли Рут домой, в доме было тихо, но сейчас стало еще тише. Отсутствие слов хуже, чем одиночество.

Маттео спрашивал себя, насколько его родители одержимы своей верой, считают ли они, что Рут попала в ад. Интересно, надеются ли они, что тоже там окажутся, чтобы снова с ней встретиться. Страшно ли им. Проплакали ли они в подушку всю ночь, как он.

Рут говорила, что Маттео слишком мягкий, потом сразу жалела о сказанном и заверяла его, что это в нем самое прекрасное. Она была хорошей старшей сестрой, она пошла бы за ним в ад, если бы в урне в прихожей сейчас лежал он. Однажды она сказала, что ненавидит мир, потому что в нем, чтобы выжить, дети, как он, должны становиться жестче, но увидев, что он испугался, потрепала его по волосами и сказала, что быть мягким тоже неплохо: если упадешь, не разобьешься. Как цветочный лепесток. Быть может, именно это и случилось с ней, она отвердела. Стала как обледеневшая роза, которая, если ударить по ней молотком, расколется вдребезги.

В машине по дороге на кладбище мама смотрела в окно, и между тремя оставшимися членами семьи состоялся единственный разговор за весь день:

– Смотрите, флаги у ледового дворца приспущены, – сказала мама удивленно и почти с гордостью, и Маттео передернуло: сестра так ждала этого от матери, пока была жива.

– Это не из-за Рут. Это ради хозяйки бара, – не подумав, выпалил он.

На него тут же накатил страх, что мама снова замкнется в одной из своих панических атак, начнет дрожать, зажав руками уши. Но ее взгляд лишь скрылся за блестящей оболочкой фантазий.

– Наверняка это ради них обеих, – радостно отозвалась она.

Когда они приехали на кладбище, по парковке сновали люди. Они таскали коробки и ящики, как будто готовились не к погребению, а к рок-концерту. Многих из них Маттео знал, это были люди из хоккейного клуба, они и не подозревали даже, что сегодня хоронят двух человек, им и дела не было до вторых похорон. Священник вышел им навстречу к калитке и смущенно спросил, не возражают ли они, если церемония пройдет в часовне, а не в церкви.

– Как видите, в церкви готовятся к большим похоронам, сейчас туда вносят стулья, поэтому думаю, нам было бы спокойнее в часовне, ведь нас так мало, кто пришел проститься с… с…

Даже священник не помнил.

– Рут. Мою сестру звали Рут, – прошептал Маттео, но священник его не услышал.

– Это неважно. Часовня подойдет, – склонив голову, мягко ответил отец.

Мама, казалось, вообще не слушала. Все прошло довольно быстро. Священник прочел отрывок из Библии, и Маттео даже не открыл книгу – он знал почти все наизусть. Мать проявила чувства только один раз – когда священник использовал более современный перевод стиха, она сочла это неподобающим: сморщила нос и фыркнула, взглянув на Маттео, и мальчик всем своим видом дал ей понять, что тоже возмущен.

Когда все кончилось, родители ненадолго задержались со священником в часовне, а Маттео вышел на улицу, на утренний свет.

«Меня бесит, что ты умерла, потому мне не с кем поговорить о смерти, кроме тебя», – подумал он, глядя в небеса, и только тут подступили слезы и он зарыдал. Он плакал так, что не мог вздохнуть, сложившись пополам, спотыкаясь, он побежал прочь ото всех голосов. Добежав до пролеска за кладбищем, он рухнул на землю за деревом и стал бить себя по ногам, пока они не покрылись синяками и не потеряли чувствительность. Закрыв глаза, он плакал, и снова открыл их, только когда почувствовал запах дыма.

Неподалеку, неловко спрятавшись за деревьями, стоял мальчишка, его ровесник. Он держал сигарету так, как будто все еще толком не знал, как ее лучше держать, то и дело перехватывал ее по-новому, втягивая дым ртом и выдыхая носом. Маттео знал его по школе, но мальчик не видел Маттео, который, в отличие от него, хорошо спрятался – был лучше обучен.

Кто-то крикнул: «Лео?» – и мальчик выругался и бросил сигарету, даже не затушив. Он вышел из-за деревьев и зашагал в сторону церкви между могилами. Навстречу ему шла девчонка на несколько лет старше его.

– Ты что, куришь? – весело упрекнула его она.

– Тихо ты! Не ори, Мая, и не говори ничего маме и папе, окей?

– С тебя за это две сигареты, братец! – засмеялась она, и он, выругавшись, протянул ей всю пачку. Они пошли в другой конец кладбища, бок о бок, брат и сестра, шутливо толкаясь и подкалывая друг друга.

Маттео наклонился и подобрал сигарету, брошенную Лео. Она все еще горела. Никто не видел одинокого мальчика, курящего за деревьями.

50

Семьи

Петер повернул к церкви, и Мира заметила, что на парковке нет мест. Он уже собирался сдать назад и развернуться, чтобы поискать места на дороге, когда двое мальчишек-подростков в черных куртках засвистели ему и замахали руками. Один из них поднял три красных конуса прямо рядом с калиткой и помахал Петеру, чтобы встал там.

– Теему велел придержать для вас лучшее место! – поспешили сообщить мальчишки, когда Петер, удивленный, выходил из машины.

Им не нужны были ни чаевые, ни похвалы, лишь бы Теему не усомнился в их верности. Когда Мира обошла вокруг машины, Петер попытался взять ее за руку, Мира в конце концов согласилась, хотя Петер заметил, до чего неохотно.

– Ребята Теему? – это прозвучало скорее как обвинение, чем как вопрос.

– Это не… не то, что ты думаешь… это просто… – начал Петер, сам не зная, кого он пытается убедить.

– Папа!

Его спасла Мая – они с Лео подошли с другой стороны, Мая обняла его и протянула белый галстук:

– От Беньи.

– Белый галстук вроде бы только для членов семьи… – мягко проговорил Петер.

– Ты и есть семья, – отозвался голос у калитки.

Это был Теему. Он стоял рядом со священником. «Только в этом городе, – подумала Мира, – только в этом треклятом городе можно увидеть хулиганов, стоящих рядом со священниками». Но когда Петер взглянул на нее, она кивнула и с напускной бодростью сказала:

– Иди вперед! Я узнаю, не надо ли чем помочь!

Петер ушел, а она осталась стоять, глядя на мужа, священника и хулигана и поеживаясь от одиночества. Вдруг совсем рядом она почувствовала запах въевшегося в одежду дыма и чью-то теплую ладонь в своей. Это была Мая.

– Я скучала по тебе, мама.

О господи. Мира чуть не вернулась в машину, чтобы присесть и перевести дух. Наши дети понятия не имеют, что они с нами делают.

* * *

После разговора со священником Петер и Теему стояли в церкви, в окружении чудовищного шума – хлопали двери, скрежетали и грохотали расставляемые вдоль стен стулья. Гул напоминал ледовый дворец.

– Что там со… Львом? Вы… поговорили? – спросил Петер, тревожась, что Теему за всем этим шумом не расслышит его слов и что расслышит.

Теему посмотрел на него, словно спрашивая: «Ты действительно хочешь это знать?» Знать это Петер, конечно, не хотел, но чувствовал, что должен.

– Мы оставили ему сообщение, – сказал Теему.

– Где? – спросил Петер.

Теему почесал свежевыбритый подбородок и поправил свой безупречно зачесанный чуб. Даже галстук – тоже белый, как у Петера, – был завязан безупречно. Их можно было принять за отца и сына.

– У него в саду.

Петер, естественно, пожалел о том, что спросил. Он помнил, как злился, когда узнал, что Лев устроил Амату перед драфтом в НХЛ, помнил едва скрываемые угрозы, когда Лев появился вчера у его дома, но он помнил также и то, как поступила Группировка по отношению к нему самому несколько лет назад, когда они были недовольны его работой в клубе. Как Мире названивали из логистической фирмы, потому что их дом без их ведома выставили на продажу, и как Фрак позвонил Петеру, чтобы рассказать, что кто-то напечатал в газете объявление о его, Петера, смерти. Забыть не значит простить. Пожалуй, Мира могла бы снизойти до перемирия с таким человеком, как Теему, но Петер сейчас поступил совсем иначе. Он принял Теему в союзники. Рано или поздно приходится спросить себя: если тот, кого я боялся, теперь стал моим защитником, то кто из нас двоих переметнулся на другую сторону?

Когда люди повалили в церковь, Петер почувствовал себя осой в пивном стакане. Он стоял рядом с Теему, и, один за другим, к нему подходили люди, пожимали ему руку, как в его бытность спортивным директором, кто-то озабоченно косился на его спутника, многие – нет. Кто-то пожимал руку и Теему тоже. Может быть, из уважения к Рамоне, а может, из сочувствия к политической ситуации, сложившейся в городе. Все слышали о драке в ледовом дворце, и никто не обольщался, что это конец чего бы то ни было: все знали, что это начало. Через неделю основные команды «Бьорнстада» и «Хеда» встретятся в первой игре сезона. Иногда можно позволить себе отстраниться от таких людей, как Теему, но сейчас был не тот случай.

Двадцать минут ушло на то, чтобы заполнить церковь, вдвое больше – на то, чтобы объяснить тем, кто остался на улице, что мест внутри больше нет. С Рамоной прощались при открытых дверях.

* * *

Мая сидела рядом с Аной позади мамы и брата. Увидев, как медленно Петер идет к микрофону, они поняли, что ноги едва держат его и он боится споткнуться. Он сыграл сотни матчей перед тысячной публикой, но все, что могло случиться на льду, было сущей ерундой по сравнению с необходимостью держать речь. Он поправил свой белый галстук, неудобный, как незаслуженная медаль. Все смолкло, его покашливание прозвучало громче, чем он ожидал, он вздрогнул, и короткие смешки публики и незамедлительно последовавшая за ними новая тишина парализовали его. Наконец ему удалось вытащить из кармана и развернуть помятый листок.

– Я… – начал он. – Я буду краток. Я… я не мог решить, что мне сегодня сказать. Не хотелось бы, чтобы вам показалось, будто я считаю, что знал Рамону лучше, чем кто-либо из вас. Правда в том, что я вообще ее почти не знал. И все же я уже скучаю по ней, как скучают… как скучают по родителям. Я… простите…

Петер заглянул в свой листок, тот дрожал настолько, что шуршание было слышно в самом дальнем ряду. Потом вдохнул через нос, выдохнул через рот и судорожно начал читать по бумажке:

– Единственное, о чем мы могли говорить с ней не ссорясь, это хоккей. Однажды я сказал, что спорт такая странная штука, – мы отдаем ему всю свою жизнь, а на что мы в самом лучшем случае можем рассчитывать? На несколько мгновений… и это все. Несколько побед, несколько секунд, когда мы чувствуем себя могущественнее, чем мы есть на самом деле, несколько моментов, когда мы воображаем себя бессмертными.

Совладав с собой, он сложил листок и сунул в карман: бумага так тряслась, что он сам понимал, до чего комично выглядит. И не поймешь, кто страшнее – публика в церкви или публика на небесах, но он сделал так, как поступал в раздевалке: изо всех сил прикусил губу, чтобы боль и вкус крови заставили мозг включиться.

– Несколько мгновений, сказал я ей, это все, что дает нам спорт. И тогда Рамона опрокинула большой стакан виски, фыркнула и ответила: «А что такое, по-твоему, жизнь? Те же несколько мгновений».

Теему сидел в первом ряду, лицо его было неподвижно, но кулаки, сложенные на коленях, дрожали. Беньи стоял один у входа, поближе к дверям, по щекам его катились слезы и беззвучно капали на каменный пол. Петер попытался придать голосу твердости. Три мальчика, оставшиеся без отцов, – чтобы понять, кем была Рамона и что она значила для этого места на земле, достаточно было увидеть опустошенность на их лицах. Петер поднял глаза и через силу выговорил:

– Это все, что ты нам оставила, Рамона. Мгновения. Истории. Анекдоты. Никто не рассказывал их так, как ты. Ты была этим городом. Ты БЫЛА этим городом. Бьорнстад опустел без тебя. Передавай привет Хольгеру. Пока… пока.

Он поклонился гробу и вернулся на свое место, чудом не споткнувшись. Когда он опустился на скамью рядом с Мирой, та потянулась к его руке, осторожно-осторожно, и уже почти было дотронулась, но тут Теему, нарушив тишину, горестно буркнул:

– Да, блин! Пиво-то теперь на небесах подорожает!

Церковь взорвалась смехом, сотни людей хохотали в унисон, так громко и так единодушно, что каждый словно приободрился. Смех расправил спины, снова вытащил всех на поверхность, подобно вдоху перед забитой шайбой на льду и крику на трибунах после гола. Петер так смеялся, что пришлось вытирать слезы, и их с Мирой руки разминулись. Мира сидела неподвижно.

* * *

После церемонии, когда люди выходили на улицу и сотни улыбок струились сквозь слезы, Мая сидела на каменной стене с гитарой на коленях и записывала свои чувства в мобильный телефон. Быть может, однажды это станет песней, только спеть ее она никогда не найдет в себе сил.

Мы вернулись из-за границы

в наши границы

жить говорят тут проще тут все ништяк

может и так

если вы не устроены слишком сложно

может и можно

или если вы слишком сложно сложены

но так как положено

если любите так же страстно

ненавидите так же страшно

и умеете так же делать вид везде и всегда

что беда не беда

жить тут и правда проще и все ништяк

может и так

Потом она увидела, как из церкви выходит мама, одна. Папа стоял внутри, в окружении людей, которые хотели пожать ему руку. И Мая написала:

Я – романтик: с годами дети становятся сами

Тем что с детства перед глазами

Я видела как вечная любовь хоть ее не бывает

Вас овевает

Так шло годами

А сегодня что-то странное между вами

Мама вы с папой стали так нестерпимо хрупки

Папа вы с мамой стали как утлые скорлупки

Зашлифовали себя источили за годом год

И так истончились что ветром вас вот-вот разнесет

А всего-то и надо – произнести любя

Пять коротких слов Я не могу без тебя!

я НЕ МОГУ без тебя!

Я не могу БЕЗ ТЕБЯ!

Из-за угла появилась Ана с банкой пива в каждой руке – Мая понятия не имела, где она его раздобыла, но если кто и мог раздобыть спиртное на кладбище, то это, конечно, Ана.

– Кому пишешь? Лучшей подружке? – хмыкнула Ана.

– Да, только из-за твоей железобетонной башки сигнал пропал! – ответила Мая и сунула телефон в карман.

После этого они сидели вдвоем на кладбищенской ограде, пили пиво и обзывали друг друга, а рядом с ними сидели две невидимые девочки, которыми они когда-то были. А с другой стороны почти наверняка сидела Рамона.

51

Правда

Определить свое отношение к тому, что такое правда, ни для кого не просто, а уж для местной газеты это порой почти невозможно.

Главный редактор не без некоторого внутреннего сопротивления заметила, что все чаще вспоминает философский принцип, который в детстве внушил ей отец: «Самое простое объяснение, как правило, оказывается правдой».

Ее не было на похоронах, ее там никто не ждал – к журналистам в этих местах относятся как к необходимому злу. В Бьорнстаде все возмущались, что газета поддерживает Хед только потому, что редакция находится в Хеде, а в Хеде были недовольны, что газета только и делает, что пресмыкается перед Бьорнстадом. Здесь не было нейтральной территории. Ты либо с нами, либо против нас; способа победить нет, и ей пришлось напомнить себе, что это и не входит в должностные обязанности главного редактора.

Сходить на похороны вызвался отец, ведь его здесь никто не знает; и после долгих колебаний она согласилась. «Но ни с кем не говори, только фотографируй!» – потребовала она, и он пообещал, правда слишком уж быстро. Она с недоверием посмотрела на него – он не выглядел загнанным или сердитым, как обычно, а был спокоен, как в ее детстве, когда ему удавалось добиться прорыва в расследовании деятельности какого-нибудь высокопоставленного лица или знаменитости и он знал: теперь-то этот гад у меня на крючке. «Что ты нашел?» – полюбопытствовала она, и только сейчас он довольно улыбнулся и кинул ей на стол стопку бумаг: копии контрактов, которых она раньше не видела. Сейчас, когда он ушел на похороны, она озадаченно просматривала документы и думала, что этот старый проныра может докопаться до государственных тайн, даже сидя в пустой комнате.

Первые контракты выглядели совершенно невинно: речь шла о покупке земли два года назад, продавцом выступила коммуна, покупателем – местная фабрика. Ничего странного, фабрика расширялась, а коммуне требовались новые рабочие места, заявленная цена вполне соответствовала рыночной стоимости, придраться тут было не к чему. Но под первым контрактом лежали копии других: один, подписанный вскоре после этого, касался покупки того же самого участка, только продавцом на этот раз выступала фабрика, а покупателем – «Бьорнстад-Хоккей». А цена была значительно ниже: можно было подумать, что земля за эти месяцы подешевела больше чем на девяносто процентов. Все это выглядело, разумеется, как крайне невыгодная сделка для фабрики, пока главный редактор не увидела следующий контракт: через несколько дней владельцы фабрики купили новый земельный участок, в непосредственной близости к фабрике, который, как все знали, они мечтали заполучить многие годы. И кто выступил продавцом? Коммуна. Так вот в чем штука, поняла главный редактор: коммуна не могла, не вызвав подозрений, дешево продать землю хоккейному клубу, поэтому фабрика согласилась выступить промежуточным звеном в обмен на землю, которую действительно хотела заполучить.

Но этого мало: следующий контракт в стопке свидетельствовал о том, что коммуна спустя некоторое время выкупила у «Бьорнстад-Хоккея» тот же самый участок возле ледового дворца. Но за куда более крупную сумму. Теперь в контракте значился не просто «земельный участок», но еще и «постройка»: в сделке вдруг появился некий «тренировочный комплекс» для хоккейного клуба. Платеж был разделен на множество мелких траншей, подлежащих выплате за долгий отрезок времени, но в целом речь шла о шестизначной сумме. И это еще не все: следующий контракт в стопке, датированный тем же числом и подписанный теми же людьми, обязывал коммуну сдать «Бьорнстад-Хоккею» в аренду только что проданный им тренировочный комплекс и позволить клубу пользоваться им сколь угодно долго и почти безвозмездно.

Главный редактор горько вздохнула: трудно представить себе более очевидный способ тайком вливать деньги налогоплательщиков в хоккейный клуб, и все же она знала, что этого скандала недостаточно, чтобы призвать кого бы то ни было к ответу. Большинству читателей все это покажется слишком запутанным и недостаточно увлекательным, «история», как выражался отец, была так себе. Так почему же отец выглядел таким довольным, когда кинул бумаги ей на стол?

Чтобы понять это, пришлось пролистать бумаги до конца. Внизу кипы ее ждал не контракт, а распечатанное фото. Несмотря на расфокус, было видно, что это парковка у ледового дворца, в верхнем углу отец проставил число, а на обороте написал: «Никакого тренировочного комплекса не существует!»

Она сидела, не в силах отвести взгляда от снимка. Миллионы крон из кармана налогоплательщиков, а на деле – пустое место, ни строительного крана, ни заграждений. Эти ребята настолько уверены, что их никто не поймает, что даже не попытались спрятать концы в воду. Да и зачем? До сих пор им все сходило с рук.

Главный редактор откинулась на спинку стула и с опорой на все свои журналистские навыки попыталась критически осмыслить собственные рассуждения. Объективна ли она? Справедлива ли? Подо всеми документами она видела подпись Петера Андерсона, но он ли все это придумал? Ведь на момент заключения контрактов он уже не был спортивным директором, так с какой стати он вообще их подписывал? Может, он не сознавал последствий? Может, его обманули?

Но нет, она знала, что скажет на это ее отец: «Рыба гниет с головы, детка. Это экономический допинг, длившийся годами, и начался он в самой верхушке. Может, Петер ушел с поста спортивного директора прямо перед сделкой с тренировочным комплексом именно для того, чтобы замести следы. Чему я тебя всегда учил? Если тебе кажется, что объяснений несколько, выбирай самое простое».

52

Мгновения

Каждому нужно быть нужным. Для кого-то это так же необходимо, как испытывать физическое влечение, восхищение и любовь. Для других, особенно для тех, кто посвятил всю жизнь командному спорту, ничего важнее вообще нет.

После похорон к Петеру подошел один из стариков и пожал руку:

– Молодец, хорошая речь!

Следом выстроился длинный ряд других стариков. Все повторяли то же самое. Все пожимали ему руку, все хотели поболтать о хоккее, многие спешили заверить, как его не хватает в руководстве клуба и что теперь-то уж, можно надеяться, он займет место Рамоны в правлении. Это был полный бред, и Петер не знал даже, как отшутиться, но бредовые утверждения часто имеют забавное свойство: если повторять их достаточно часто, они перестают казаться такими уж бредовыми.

– Нынче в хоккее одни счетоводы и аналитики. Без таких, как ты и Рамона, настоящему, живому хоккею придет конец! Хоккей надо выигрывать на льду, а не высчитывать на компьютере, как сейчас принято! – подвел черту один из последних стариков, и, оставшись один, Петер невольно ощутил, что соскучился.

Не так, как можно соскучиться по лету или отпуску, а так, когда тебе недостает тебя самого. Того, как оно было «в наше время», хотя этого времени на самом деле не существует и оно сохранилось разве что в отфильтрованных воспоминаниях. Того человека, которым, как тебе кажется, ты был, во времена некой юности, когда, как мы себя уверяем, жизнь была куда проще, или того человека, которым ты мог бы стать, будь у тебя шанс все вернуть и исправить. Это чувство посещало каждого, но от некоторых оно так никогда и не уходило.

Церковь опустела. Петер собрал свои немногочисленные пожитки и многочисленные мысли и в последний раз прикоснулся к фотографии Рамоны. Снимок сделали тайком – никто не решался фотографировать ее в отрытую, Рамона на нем была совсем еще молодая, она стояла в баре рядом с Хольгером, вскинув руки. Видно, кто-то по телевизору забил гол. Может быть, даже Петер.

– Мгновения, говоришь? Да, Рамона? По мне, так ты вполне могла бы подарить нам еще несколько мгновений. С кем я теперь… буду болтать про хоккей?

На последних словах он запнулся, глаза защипало, и лицо вспыхнуло от стыда, когда, обернувшись, он понял, что не один в церкви. Через десяток рядов от него, словно ожидая своей очереди, все еще сидела Элизабет Цаккель. Тренер и хозяйка бара, может, никогда не дружили в привычном смысле слова, но для Цаккель и это было немало. Приходя в «Шкуру», она ела вареную картошку, пила теплое пиво и беседовала с Рамоной – насколько это можно было назвать беседой – больше, чем с кем-либо другим в городе. Рамона, разумеется, считала Цаккель «бабой, веганкой, трезвенницей и не пойми кем», но, хоть и приучила к пильзнеру, вытравить все остальное так и не смогла. Зато у Цаккель имелось два преимущества: она умела выигрывать и молчать, а это дорогого стоит. И когда мужики в баре пытались давать ей советы, как тренировать команду, Рамона шикала на них: «Думаете, вы что-то знаете про хоккей? Да ни хрена вы не знаете! И нечего лезть к Цаккель со своей болтовней – она знает такое, что вам с вашим скудным умишком ни в жизнь не понять!» Чувства Цаккель оставались для всех загадкой – то ли их у нее было меньше, чем у других, то ли она просто не считала нужным выставлять их напоказ, но когда два года назад в «Шкуре» случился пожар, Цаккель первая бросилась спасать Рамону. После этого картошку в баре ей подавали бесплатно, но за пиво она все-таки платила. Благотворительность тоже имеет предел.

– Извини… я ухожу, не буду вам мешать… – сказал Петер и двинулся по проходу между стульями.

– Кому – вам? – искренне удивилась Цаккель и огляделась по сторонам. Петер стоял в нескольких шагах от нее.

– Тебе и… я думал, ты ждешь… – начал Петер, но лицо тренера было невозмутимо, как поверхность озера в безветренный день.

– Твоя речь, похоже, многим понравилась, – сказала она с таким видом, будто отчаянно, изо всех сил старалась придумать, о чем бы поговорить, – как взрослый, который разговаривает с ребенком, хотя на самом деле отчаянно, изо всех сил не любит детей.

– Спасибо, – ответил Петер и тут же сообразил, что сморозил глупость, ведь она не говорила, что речь понравилась лично ей.

Петер никогда не мог понять, как с ней разговаривать, даже когда работал в клубе, но он научился уважать ее одержимость. Однажды Рамона сказала, что Цаккель, может, и не вписывается в «Бьорнстад», но при этом нет такого места, куда бы она вписывалась лучше: куда еще, черт возьми, поставишь такого тренера? «Только в команду в таком вот городе, где народ отчаянно пытается внушить себе, что в жизни есть более важные вещи, чем хоккей».

– Я слышала, ты уволился? – вдруг спросила Цаккель.

Петер не смог сдержаться и захохотал так, что по церкви прокатилось эхо.

– Уже… два года как, ага.

– О? – раздалось в ответ.

– Серьезно? Ты только сейчас об этом узнала? Технически я был твоим начальником, Элизабет, – улыбнувшись, сказал Петер.

А та, как ни в чем не бывало, ответила:

– Обычно я замечаю, что кто-то ушел, когда на его место назначают другого человека. На твою должность никого не назначили. Я думала, ты в отпуске.

Петер пристыженно смолк. У клуба больше не было спортивного директора, его обязанности теперь выполняли правление и Цаккель. Учитывая, что Цаккель по-любому было плевать, что думает Петер о ее работе, – его отсутствия она не заметила. Петер попытался сменить тему:

– Я слышал, ты продлила тренерский контракт, поздравляю!

– Какой только в этом смысл, непонятно. Уволить можно любого тренера, – ответила Цаккель, и если бы она умела шутить, Петер решил бы, что она пошутила.

– Интересная реакция на новый контракт, – улыбнулся он.

Молодые парни в черных куртках начали составлять стулья в последних рядах, но Цаккель продолжала сидеть.

– О чем, по-твоему, мечтает каждый хоккейный тренер? – спросила она, и, если бы она умела стебаться, Петер решил бы, что это стеб.

– Тренировать команду НХЛ, – ответил он.

– А какая команда в НХЛ лучшая?

– Та, которая выигрывает Кубок Стэнли, – ответил он уже осторожнее.

Цаккель с довольно-таки несвойственным ей терпением кивнула:

– За последние двадцать лет Кубок Стэнли выигрывали шестнадцать разных тренеров. Через пять лет после победы из этих шестнадцати человек только трое не потеряли работу. Двое уволились по собственному желанию, один вышел на пенсию, один заболел. Остальных уволили, пятерых из них выгнали в течение двух лет. То есть – из шестнадцати лучших тренеров в мире всего трое сохранили работу спустя пять лет после того, как выиграли самый главный хоккейный кубок. Знаешь, сколько времени я проработаю в «Бьорнстаде», если останусь на весь срок, оговоренный в последнем контракте?

– Пять лет? – наугад ответил Петер.

– Пять лет! За пять лет меня сто раз успеют уволить. Либо мы не выиграем серию в этом году, либо выиграем и перейдем в другой дивизион и не выиграем там – меня уволят в любом случае. Повод уволить тренера всегда найдется. Кому, как не тебе, это знать, ведь ты же уволил Суне, чтобы взять меня, потому что я женщина.

– Погоди… Все не так… – возразил было Петер, но Цаккель только пожала плечами.

– Ты допустил ошибку. Проблема в том, что, нанимая женщину из соображений политкорректности, ты не сможешь ее уволить, потому что тем самым поступишь крайне политически некорректно.

– Уволить тебя? Да клуб уже сто лет не добивался таких успехов! – простонал Петер, начиная понимать, почему Рамона никогда не могла говорить с Цаккель на трезвую голову.

Цаккель вдруг встала и, собравшись уходить, обронила как бы мимоходом:

– Завтра я еду смотреть одного игрока. Поедешь со мной?

До Петера дошло не сразу.

– Что? Завтра? Завтра же у тебя тренировка?

– И без меня справятся. Роль тренера сильно переоценивают. Каждая команда выигрывает примерно треть матчей, еще одну треть проигрывает. Серию выигрывает та команда, которая побеждает в последней трети. Знаешь, что это за команда?

– Нет.

– Это команда из лучших игроков. Поэтому я еду смотреть одного игрока. К тому же меня временно отстранили и мне все равно нельзя быть на тренировке.

– Прости, что? Отстранили?

– В правление поступила жалоба об оскорблении личного достоинства. Я нарушила какое-то там правило в этом их новом законе об этике. Игрока за такое нарушение отстраняют от тренировки, и я настояла, чтобы меня тоже отстранили. Ну что, поедешь со мной завтра или нет?

– Что за ерунда… погоди… Ты-то кого оскорбила?

Цаккель устало вздохнула:

– Мне позвонила одна родительница и пожаловалась на детского тренера. Он сказал, что в команде ее сына нет ни одного достойного игрока. Да и черт бы с ним, добавил он, если бы в родительской группе была хоть одна симпатичная мамаша, но все, мол, как на подбор уродины. На что я ответила, что он, конечно, не прав. Несколько достойных игроков в команде уж точно найдется!

– И она восприняла это не так, как ты рассчитывала? – грустно констатировал Петер.

– Да. Она очень рассердилась. И сказала еще, что тренер сказал, что она злится, потому что ее давно никто не трахал, такая она уродина, а я ответила, что дело, возможно, не только в ее внешности, но и в характере? И вот теперь я «под следствием», поскольку, ясное дело, нарушила «этические нормы». Будь я мужчиной, все, конечно, было бы иначе.

Петер уже мечтал о таблетке от головной боли.

– Подожди… ты хочешь сказать, что мужчина не попал бы «под следствие»?

– Я хочу сказать, что мужчину просто бы сразу уволили. Этому парню – детскому тренеру, – тут же дали пинка.

– Я даже не знаю, что сказать.

– Это можно расценивать как положительный ответ?

– Ответ?

– Ты поедешь со мной завтра?

Она нетерпеливо посмотрела на часы, как человек, который куда-то спешит.

– Но почему я? У тебя же есть Бубу… – не понял Петер, и в ответ Цаккель сказала такое, на что мало кто нашелся бы что возразить, а уж Петер и подавно.

– Мне нужна твоя помощь.

* * *

«Если бы вы могли выбирать, что бы вы предпочли, быть значимой или любимой?» – не так давно спросил Миру психолог, и этот вопрос до сих пор терзал ее и приводил в бешенство. Сейчас она сидела в машине на парковке у кладбища, мысленно проговаривая ответ: «Если бы вы могли выбирать, что бы вы предпочли: чтобы я оплатила ваш счет или засунула его куда подальше?»

Лео уехал домой на велосипеде, Мая ушла с Аной, а Мира дожидалась Петера, который никак не шел, потому что всем приспичило с ним поговорить. Она будто провалилась в пространственно-временной туннель: теперь он снова был кем-то, а она просто ждала. Она уже успела забыть, как сильно в те годы ненавидела себя за то, что ненавидит такой расклад.

Она посмотрела на людей за окном – многие были в зеленых клубных свитерах, как будто пришли не на похороны, а на демонстрацию, – и подумала: деревенское быдло. И, хотя и не сказала этого вслух, сразу устыдилась – про такое ее мама говорила: «Нет хуже недуга, чем зависть. Неизлечимо!» Как бы ей хотелось уметь радоваться, как они. Взрываться от счастья, когда в этой их игре с выдуманными правилами кто-нибудь засадит шайбу в ворота. Она всегда мечтала беззаветно, до безумия любить что-нибудь, верить, что ты являешься частью чего-то большего. Какой чудесный пузырь. Можно подумать, хоккею до тебя есть дело. Но ему плевать на нас, он просто есть, и все.

Мира завидовала болельщикам так же, как завидовала глубоко верующим людям, их слепой вере. Сама она никогда не будет ни для кого значить столько же, сколько значат эти люди друг для друга, когда толкутся на трибунах.

– Мира?

Мужчина, сипло окликнувший ее, возник так неожиданно, что она подскочила на месте, стукнувшись головой о боковое стекло.

– Фрак? Какого… – просипела она в ответ.

Тот принял это за приглашение и тут же втиснул свое долговязое тело на пассажирское сиденье.

– Привет! – как ни в чем не бывало сказал он.

– Привет? – удивилась Мира, пока Фрак закрывал дверь и внимательно всматривался в зеркала, желая удостовериться, что его никто не видит.

– Мне очень жаль, – печально проговорил он, а Мира, неверно истолковав его слова, серьезно ответила:

– Да… да, прости… прими мои соболезнования, Фрачик.

Он изумленно поглядел на нее:

– Соболезнования?

Мира растерянно заморгала:

– Сочувствую… твоей утрате. Вы с Рамоной были так близки.

Фрак покачал головой:

– Не знаю, так ли уж мы были близки – в основном она считала, что я клоун и балабол.

Мира, не в силах сдержать улыбки, ответила:

– Мы все так считаем, Фрачик, но это не мешает нам любить тебя.

Фрак просиял так, что заряда хватило бы на сотню ветрогенераторов, которые власти мечтают понатыкать тут на каждом пригорке. В этом городе никто не звал его по имени, все говорили «Фрак», и лишь немногие – «Фрачик». «Фрачик» ему нравилось больше.

– Ясно, ясно. Но послушай, я хотел с тобой поговорить! – продолжил он, и в его голосе прозвучало нечто среднее между острой озабоченностью и полной безмятежностью.

– Ты про новый офис, который ты нам предложил? Фрачик, господи, у меня нет сил говорить об этом… моя коллега бесится, что это здесь, а не в городе побольше и подальше отсюда, Петер бесится, что это не в Бьорнстаде, пойми, Хед – это компромисс, и я вынуждена…

Фрак замотал головой:

– Нет-нет, я не про офис. Ну, то есть… если угодно, мое предложение в силе! Никаких проблем! Но я не о том. Я… вопрос, конечно, щекотливый… не хотелось бы показаться черствым. В общем, Рамона ведь была в правлении… Ну, ты в курсе.

Мира глубоко вздохнула, так глубоко, что выдоха, казалось, так и не последует. Ну конечно. Конечно! Вечно этот клуб. Даже сейчас – Рамону еще не похоронили, а ее место надо срочно кому-то занять.

– Я все понимаю. Но если вы хотите, чтобы ее место занял Петер, то я тут ни при чем. Иди и сам с ним это обсуждай. Я не…

Пока она говорила, у нее в голове пронеслось столько всего – тысяча стоп-кадров, мимолетных мгновений, целая жизнь. С ее мужем. С ее мужем. Что теперь от него осталось, можно ли еще на что-то рассчитывать? Если он вернется в хоккей, останется ли в нем хоть какая-то частичка для нее одной? Выдержит ли их брак это новое испытание? Ей хотелось орать, высказать все это Фраку, но тот лишь снова покачал головой:

– Нет. Нет. Я не о том. Ну или как раз-таки о том, но не совсем так. Короче: у нас в правлении есть свободное место. Но мы не хотим, чтобы его занял Петер. Мы хотим, чтобы его заняла ты.

В машине воцарилась тишина. Потом Мира пришла в такой шок, что чуть не ударила Фрака по лицу. А потом закричала:

– Да ты что… да ты серьезно… да какого… что ты вообще НЕСЕШЬ? С какой стати вам сажать МЕНЯ в правление?

Фрак так исступленно принялся ее успокаивать, что Мира заподозрила неладное.

– Почему бы и нет? – сказал он. – Разве есть хоть кто-то, кто знает этот город и клуб лучше тебя?

Мира долго смотрела на него, совершенно сбитая с толку, пока до нее не дошло. Вот дура, и как же она сразу не догадалась.

– Вы облажались. Вам просто нужен юрист. Поэтому ты пришел ко мне.

Подбородок Фрака возмущенно заерзал из стороны в сторону.

– Ты меня не оскорбляй, – хмыкнул он, – и, главное, не оскорбляй себя, Мира. Просто юрист? Да если мне надо будет, я найду сотню просто юристов. Нам просто юристы не нужны. Нам нужен лучший юрист. А лучше тебя я никого не знаю.

Устоять перед лестью трудно, труднее, чем выстоять в бурю. Мира покраснела и услышала свой голос, который, вместо того чтобы послать Фрака ко всем чертям, спрашивал:

– Зачем?

– Журналисты заинтересовались нашей отчетностью, – тихо ответил он и снова поглядел в зеркала.

– Журналисты? Из-за чего?

– Да ни из-за чего! Эта новая главная редакторша в местной газете, она из центра и просто лопается от спеси: решила, наверное, что ей премию дадут, если она раскроет «тайны хоккейного городка». Ну знаешь, как это бывает.

Фрак умолк и как будто устыдился – лишь на короткую секунду, но Мира все равно отчетливо услышала то, что он почти сказал. Она слышала это на протяжении многих лет, с тех пор, как переехала сюда с Петером. И почему это, недоумевали мужики в городе, местная газета «пишет о хоккее только негатив», хотя на деле почти всегда стоит на его стороне. «Отчего это, интересно, СМИ так не любят хоккей? – спрашивали мужики так, словно они – уязвленное меньшинство. – Ведь посмотрите, в фигурном катании травматизм, в легкой атлетике педофилы, футбольными клубами владеют диктатуры… но самое страшное зло, конечно же, – это хоккей!» Эти мужики всегда жертвы, вечно их прижимают и плетут вокруг них заговоры. Как будто не они сами устанавливают правила – причем всегда и везде. Два года назад Фрак приумолк, во всяком случае перестал твердить это Мире, но до сих пор, когда рядом оказывались одни мужики и когда члены клуба мешали спонсорам развернуться и заправлять по-своему, любил попричитать: мол, «в спорте слишком много спорта». Больше всего они, наверное, мечтали о том, чтобы в конце сезона результаты в спортивной таблице определялись выписками со счетов. «Таких надо бить туда, где больно: по кошельку», – говаривала Рамона. Это, кстати, одно из последних воспоминаний, которое осталось о ней у Миры. Фрак вполне заслуживал ее презрения. Она легко могла бы просто послать его к черту. Но Фрак сказал:

– Мира, прошу тебя, нам очень нужен юрист в правлении, вот и все. У нас нет проблем, но сейчас, когда муниципальный совет задумал объединить клубы, а то и вообще открыть новый клуб, эти подлюги журналисты решили покопаться в грязном белье, а ведь ты сама знаешь, как оно бывает: уцепятся за малюсенькую ниточку и целый клубок наплетут! Мы просто хотим, чтобы в правлении был юрист. Чтобы ты просмотрела все бумаги, на всякий случай. Клуб не может нанять тебя напрямую, это будет выглядеть нехорошо, но если вопрос в деньгах, то мы с другими спонсорами готовы целиком поручить твоей фирме юридическое сопровождение бизнес-парка «Бьорнстад» в ближайшие годы. Дело прибыльное, обещаю. Но, может, я зайду к тебе завтра и мы обсудим это подробнее? Лучше у тебя, чем в офисе, так мы с тобой – просто друзья, которые встретились поболтать. Мало ли, еще увидит кто.

Мира сидела, не поднимая глаз, ей было слишком стыдно, оттого что она пыталась убедить себя, будто больше всего в этом деле ее интересует выгодный контракт для фирмы. В действительности это было не так. По-настоящему ее заинтересовало то, что Фрак сказал потом:

– Разумеется, все это между нами, Мира. Никому не говори. Даже Петеру.

Да, Мире было стыдно, но, заглянув в самое нутро хоккейного клуба, она испытала легкое опьянение. В кои-то веки она первой узнала городские новости. Может, ей просто хотелось немножечко, совсем чуть-чуть насладиться этим чувством. Что тут плохого? Так ли это ужасно? Думать об этом ей не хотелось.

– Увидит кто? – переспросила она. – Что ты хочешь сказать? Кто нас может увидеть?

53

Фотографии

Телефон на столе главного редактора задрожал, пришло сообщение от ее отца. Она наклонилась и увидела, что текста нет, просто три фотографии с похорон: на первой Петер Андерсон входит в церковь с самым отъявленным хулиганом «Бьорнстад-Хоккея». На второй Петер Андерсон выходит из церкви вместе с тренером «Бьорнстад-Хоккея». На третьей фотографии из машины Миры Андерсон вылезает Фрак.

Никакого текста и не требовалось. Главный редактор и так поняла, что хотел сказать отец. Как семейство Андерсон будет теперь отрицать свою связь с хоккейным клубом?

Семейство Андерсон и есть «Бьорнстад-Хоккей».

54

Ложь

– Ты завтра дома? – невинно спросила Мира.

Потом она подумает, что, ссорясь с Петером, они всегда совершали одни и те же промахи: прятались, когда надо было сделать шаг навстречу, повышали голос, когда надо было поднять забрало, отказывались простить, когда стоило проявить чуткость. Но самый их страшный, самый непростительный грех – когда они не говорили всей правды, а потом пытались убедить себя, что не лгут, что ложь – это не то, это нечто совсем другое.

– А что? У тебя какие-то планы? – так же невинно ответил вопросом на вопрос Петер.

Они молча ехали с похорон, не держась за руки: он положил обе ладони на руль, она уткнулась в телефон. Дома она занялась пересадкой цветов в гостиной, а он стал печь хлеб, и расскажи она это своему психологу, того бы хватил удар: Петер одержим созиданием, Мира же отчаянно пытается сохранить хоть что-то живым. Когда она пришла на кухню за водой, они встретились у раковины: у него на пальцах тесто, у нее – земля. Невинные вопросы, невинные ответы. Так, невзначай, одна ложь нанизывалась на другую.

– Нет-нет, просто спросила. Я думала… поработать из дома. Так что, если у тебя какие-то дела, я могу отвезти Лео в школу! – сказала она.

– Правда? А что, было бы хорошо. У меня есть одно дело, точнее, я думал отказаться, но… да ну, ерунда… В общем, Элизабет Цаккель попросила съездить с ней посмотреть одного игрока… – искоса поглядев на Миру, отозвался Петер.

– Да?

– Ну да. Думаешь, не стоит?

– Нет-нет, я вовсе не в том смысле! Просто удивилась.

Петер подсыпал муки на разделочный стол.

– Короче, пустяки. Это даже не клуб попросил, а сама Цаккель, знаешь, как-то даже почти… по-дружески.

Мира поставила цветочный горшок под кран. Ей так хорошо удавалось изображать невозмутимость.

– Тогда поезжай, конечно.

Петер продолжал месить свое тесто. Он тоже неплохо справлялся с игрой.

– Ты считаешь?

– Конечно, если она попросила, ведь надо помочь?

– Да. Да. Наверное, ты права. Мы за один день сгоняем, завтра же вечером вернусь! Ничего? Или я нужен в офисе?

Уж слишком нарочито он просил ее одобрения. Уж слишком поспешно она соглашалась.

– Нет-нет, мы прекрасно справимся. Поезжай. Все нормально.

Петер неуверенно кивнул:

– Ну ладно.

– Ладно, – кивнула Мира.

Петер пытался убедить себя, что сказал правду, хотя всей правды не сказал, ведь он не признался, как сильно надеется на то, что это, быть может, приведет его обратно в клуб. Не признался, что снова мечтает о хоккее, потому что этой вот жизни, какой бы она ни была, ему мало. Не признался, что ему надо, просто необходимо чувствовать себя нужным, важно быть для кого-то значимым. Он молча пек свой хлеб, стучал противнями, задвигая их в духовку. Банк-банк-банк.

Да и Мира знала, что должна была рассказать ему все, о чем говорил Фрак, о том, что ей предложили место в правлении, но убеждала себя, что сейчас она в первую очередь адвокат. Не жена. Поэтому она просто смотрела на крупицы земли, убегающие в сток раковины, а потом взяла новый горшок, вытряхнула старую землю и насыпала новую. Копала. Молчала.

55

Крик

Все мы туго нанизаны на разные нити и туже всего на те из них, которые скрыты от наших глаз. Оглядываясь назад, мы, возможно, увидим злую иронию в том, что Рамона, знавшая стольких людей и имевшая на них такое влияние, во время своих похорон сильнее всего повлияла на тех, кого ни разу в жизни не видела. На ее похоронах собрался весь Бьорнстад, все пришли проститься, а на работу никто не пошел, и фабрике пришлось обзвонить всех работников из Хеда, чтобы найти подмену. Одна из работниц, девушка, всего несколько часов назад сдавшая смену, тут же поехала обратно. Мать пыталась отговорить ее по телефону, но кто же откажется от лишних денег за воскресную переработку.

– Особенно сейчас, ведь надо столько всего купить, – сказала девушка.

– Только давай осторожнее, не переутомись, ты теперь как никогда должна думать о своем здоровье! – увещевала ее мама, и девушка хоть и закатила глаза, но обещала постараться.

Станок, за который ее поставили, был старый, утром предыдущая смена подала заявку о неисправности, но девушку об этом никто не предупредил. Она устала, ее мутило, немного кружилась голова. Потом заводская комиссия задаст тысячу вопросов, лишь бы выставить все так, будто девушка сама во всем виновата. Но правда заключалась в том, что ремонтники не смогли добраться сюда после бури, а руководство побоялось остановить производство, подделало рапорт об устранении неисправности и продолжило эксплуатацию станка. Работать на нем вообще-то полагалось с напарником, но, поскольку персонала в тот день не хватало, девушка оказалась у станка одна. А уполномоченный по охране труда и так с работодателем на ножах по самым разным вопросам, поэтому никто не обратил внимания на то, что аварийная кнопка находится слишком далеко и нажать на нее, если что-то застряло, а ты у станка один, невозможно. Никто из тех, кто слышал крик, никогда его не забудет.

56

Товарищи по команде

Уже после прощания на другой стороне дороги стояли два хоккеиста, на нем не присутствовавшие. Обоим хотелось отдать дань уважения Рамоне, но один был слишком застенчив, другого мучила совесть, поэтому они так и не вошли в церковь. Когда двери открылись и люди начали выходить, тот, кого мучила совесть, заметил своего застенчивого товарища, стоявшего в двадцати метрах от него, и подошел к нему.

– Привет! – сказал Амат.

Зазубами мягко кивнул. Рот его дрогнул, как будто Зазубами собирался что-то сказать, но так и не сказал. Они стояли рядом, сунув руки в карманы, и смотрели на церковь.

– Я… не смог войти. Все станут спрашивать, вернусь ли я в хоккей, – тихо сказал Амат – в присутствии Зазубами он вдруг почувствовал, что может говорить свободно.

Зазубами лишь осторожно кивнул, но по его глазам было видно, что он все понимает. Совесть немного отпустила, и Амат спросил:

– Может, как-нибудь потренируемся вместе? Как в прошлом году? Мне надо привести себя в форму. Не знаю, возьмет ли меня Цаккель, но я хочу найти место, где я мог бы играть. Я должен… я должен снова начать играть, понимаешь?

Зазубами кивнул. Кивнул, потому что понимал, и еще потому, что очень хотел снова тренироваться с Аматом. Когда-то он ненавидел эти мелькающие руки, эти коньки, способные поменять направление движения на лету, броски как будто из ниоткуда, посреди раската, но теперь ему не хватало этого вызова. В хоккее должно быть трудно.

– Надо спросить вахтера, может, он как-нибудь пустит нас вечерком на лед, или, если озеро замерзнет, можно там? – сказал Амат.

Зазубами закивал оживленнее. Тоже способ общения.

* * *

Как кошка, которая улепетывает со всех ног, стараясь не привлекать к себе внимания, Беньи натянул капюшон и свернул за церковь в надежде, что никто не остановит его, чтобы поговорить о хоккее. Хорошо хоть приглушенный гул сотен скорбящих голосов не помешал ему различить топот знакомых кроссовок сорок восьмого размера, и он успел согнуть колени и покрепче упереться ногами в землю, иначе непременно сломал бы спину, когда Бубу, словно здоровый пес, все еще считающий себя щенком, напрыгнул на него и крепко обхватил руками.

– БЕНЬИ! БЕНЬИ!!! БЛИН, Я И НЕ ЗНАЛ, ЧТО ТЫ ВЕРНУЛСЯ! КАК ТЫ? – не выпуская его из объятий, радостно заорал здоровяк.

Беньи осторожно высвободился, попытался утихомирить друга и только потом рассмеялся:

– Ну ты даешь, Бубу, ты как будто только и делал, что ел, пока меня не было!

– А ты как будто вообще не ел. В Азии что, со жрачкой туго? – Бубу расплылся в улыбке и от счастья заходил на цыпочках, а потом, не в силах сдерживаться, снова кинулся обниматься.

– Я тоже скучал по тебе, – вздохнул Беньи, и это была чистая правда, несмотря на саркастическую интонацию.

Есть такая любовь, которой не дождешься даже от товарищей – только от товарищей по команде.

* * *

– Амат! Зазубами! Смотрите, кто приехал! – Голос Бубу прокатился над людской толпой, когда он заметил еще двух товарищей по команде на той стороне дороги и тут же потащил к ним Беньи. Беньи, Амат и Зазубами одновременно зашикали: сейчас им меньше всего хотелось привлекать к себе внимание, а первое правило, если ты не хочешь привлекать к себе внимание, – не связываться с Бубу.

– Бубу, твою мать, может, еще мегафон возьмешь? Тебя сейчас только жмурики не слышали! – вздохнул Беньи, а Бубу посмотрел на него глазами человека, который ни слова не понял, но все равно счастлив.

– Может… пойдем в другое место? – предложил Амат, заметив, что люди на кладбище с любопытством косятся в их сторону.

Беньи кивнул, ему тоже хотелось поскорее смыться. Они зашагали прочь, и через каких-нибудь сто метров все снова стало как прежде. Четыре приятеля примерно одного возраста болтали о хоккее. Беньи спросил Амата, кивнув на его живот: «Что, много тренировался?» Улыбнувшись, Амат ответил, что «все сложно», а потом спросил, тренировался ли Беньи, а тот ответил: «Ты меня знаешь. Я отдыхаю, не расслабляясь». Все засмеялись, а потом Бубу пришло сообщение, а вслед за ним еще два, и когда Беньи и Амат начали прикалываться, мол, неужто он завел подружку, никто из них никак не ожидал услышать, что именно так оно и есть.

Тесс писала, что родителей нет дома и Бубу может приехать, если хочет. «Только надо придумать, чем занять моих братьев», – написала она, и Бубу, повернувшись к приятелям, спросил, вытаращив круглые, наивнейшие глаза:

– Можете для меня кое-что сделать?

Разве можно отказать товарищу по команде?

* * *

Бубу сказал, что сходит за тачкой. За тачкой так за тачкой, подумали все, но такого увидеть никто не ожидал.

– Это что? Автодом?.. – спросил Амат, оглядывая длиннющую убитую развалюху, которой на вид было лет сто, не меньше.

Бубу счастливо закивал:

– Да! Отец подарил! Ему один чувак из охотничьей тусы отдал. Все думали, тачка уже того, но я вот чиню ее потихоньку.

– Сразу видно, совсем немного подлатать осталось, – улыбнувшись, сказал Беньи и вошел внутрь.

Автодом был такой помятый и ржавый, что Беньи с Аматом всю дорогу развлекались, выискивая детали, которые бы не нуждались в починке. В какой-то момент им показалось, что крышка бардачка целая, они потянули ее, и та осталась у них в руках вместе со всей приборной доской.

– А что-нибудь покрепче отец не мог тебе подарить? Типа скейтборда на трех колесиках? – заржал Беньи.

– Серьезно, Бубу, чем ты насолил папе? За что он рассердился на тебя? Опять спер его бухло? – засмеялся Амат и рассказал Беньи и Зазубами историю про то, как Бубу выпил водку Хряка, а потом по чьему-то совету налил в бутылку воды, чтобы тот ничего не заметил. Все было хорошо, пока Бубу не сунул бутылку в морозилку, где Хряк хранил свою выпивку. На следующее утро ему пришлось объяснять папе, как водка могла превратиться в лед.

Все заржали, кроме Бубу. Тот сидел с таким сосредоточенным видом, что Беньи в конце концов не выдержал и спросил, хотя ответ на этот вопрос никому особо знать не хотелось:

– О чем ты думаешь, Бубу?

Бубу ответил честно, иначе он не умел:

– Я подумал, какая крутейшая штука морозилка. Скажем, есть у тебя кусок мяса, а срок годности истекает завтра, кладешь его в морозилку и хранишь там месяц, а потом вынимаешь, и оно вообще не испортилось, нормальное, можно есть! Ты как будто время останавливаешь! Морозилки – это машины времени!

Брови Беньи поползли вверх и исчезли где-то за линией роста волос.

– Из тысячи вещей, о которых можно думать, ты, значит, думаешь… о морозилке?

– А ты нет? Не понимаю, и как люди не думают о таких вещах постоянно! – серьезно ответил Бубу.

Беньи и Амат засмеялись, Зазубами молчал. Он понимал юмор, но сейчас он один думал о том, куда они едут. Бубу влюблен, Амат, похоже, не догоняет, насколько серьезен конфликт между городами, а Беньи, конечно же, как всегда – Беньи ничего не боится. Но Зазубами от тревоги места себе не находил, потому что ехали они в Хед и он знал, что будет, когда эти парни туда приедут.

Будет драка.

57

Ад

Йонни с Ханной выпал благословенный миг – они закончили работу почти одновременно. Им бы в такие мгновения покупать лотерейные билетики. Он забрал ее у больницы, они целовались и обнимались в машине, как два подростка, и, когда Йонни захотелось большего, Ханна расхохоталась: какой же дурак. Пусть сперва отвезет ее домой, как взрослый человек, черт подери, но микроавтобус не завелся, и хорошо, что она так сильно любила его, потому что иначе «дураком» бы дело не ограничилось.

Йонни вышел посмотреть, что не так, и только тут увидел, что пропустил звонок. Несколько минут назад. Он перезвонил в часть, поднес телефон к уху и услышал, как дверь машины приоткрылась, и Ханна крикнула:

– Дорогой! Мне только что звонили! Вызывают обратно!

– Йонни? Ты нужен на работе! – одновременно заорал голос в трубке пожарного.

Йонни вздохнул. Ханна тоже. Они улыбнулись друг другу: она из машины, он стоя у капота. Все-таки хоть несколько минут урвали – как дурацкие, нелепые подростки. Хоть что-то.

И разбежались.

* * *

Производственный цех бьорнстадской фабрики – это политическая бомба. Два года назад один местный политик, Ричард Тео, проводил кампанию: под прикрытием борьбы с безработицей она призвана была заронить в головы людей лозунг «Работа в Бьорнстаде – для жителей Бьорнстада». Конечно, в те времена рабочих мест на фабрике не хватало, а сейчас не хватало рабочих рук, но хороший слоган приживается надолго. Те, кто ездил на фабрику из Хеда, могли запросто заподозрить начальство в предвзятости, когда вакансия в руководстве или более удобная смена доставалась не им, а сотрудникам из Бьорнстада. И уж подавно – разглядеть в сегодняшнем происшествии нечто иное, чем просто несчастный случай.

Девушка была из Хеда, женщина, на чье место она вышла, – из Бьорнстада. Последняя находилась в отпуске по уходу за ребенком. Мужчина, который обычно замещал женщину из Бьорнстада, тоже был из Бьорнстада и не явился на работу, так как ходил на похороны Рамоны. Другими словами, девушка из Хеда замещала заместителя, станок был неисправен, но задерганный бригадир – по совпадению тоже бьорнстадец – в суете не вывел его из эксплуатации.

Слова Ричарда Тео всплывали в памяти сами собой. Работа в Бьорнстаде. Для жителей Бьорнстада.

Когда станок заклинило, девушка не сообразила, в чем дело. Она позвала коллег, чтобы помогли ей разобраться, но все оказались заняты. Сама же она побоялась, что если прождет слишком долго, то запорет свои производственные показатели, измеряемые современными цифровыми методами. И попыталась исправить неполадку собственными силами. Станок немного постучал вхолостую и вдруг сам собой заработал, застав девушку врасплох. В мгновение ока – жуткое мгновение – та почувствовала, как ее затягивает в железные шестеренки, и услышала треск дробящихся костей. Только после этого, когда легкие наконец наполнились воздухом, она закричала. Крик этот, казалось, не стихнет никогда.

* * *

После мы больше говорили о дрязгах, нежели о трагедии, больше о том, что потом сделали мужчины, чем о том, что случилось с девушкой. Чтобы высвободить ее, пожарным пришлось распилить станок, от боли она едва не лишилась чувств, но травмы, судя по всему, были совместимы с жизнью. И только когда братья девушки, которые тоже работали на фабрике, продрались сквозь толпу к Йонни, он понял, почему Ханну снова вызвали в больницу.

– Она беременна! Она беременна! – кричали в истерике братья.

Водитель «скорой» гнал вовсю, игнорируя все и вся, за ним летели пожарные, следом – братья. Лес заполнился оглушительным воем сирен. Когда машины с грохотом ворвались в Хед, город замер.

– С дороги! С ДОРОГИ! ПРОПУСТИТЕ! – кричала Ханна, выбегая на улицу и освобождая дорогу парамедикам. Йонни на ходу выскочил из машины и буквально расшвырял братьев, чтобы не путались под ногами.

Каталку с девушкой завезли внутрь, персонал умчался за ней, а на асфальте осталось пятно крови. Братья стояли и смотрели на кровь, бессильно опустив руки. Примерно в то же время на парковку въехал небольшой автомобиль. В нем сидели двое парней – совсем еще мальчишки с наивными глазами и порослью на лице, слишком нежной, даже чтобы зацепиться за махровое полотенце, – и понятия не имели о том, что только что произошло. Работали они не в больнице, а на соседней стройке, но больно уж веселая у них гремела музыка, а с зеркальца в салоне свисал медвежонок в зеленой спортивной майке. Этого оказалось вполне достаточно. Братья углядели в этом провокацию, потому что любая, даже самая маленькая провокация была им сейчас просто необходима.

Драка вспыхнула так быстро, что даже Йонни не успел встрять между ними. Когда подбежали остальные пожарные, строители из Бьорнстада уже лежали на земле около машины, поколоченные и насмерть перепуганные. Пожарные поставили их на ноги и отряхнули, но успокаивать их было слишком поздно, они запрыгнули в машину и в панике укатили, а по дороге домой позвонили друзьям и рассказали, что с ними сделали братья. Кто-то из друзей работал на фабрике. Вскоре после этого на парковке у фабрики подружке одного из братьев разбили машину. На заднем стекле у нее была маленькая наклейка с логотипом «Хед-Хоккея».

Все катится очень быстро, когда катится к чертям собачьим.

* * *

Мир никогда не кажется таким большим, как в те минуты, когда держишь на руках самое маленькое человеческое существо на свете. Никогда не чувствуешь себя более некомпетентным, чем в тот миг, когда осознал, что ты теперь чей-то родитель и что никто даже не думает тебя останавливать. «Я? – удивляешься ты, когда акушерка говорит, что можно ехать домой, – но я ведь понятия не имею, что делать! И вы доверяете мне жизнь человека?»

Почти все родители помнят, как носили своего первого ребенка в те самые первые дни. Как медленно вели машину, возвращаясь из роддома. Каким непостижимым казалось все вокруг, как замирали в темноте, просто чтобы лишний раз услышать, что это крошечное скукоженное создание дышит. Малюсенькая грудная клетка еле заметно поднималась и опускалась, нет-нет и с окраин сонных миров доносился коротенький всхлип или чуть свистящий вздох, от которого так и подмывало пуститься на цыпочках в пляс вокруг колыбельки. Как, повинуясь сердечному импульсу, сжимались легкие, когда маленькая пятерня крепко обхватывала ваш палец.

Профессия акушерки необычна тем, что если ты делаешь свою работу безупречно, то, выполнив одну задачу, сразу начинаешь сначала: помахал на прощание одной семье и тут же встречаешь другую, не успев никого узнать поближе. Несправедливее всего, что мамы и дети, которым требуется много времени и с которыми успеваешь по-настоящему сблизиться, – это всегда трагедия.

Как там говорила Ханна Ане в лесу несколько дней назад? Надо радоваться, что все кончилось хорошо, – всякий раз, когда выпадает шанс? Сама Ханна очень надеялась, что ничего не упустила, что душа ее впитала достаточно слез радости и первых вдохов новорожденных, потому что иначе не знала бы, как пережить то, что произошло сейчас.

В больнице, в разных ее концах, лежали две женщины. Одна родила в лесу во время бури, ее скоро выпишут, и вместе с сыном Видаром она вернется в свой маленький домик в Бьорнстаде. Мальчик запомнит этот дом как место, где прошло его детство: на этой лужайке он ползал, на этих улочках учился кататься на велосипеде. Здесь он играл в снежки, здесь проходили его хоккейные матчи, здесь он пережил первую несчастную любовь и здесь же встретил первую самую большую любовь своей жизни. Жизнь от начала и до конца. Другую женщину на вертолете перевезут в больницу побольше, чтобы прооперировать многочисленные переломы, а после выписки она вернется в свой маленький домик в Хеде, только без ребенка, которого так ждала. В прихожей будет стоять коляска, стоившая, по мнению ее бойфренда, бешеных денег, но которую она все-таки купила, ведь за воскресную смену ей полагалась прибавка, и теперь, глядя на нее, женщина готова была лезть на стену от отчаяния. Через несколько недель бойфренд найдет в сарае коробку с кроваткой – сколько раз она просила собрать ее – и заплачет, не в силах сдержать рыданий, разрывающих грудную клетку. Всю оставшуюся жизнь, проходя мимо витрины спортивного магазина, они будут думать, что здесь стоит один лишний велосипед. Лишняя пара коньков. Что в мире остались сотни тысяч лишних приключений и лишних идеальных луж для прыжков. Миллион несъеденных порций мороженого. Им обоим никогда не придется вставать в выходные ни свет ни заря и, разговаривая по телефону, кричать сдавленным шепотом: «Тише!» Ни разу в жизни они не положат на батарею пару маленьких мокрых варежек. Ведь им так и не довелось пережить этот величайший страх – появление на свет маленького человека.

На следующее утро газета сообщила, что руководство фабрики назвало происшествие «несчастным случаем». Тут оно допустило ошибку. В Хеде скажут, что так говорят только у них в Бьорнстаде. В Хеде случившееся назовут его настоящим именем – «несчастным случаем со смертельным исходом». Вскоре за каждым завтраком и в каждой комнате для персонала пойдут кривотолки, мол, случись это с сотрудницей из Бьорнстада, той, что должна была стоять у станка, той, что родила здорового и счастливого ребенка и назвала его в честь самого отпетого хулигана «Бьорнстад-Хоккея», то политики, разыскивая виновных, перевернули бы вверх дном всю фабрику.

Может, это всего лишь домыслы. Но с ними так легко согласиться.

* * *

В тот день Ханна и Йонни задержались на работе, поэтому Тесс пришлось самой забирать младшего брата из гостей. Сперва Тюре без умолку трещал о супергероях и чем они друг от друга отличаются, а потом с ходу перешел к глубоко философскому размышлению о том, «почему если на мужчине только носки, то он считается голый, а если только трусы – то нет?» Тесс пропустила вопрос мимо ушей – она была слишком занята своим телефоном. По дороге они встретили Тобиаса и Теда и все вместе начали планировать ужин. Дело в том, что папа разрешил Тобиасу заказать пиццу, за что мама потом отругает папу, она ведь ясно сказала Тесс – никакой пиццы, но Тесс потом сошлется на Теда, что тот сказал, что Тобиас сказал, что папа разрешил, и у Ханны не будет никаких сил спорить о том, что нельзя доверять информации из вторых и третьих рук, поэтому пицца так пицца. Иногда это удобно, когда в семье четверо детей, – можно использовать друг друга для разных отвлекающих маневров.

– Ты меня вообще слышишь? – спросил Тобиас, поскольку Тесс все что-то писала в телефоне, явно не следя за его сложным заказом: дополнительный сыр, прожаренное тесто, но без маслин и только красная паприка и ни в коем случае не желтая, и так далее, и тому подобное.

– Угу, – отозвалась Тесс, но Тюре заглянул в ее мобильный и как закричит:

– Ты переписываешься! С кем ты переписываешься? Почему ты поставила сердечки?

Тобиас и Тед глаза вытаращили от удивления – словно из-под человеческого обличья сестры проглянула шкурка ящерицы.

– ТЫ поставила сердечки? Кому?!

Тесс хоть и не была самой впечатлительной в семье, побагровела от неловкости и гнева.

– Не ваше собачье дело, много будете знать, скоро состаритесь!

Если бы Тобиас и Тед были посмелее, они бы попытались выхватить телефон у нее из рук, но здоровье Тобиасу было дороже. А Тюре по малолетству еще не успел усвоить, как сильно может разозлиться его сестра, если ее разозлить. Вскарабкавшись ей на спину, он все-таки заглянул в телефон и заорал:

– Бубу! Она шлет сердечки БУБУ!!!

Тесс скинула Тюре и зашвырнула бы в кусты, если бы не Тед, в последнюю секунду спасший брата. А Тобиас еле отскочил, увидев, что она сейчас начнет крушить все вокруг. Тесс тяжело дышала, и братья попятились, задрав руки вверх.

– Прости, прости, пожалуйста, – прошептал Тюре.

– Мы пошутили… – кивнув, сказали Тобиас и Тед.

В руке Тесс завибрировал мобильный. Один раз, потом еще, пока она не посмотрела наконец, что написал Бубу. И даже в эту секунду, готовая от злости сунуть змей в бельевые ящики своим братьям, она не смогла сдержать улыбки.

– Вы умеете хранить секрет? Обещайте, что никому не расскажете! – попросила Тесс.

Конечно, никакие секреты они хранить не умели. Но обещали, что очень, очень постараются. Потому что глубоко внутри, под напускным идиотизмом и вредностью, они любили свою сестру, которую впервые в жизни увидели влюбленной.

58

Броски

Бубу остановил машину около дома Тесс. Он так разнервничался, что, выключая двигатель, случайно нажал на сигнал.

– Отлично, Бубу, теперь нас точно никто не заметит! – усмехнулся Беньи, и Бубу покраснел.

На окраине, в районе частных домов, для воскресного дня было необычно тихо. Температура опустилась ниже нуля: траву никто уже не стриг, но и снегоочистители тоже пока никто не достал, все в основном сидели по домам и готовились к лосиной охоте. Даже у собак, похоже, был выходной.

Тед и Тобиас вышли в садик перед домом покидать шайбу. Эту бросковую зону они сколотили своими руками вместе с отцом, когда были маленькие. Тед лупил так, как будто играл в финале чемпионата мира, Тобиас – как будто слишком устал от всей этой фигни, но не мог позволить младшему брату просто так себя обыграть. Тед так увлекся, что даже не увидел, как подъехал автодом, Тобиас заметил машину издалека. Когда первым вышел Беньи, Тобиас похолодел и перехватил клюшку, приготовившись использовать ее как оружие, а не как спортивный снаряд.

– А этот тут какого хрена делает? – пробормотал он, и на смену злости пришел страх.

Тобиас, так уж и быть, согласился, чтобы сестра позвала сюда Бубу, но Тесс не сказала, что с ним будет кто-то еще, а уж тем более этот психопат Беньямин Ович. На всех матчах основной команды Тобиас всегда стоял на красной трибуне. Он отлично знал, кто это. Здесь, в Хеде, Беньи именовали «Номер шестнадцатый», как какой-нибудь генетический эксперимент, и все, включая Тобиаса, очень радовались, когда два года назад Беньи ушел из хоккея и свалил из города, – его ненавидели, как только могут ненавидеть хоккейные болельщики сумасшедшего психа, которого мечтают заполучить в свою команду. Тобиас сразу решил, что это ловушка, месть за вчерашнюю драку в ледовом дворце в Бьорнстаде, и что Беньи приехал убить его.

Белую рубашку Беньи после похорон снял, под ней была футболка. В машине у Бубу нашелся только свитер – зеленый с медведем, естественно, – он-то и бросился Тобиасу в глаза. Ему было всего пятнадцать, Беньи – двадцать, но, глядя на этого подростка, на то, как он приготовился к драке, Беньи узнавал себя. Две секунды мужчина и мальчик оценивающе смотрели друг на друга, и хотя Тобиас был высокий и сильный для своего возраста, то, как он держал клюшку, выдавало, что он отлично понимает: его шансы не слишком велики.

C водительского сиденья выбрался Бубу, и из кухонного окна раздались радостные крики Тесс. Такой Тобиас ее еще никогда не видел. Он немного ослабил хватку. А Тед поднял голову, только когда из боковой двери колымаги вылезли Зазубами и Амат.

– Тоббе! Тоббе! Да это же… это… ты видел? Это… это Амат! Это Амат! – опешив, с блестящими от обожания глазами, прошептал он достаточно громко, чтобы все услышали этот позорный лепет.

Тобиас застонал от стыда, его пульс немного выровнялся, но он все еще пристально следил за Беньи. Тот лишь поглядел на них с улыбкой и закурил.

Бубу достал из багажника большую плетеную корзину для пикника, после чего дверь его развалюхи уже не закрылась. Но Бубу, похоже, не было до этого никакого дела. Из дома вышла Тесс – такой походкой, будто силой прижимала ноги к земле, чтобы не взлететь. И Бубу, и Тесс еле сдерживались, готовые броситься друг другу в объятья на глазах у всех, у его друзей и ее братьев. Тесс пригласила Бубу в кухню, а он засы́пал ее вопросами – про нее, про дом, про семью. Тесс не привыкла к такому, она привыкла, что парни хотят только одного, и в конце концов все-таки спросила, что у него в корзине. И Бубу показал. Там были спагетти, мясо и овощи, бульон и сливки. Тесс рассмеялась и подумала, что была права – парни действительно хотят только одного.

Пожрать.

* * *

Амат, конечно, заметил, какими глазами смотрел на него Тед – так ребенок смотрит на своего кумира. Он всегда терпеть этого не мог, и еще не так давно залез бы в машину и потребовал немедленно отвезти его домой, но только он уже не суперзвезда. В его случае высокомерие – роскошь.

– Хочешь, поиграем? – предложил он Теду.

Ради мальчишки, убеждал себя Амат, но, если честно, он и сам этого хотел. Лучше уж играть, чем разговаривать.

Тед способен был только кивнуть в ответ, и они начали играть, тринадцатилетний мальчик и его кумир. Тем временем Зазубами без слов показал маленькому Тюре, как стоять на воротах, – с семилетними хорошо, они не требуют диалога. Тед сделал кистевой бросок, и Амат мягко поправил его, показал, как правильно пригнуть колено и как замахнуться. А потом пробил по воротам сам. Тед, Тюре и Зазубами изумленно вытаращились.

– Как? – задыхаясь, выговорил Тед. – Как ты это делаешь? Похоже на молнию!

Не глядя ему в глаза, Амат пробормотал:

– Просто тренировка. Ты бросаешь лучше, чем я в твоем возрасте.

Да ладно, да быть такого не может – Тед готов был лопнуть от счастья. Он провел на этой площадке столько часов, что одна вредная соседка как-то раз пригрозила Йонни, что пожалуется в социальную службу: ее бесил шум, и она решила, что родители принуждают бедняжку тренироваться – в июне, да еще под проливным дождем. Ханне пришлось сходить к ней и растолковать, что она была бы только рада, умей Йонни принуждать сына – может, тогда мальчик хотя бы ПОЕЛ! Тед был одержим, и с этим они ничего не могли поделать.

Выгляни эта соседка в окно сейчас, она бы пожалела о своих словах – придет день, и она будет хвастаться, что когда-то жила с ним по соседству. Звучал громкий смех – Тед и Амат соревновались. Победа досталась Амату, но один раунд все-таки выиграл Тед. Подхватив на спину Тюре, он с поднятыми руками пронесся по саду – так, словно выиграл целый мир. Он завершил круг, и, когда пробегал мимо Амата, тот хлопнул его по плечу. Быть может, однажды они будут вместе играть в НХЛ.

На кухне хихикали Бубу и Тесс, здесь начиналась история любви. А на улице, во дворе, – другие истории. Некоторые очень даже неплохие.

* * *

Пока все играли в хоккей, Беньи стоял, прислонясь к стене, и прикуривал вторую за последние пять минут сигарету.

– Ты ударить меня этой клюшкой хочешь или что? Потому что, если нет, лучше убери ее, а то я волнуюсь, как бы ты себе глаз не выбил, – добродушно заметил он.

Тобиас только сейчас понял, что так и стоит, замахнувшись клюшкой, как битой, тут же опустил ее и, извиняясь, встряхнул головой:

– Сорян. Прости. Последнее время столько разборок с бьорнстадскими. Когда ты вылез из машины в этом свитере, я подумал… блин… сейчас начнется…

– Я не могу сейчас драться. Хреново мне, – признался Беньи.

– С бодуна? – осторожно спросил Тобиас, видя, что, несмотря на холод, Беньи покрылся испариной.

– Бодун мне обычно не мешает. Наоборот, слишком трезвый, – фыркнул Беньи, который не пил с тех пор, как вернулся в Бьорнстад, и теперь чувствовал, как весь его организм протестует против такого воздержания.

Из окна вдруг донесся хохот Тесс, и Тобиас удивленно поднял голову, как сурикат, высунувшийся из норки.

– Она что, СМЕЕТСЯ?

– А с ней это нечасто случается? – спросил Беньи.

– Она ржет только над нами с Тедом, если кто-то из нас ударится, например.

Тесс снова засмеялась, и Беньи улыбнулся:

– Наверное, Бубу рассказал ей, что последнее время много размышлял о сходстве морозильных камер и машин времени. Тут хочешь не хочешь засмеешься – либо с ним, либо над ним.

– Машин времени? – не понял Тобиас.

Беньи бессильно покачал головой.

– Забей. Долго рассказывать. Сколько твоему брату? – кивнув на Теда, спросил он.

– Тринадцать. На два года меня младше, – ответил Тобиас.

– ТРИНАДЦАТЬ? Чем вы его кормите? Кормом для ротвейлеров? Он же здоровый, как дом!

Тобиас гордо кивнул:

– Он круто играет. Будет лучше Амата.

– Что, даже лучше своего старшего брата? – поддразнил его Беньи и очень удивился, когда Тобиас воскликнул:

– Он уже лучше меня! Просто не знает об этом.

Беньи затушил сигарету. Казалось, он хочет похлопать Тобиаса по плечу.

– Тебе надо к Цаккель, нашему тренеру в Бьорнстаде.

– Теду к ней надо, а не мне.

– Нет, тебе. Она любит игроков, которые знают свои границы.

Тобиас понимал, что это комплимент, но слишком ненавидел Бьорнстад и был слишком подростком, чтобы просто так принять похвалу.

– Жаль только, что в вашей команде полно сучьих детей и педиков! – выдал он чисто по привычке и тут же, посмотрев на Беньи, едва не подавился своими словами.

Но Беньи с невозмутимым видом ответил:

– Мы не сучьи дети. А в остальном, возможно, ты прав.

– Прости… я не хотел, – заикаясь, пролепетал Тобиас.

Два года назад, когда все только узнали про Беньи, Тобиас стоял на трибуне хедских болельщиков на матче «Бьорнстада» против «Хеда». Он помнил, какие слова они кричали Беньи. Как бросали на лед фаллоимитаторы. Как легко было потом оправдываться тем, что так уж, мол, устроен хоккей: надо всего лишь найти у противника больное место, ничего личного. Это не расизм, не сексизм, не гомофобия. Ты просто пытаешься победить. Но сейчас, когда парень, которому он все это выкрикивал, стоял перед ним собственной персоной, подобные оправдания не выдерживали критики. Тобиас готов был провалиться со стыда. Беньи только хмыкнул.

– Вы точно такие же, – ответил он. – Просто еще об этом не знаете.

Тобиас облегченно засмеялся, радуясь, что все зубы остались целы. Потом собрался с духом и спросил:

– А это правда, что ты как-то раз один завалил четырех противников?

– Кто это сказал?

– Отец. Из всех игроков «Бьорнстада» ты единственный, кто ему вообще когда-либо нравился. Правда, он никогда в этом не сознается.

Беньи зажег новую сигарету.

– Их было трое. И ни один из них не умел драться на льду. Так что это не в счет.

– А меня ты научить мог бы? Драться на льду?

Беньи курил и думал, как же ненавидит себя за то, что вернулся сюда, в этот лес, где все только так о нем и думают. Как о человеке, способном к насилию. О том, кого надо бояться.

– Значит, ты считаешь, что твой брат пойдет так же далеко, как Амат? А сам ты куда метишь? – спросил он, чтобы не отвечать на вопрос Тобиаса.

– Да особо никуда. Может, в основную команду «Хеда», если только они не перейдут в другой дивизион – в таком случае мне там не место. И если клуб вообще не закроют.

– А почему не выше?

– Потому что я не Тед. Я как ты.

– Как я?

На шее у Тобиаса выступили красные пятна.

– Ну не в этом смысле… я не то хотел сказать… Ну и я не считаю, что это как-то… Я имею в виду… как игрок. Чтобы стать хорошим игроком, надо этого захотеть, а я не хочу. Я не настолько люблю хоккей. Я не живу им. В отличие от Теда.

Беньи захохотал так, что поперхнулся дымом.

– Ты считаешь, что со мной все было именно так?

Тобиас кивнул, все еще пристыженно, но в его голосе звучала уверенность:

– Иначе ты бы не бросил. Что бы мы ни кричали тебе с трибуны. Если бы ты по-настоящему любил хоккей, тебя бы ничто не остановило.

Беньи закатил глаза, затушил окурок и начал шарить по карманам в поисках сигаретной пачки.

– Твою мать. Да Цаккель бы тебя на руках носила…

Тобиасу очень хотелось расценить это как комплимент.

На кухне Бубу готовил ужин и продолжал задавать вопросы, потому что мама научила его, что это два лучших способа понравиться девушкам: «Они к такому не привыкли». Бубу знал, что ему больше особо нечего предложить Тесс, и надеялся, что этого хватит надолго. И не ошибся.

Когда из окна кухни снова донесся хохот Тесс, Тобиас смерил Бубу долгим взглядом, все еще немного настороженным, а потом серьезно спросил:

– Он вообще как, нормальный? Этот Бубу? Я знаю, что он твой друг. Но он… приличный парень?

Беньи понял вопрос, у него тоже есть старшие сестры. И ответил поэтому:

– Бывают и поприличнее, но тех, кто хуже, – гораздо больше. Бубу самый добрый и самый преданный друг из всех, кого я знаю. Но если честно, я вообще не понимаю, что в нем нашла такая девушка, как твоя сестра.

Тобиас долго думал и, опустив глаза, ответил:

– Наверное, ей нравится, что он обычный.

– А это хорошо? – искренне удивился Беньи.

Тобиас выдохнул через нос, потеребил концом клюшки шнурки на ботинках.

– Ей не нужно ничего исключительного, она просто хочет жить… обычной жизнью. Наш отец пожарный, мама – акушерка, нам всегда говорили, что нас воспитывают герои. Те, кто бросается в огонь. Бубу не герой, думаю, сестра видит это. Он не из тех, кто бросается в огонь, зато он все бросит ради нее.

Поняв, как глупо это прозвучало, Тобиас смущенно замолчал. Беньи провел рукой по длинным растрепанным волосам и неловко улыбнулся. От возникшей паузы обоим стало не по себе, поэтому Беньи посмотрел по сторонам, увидел небольшой заледеневший пятачок размером с квадратный метр у въезда в гараж, где из дырявого шланга натекла вода, и пошел туда. Тобиас – за ним. Вдруг Беньи ни с того ни с сего схватил его за свитер. Рывок был такой резкий, что тот потерял равновесие и чуть не упал на землю, но Беньи в последнюю секунду поймал его и сказал:

– Думай, как ставишь ноги. Используй мой вес против меня.

А потом стал учить его, как драться на льду. Лучшего учителя, чем Беньи, Тобиасу не найти.

* * *

Тед наконец набрался смелости и спросил Амата:

– А как было на драфте в НХЛ?

Зазубами показывал Тюре, как должен двигаться вратарь, но услышав вопрос, беспокойно покосился на Амата. Спросить об этом так непосредственно, в лоб, мог только тринадцатилетний мечтатель. Амат сделал еще один бросок и задумчиво ответил:

– Там все были лучшие. Здесь тоже бывают хорошие игроки – иногда кого-то в серии встретишь, или в лагере, или еще где. Но там ЛУЧШИЕ были все – в тех местах, откуда они приехали, каждый был лучшим. Они готовились к драфту всю свою жизнь. Я чувствовал… давление… бешеное давление. По-другому и не объяснишь. Никогда такого не испытывал. Тяжело, как будто дышать нечем.

Тед ударил по шайбе. Оперся на клюшку.

– Мой отец говорит, что чувствовать давление – это привилегия. Если его нет, значит, ты никогда не делал ничего стоящего и люди ничего от тебя не ждут.

– Может, будешь моим агентом на следующем драфте? – улыбаясь, спросил Амат.

– Через несколько лет ты сам будешь моим агентом! – вырвалось у Теда. Он в жизни никому так не хамил.

Ему было чудовищно стыдно, и это не могло не вызвать симпатии. В этом мальчике Амат услышал себя. Он вспомнил, как играл в хоккей, прежде чем стал играть в хоккей ради всех остальных. Следующая шайба чуть не пробила дырку в сетке ворот.

– Я никогда не смогу так бить, сколько ни тренируйся, – восторженно прошептал Тед.

– Тебе не тренироваться нужно больше, а думать меньше, – ответил Амат.

* * *

Бьорнстадские игроки уезжали из Хеда в хорошем расположении духа. Бубу так осторожно поцеловал Тесс в щеку, что Беньи буркнул:

– Знаешь, Бубу, некоторые даже почтовый конверт более страстно заклеивают.

Лицо Бубу налилось темно-лиловой краской, и даже Зазубами не выдержал и захохотал. У него никогда не было своей компании, ни разу в жизни он не болтался с друзьями вот так, без дела. Их непритязательность была ему в новинку, смех с парнями тоже, поэтому, когда Бубу предложил довезти его до дома, он окончательно расслабился и кивнул в знак согласия.

– До завтра, увидимся на тренировке! – высадив его, крикнул Бубу – увы, так громко, что в домах по всей улице зажегся свет.

Бубу покатил в Бьорнстад, Зазубами скрылся в подъезде, но слишком поздно, все уже видели, кто его подвез. Вскоре после этого кто-то швырнет камень в окно его квартиры. На камне красным маркером будет написано послание от местных болельщиков, столь же незатейливое, сколь решительное:

«Иуда! Умри!»

59

Юность

В больнице в тот день умер ребенок. Всегда найдутся те, кто станет утверждать, что, пока ребенок не родился, он еще не ребенок, но Ханна никогда не разделяла эту мысль. Горе в таких случаях не меньше, чувство вины тоже, а когда все дети – твои дети, ты во всем винишь себя.

Поздно вечером она сидела дома, в Хеде, за кухонным столом, вымотанная и зареванная, не чувствуя ничего, кроме пустоты. До дома ее подкинула сослуживица, по дороге они не перемолвились ни словом. Ханна думала только о том, что сказал Тюре, когда ему было четыре или пять: «А дети на небесах растут?» Ханна не сразу поняла вопрос, поэтому ее младший сын с досадой сформулировал его иначе: «После смерти дни рождения празднуют?» И когда Ханна призналась, что не знает, зашептал в отчаянии: «А как же дети, которые умирают в животе, – они так никогда и не станут большими? Они что, даже играть не смогут? Даже на НЕБЕСАХ?»

В это мгновение она с болью осознала: с Тюре она проживает все это в последний раз. Последний ребенок. Она мать четверых детей, этого вполне достаточно, даже более чем, но все же… когда ты понимаешь, что выбора у тебя больше нет, с тобой что-то происходит. Дети никогда не дадут забыть, что ты стареешь. Тюре семь, Тесс семнадцать. Все, что испытывает Тюре, в ее материнской жизни уже не повторится, а все, что испытывает дочь, в ее материнской жизни происходит впервые. «Маленькие дети – маленькие проблемы, большие дети – большие проблемы», – сказала сослуживица, когда родилась Тесс. Что неправда. Это ошибки становятся больше. Ее собственные ошибки.

Ханна уронила голову на стол. День был такой длинный, но это, к сожалению, не повод жаловаться, ведь она сама всегда говорила детям: «У нас в семье за отговорками не прячутся». Следовать собственным требованиям труднее всего. Прошло несколько часов с тех пор, как Тесс, хлопнув дверью, ушла, – ссора вспыхнула мгновенно, и Ханна знала: она сама во всем виновата. Она вернулась из больницы такая усталая, едва на ногах стояла, было больно дышать, и даже кожу саднило, так что сорваться ничего не стоило. Началось все с того, что у въезда в гараж она нашла кусок резиновой прокладки, похоже отвалившейся от машины. И, быть может, не придала бы этому большого значения, если бы не соседка, вредная сорока, которую вечно бесило, что Тед играет в хоккей в саду. Та подкатила к ней и донесла, что ее дети, видите ли, весь вечер «зажигали». Наверное, Ханна и это бы пропустила мимо ушей – Тобиас и Тед, естественно, все напрочь отрицали, но Тюре, достаточно взрослый, чтобы знать, что ябедничать нехорошо, был еще слишком мал, чтобы не купиться на шоколадку. Вытянув из него подробности – кто здесь был и зачем, узнав, что у Тесс завелся бойфренд и что они оставались в доме одни, пока братья играли в саду, – Ханна взлетела по лестнице, ослепленная злостью и страхом, что ее предали.

Длинный день длинным днем, но если кроме тебя в семье растет еще трое детей, то главная несправедливость состоит в том, что от тебя всякий раз чего-то ждут. Тесс всегда была умница, на нее можно было положиться, и за нее Ханне уж точно не стоило беспокоиться. Тесс приучила родителей к такому положению вещей и была за это наказана. Ханна ворвалась в ее комнату с самым ужасным из всех родительских упреков:

– От тебя я такого не ожидала!

А ведь могла бы сказать только то, что в будущем постарается снизить планку ожиданий. В глубине души Ханна знала это, но у нее случилось одно из тех помутнений, которое иногда находит почти на всех родителей, – когда начинаешь кричать и не можешь остановиться. Досада на детей – это всегда досада на самих себя, и ни у одной другой реакции нет настолько длинного тормозного пути. Поэтому, отчитывая дочь, Ханна оказалась совершенно не готова к отпору.

– Ты даже не спросила, что произошло! – крикнула дочь. И сразу пожалела: она совсем не то хотела сказать. Не «что произошло», а «что я чувствую».

Уж кто-кто, а Ханна могла бы понять. Все свои представления о настоящей любви дочь вынесла из дома.

– Мне и не нужно ничего спрашивать! Ты осталась присматривать за братьями, а вместо этого притащила домой парня! Да еще из БЬОРНСТАДА! Ты хоть знаешь, что сегодня произошло? В больнице была драка, вас могли… – крикнула мама в ответ, но дочь парировала:

– ЕСЛИ БЫ ТЕД И ТОББЕ ПРИВЕЛИ ДОМОЙ ДЕВЧОНОК, ТЫ БЫ ТОЛЬКО РАДОВАЛАСЬ, А НА МЕНЯ ОРЕШЬ? РЕШИЛА, ЧТО Я ТВОЯ СОБСТВЕННОСТЬ?

Потом Ханна свалит все на усталость – мол, так-то бы она сразу включила заднюю и извинилась, но на самом-то деле ею двигала гордыня. Мамы и дочки умеют ранить друг друга совершенно особенным образом – вероятно, потому, что матери так часто ставят в вину дочерям свое собственное чувство вины, – и в конце концов ссорятся из-за прегрешений, которых никто не совершал.

– Тобиас и Тед не могут забеременеть! – отрезала Ханна. То, что случилось дальше, матери обычно складывают в особую копилку, и потом годами просыпаются по ночам и клянут себя за сказанное.

Самое сильное оружие ребенка – не крик, а молчание, и многие годы, до тех пор, пока он не осознает этого сам, у родителей есть перед ним некоторое преимущество.

– Ты ждешь от меня только этого? – прошептала Тесс.

Потом прошла мимо матери и спустилась по лестнице, а Ханна, привыкшая, что за эту девочку можно не беспокоиться, услышала, как хлопнула входная дверь, и поначалу никак не отреагировала. Не поняла, что случилось. Только дверь больше не открылась, Тесс не вернулась, а когда Ханна спустилась к гаражу, той уже и след простыл.

И теперь Ханна сидела на кухне одна со своим раскаянием. Йонни еще не пришел, Тед и Тюре носа сунуть на кухню не смели, поэтому в конце концов это сделал Тобиас. Ну конечно. Ребенок, за которого Ханна всегда больше всего волновалась, от которого меньше всего ждала.

– Ты позвонила папе, рассказала, что Тесс ушла из дома?

– Нет, нет, ты в своем уме?! – промямлила Ханна, не отрывая головы от стола. – Если она у Бубу, он поедет к ним, и…

Ханна замолчала, чтобы не ляпнуть какую-нибудь глупость, но Тобиас и так все понял. Они долго молчали, а потом он, вздохнув, сказал:

– Этот Бубу – он нормальный, мам. Он добрый. Он души в ней не чает.

– Да не в этом дело… – начала оправдываться Ханна, но слова застряли у нее в горле, когда она поняла, что говорит, как собственная мать.

Тобиас не сел за стол, он лишь коснулся ее плеча кончиками пальцев и сказал:

– Как отец говорит о хоккеистах? Про поводок?

Ханна прикусила щеку и пробормотала:

– «Не надо бояться отпустить лучших, потому что, если держать их насильно, они просто перегрызут поводок и уйдут навсегда…»

– Вот и с Тесс тоже так, – сказал сын.

Ханна положила ладонь на его руку, и он крепко сжал ее плечо.

– То есть сейчас я теряю свою дочь? Ты это хочешь сказать?

Этого Тобиас знать не мог, но ему хватило ума не соврать, поэтому он просто промолчал, уткнувшись носом в шею матери.

* * *

Никакой возраст не сравнится с юностью. Никакая любовь не сравнится с первой.

Машина въехала в Низину, и Бубу с Беньи высадили Амата у его дома. Во всех спортивных раздевалках, где они росли, им твердили, как важно «брать игру в свои руки» и «гнуть свое». Не стоять и не ждать, а действовать самим.

Амат как нельзя лучше понимал, что ему сейчас следует переступить через себя и сделать, как их учили. Он стоял на парковке, ждал и надеялся, что Бубу спросит, не хочет ли он начать тренироваться с командой, – вместо того, чтобы спросить самому. Секундное дело, как первый поцелуй или последнее прости тому, кого теряешь: упустишь шанс и всю жизнь, возможно, будешь гадать, как оно повернулось бы, поступи ты иначе.

Но Амат не смог выговорить нужных слов, и в глазах Бубу с каждым разом сквозило все больше ностальгии, все меньше надежды. Скоро оба станут взрослыми, и с каждым годом их разговоры будут все больше вертеться вокруг воспоминаний, все меньше – вокруг того, о чем они мечтают. Возраст, когда все еще возможно, подошел к концу.

Бубу грустно поднял руку на прощание, Беньи, словно отдавая честь, поднес два пальца к виску. Амат коротко кивнул. Веселый был день, по-настоящему веселый, один из последних действительно беспечальных.

* * *

Фургон развернулся и уехал. Дети, носившиеся по двору с клюшками и теннисным мячом, принялись орать и махать Бубу.

– Ты что, мороженое продаешь?

– Купи нормальную машину, лузер!

– Даже педофилы на таких жутких тачках не ездят!

Бубу рассмеялся – детей в Низине всегда отличала особенная наглость, но Беньи опустил стекло, высунулся, и мелкие тут же умолкли. Стоило ему один раз дернуть за ручку двери, как будто он собирается выйти, и малышня подскочила на месте. Только спустя секунду их сердечки снова заколотились, Беньи и Бубу захохотали, но автодом был уже далеко, а малышня тут же, перекрикивая друг друга, начала препираться: это я испугался? Да сам ты испугался!

– Помнишь, как мы с тобой были такие вот маленькие? – хмыкнул Бубу.

– Ты таким маленьким никогда не был! – хмыкнул в ответ Беньи.

Бубу пришлось признать: Беньи отчасти прав. Когда они выезжали на шоссе, зазвонил телефон. Бубу так обрадовался, хотя и попытался это скрыть, что чуть не уехал в кювет.

– Привет! Привет! Нет, ничего! Сейчас! Ко мне? Ну конечно… А как же твои родители? Нет-нет, сейчас приеду! – затараторил он.

Когда он договорил, Беньи вздохнул.

– Если ты едешь за Тесс, я с тобой. Не стоит тебе одному соваться в Хед, если ты собираешься переспать с их девчонкой…

– Как ты догадался, что это она? – спросил Бубу, и Беньи захохотал так, что автодом затрясся.

– Классно видеть тебя влюбленным, Бубу. Правда, классно. Ты это заслужил.

– Серьезно? – неуверенно прошептал Бубу.

– Серьезно, – заверил его Беньи.

Они ехали по дороге, соединявшей два города. Тесс, сгорая от нетерпения, ждала их там, где кончался лес и еще не начинались дома Хеда. Она сказала только, что поссорилась с мамой, и Бубу не стал ничего спрашивать. Она обожала его за это – он никогда не просил ее объяснить то, чего ей объяснять не хотелось. На обратном пути за руль сел Беньи, а Бубу сидел сзади, чувствуя на плече ее голову и пытаясь совладать с переполнявшими его чувствами.

– Для тебя это не слишком быстро? – прошептала Тесс.

– Для меня все всегда слишком быстро, – прошептал Бубу. – Я ведь немного тормоз.

– Ты простишь меня, если я разозлюсь на тебя? – спросила она.

– А что я сделал? – заволновался он.

– Ничего. Пока ничего. Но если мы с тобой теперь будем вместе, рано или поздно что-нибудь наверняка сделаешь.

Она чувствовала щекой, как бьется его сердце, тяжело, как отбойный молоток.

– Злись сколько хочешь, только не бросай меня.

– Договорились, – прошептала она.

А потом они ехали молча – и это было самое первое, самое лучшее молчание, которое возникает между влюбленными. Когда можно больше не сомневаться друг в друге. Когда рождается «мы». Однажды они поженятся, у них родятся дети, и Тесс повторит Бубу слова своей мамы: «Если мы расстанемся, – как-то раз сказала Ханна мужу, – то надеюсь, мы не расстанемся друзьями. Ненавижу, когда так говорят. Если мы расстанемся друзьями, значит, мы больше не будем любить друг друга настолько, чтобы причинить друг другу боль. Если ты меня любишь, по-настоящему любишь, то люби меня так, чтобы я сводила тебя с ума». Бубу никогда не перестанет любить Тесс именно так.

– Бубу? – сказал Беньи, когда они въехали в Бьорнстад.

– Да?

– Продай мне эту машину?

– Нет.

– Да ладно тебе! Эта развалюха мне уже нравится, мы с ней чем-то похожи!

Тесс засмеялась, а Бубу, улыбнувшись, ответил:

– Я тебе ее не продам, Беньи. Но могу подарить.

– Серьезно?

– Серьезно.

Никакой возраст не сравнится с юностью, никакая любовь не сравнится с первой, никакие товарищи не сравнятся с товарищами по команде.

60

Таланты

В понедельник рано утром Цаккель заехала за Петером. Ее джип проржавел, старая спортивная куртка Петера стала ему в обтяг, да и весь мир заметно постарел с тех пор, как он в последний раз ездил смотреть хоккей.

– Что это? – спросила Цаккель, кивнув на пакетик у него в руке.

– Хлеб!

– Хлеб? – переспросила она так, как будто это было что-то экзотическое.

Он протянул ей кусок, но она вместо этого закурила сигару. Петер ждал, что она разъяснит, куда они едут, но Цаккель, очевидно, считала это лишним. Через полторы сигары терпение Петера лопнуло:

– Слушай, Элизабет, ты серьезно? Я что, должен просто сидеть тут, а ты даже не расскажешь, кого мы едем смотреть? Если хочешь, чтобы я тебе помог, я должен как-то подготовиться!

– Не волнуйся, ты все равно мне особо не поможешь, – коротко ответила она между длинными затяжками.

Петер нахмурил лоб:

– Ты же сказала, что тебе нужна моя помощь?

– Разве? Может быть. Но на самом деле нет. Достаточно, чтобы ты просто был там. А сейчас можешь поспать, ехать шесть часов.

– Шесть ЧАСОВ?

– В один конец.

– Но меня ждут дома! – соврал Петер и сразу устыдился, потому что, если бы ему действительно было некогда, он бы вообще не поехал.

– Пожалуйста, смотри, если тебе так уж интересно, бумаги на заднем сиденье, – сказала Цаккель, но по тону было очевидно, что его мнение никак не повлияет на ее решение.

Петер подумал, не изобразить ли ему уязвленное самолюбие и потребовать развернуть машину. Но решив, что это бессмысленно, вздохнул, потянулся за папкой, открыл и, увидев фото, удивленно поднял брови.

– Погоди-ка, я знаю этого парня. Я смотрел его несколько лет назад, он был… нет, погоди… этого зовут Александр, значит, это не он. Того звали…

– Это тот же парень. Он сменил имя, – доложила Цаккель.

Петер полистал папку. Да, это был тот же парень. Пять лет назад, в пятнадцать, он считался одним из одареннейших игроков во всей Швеции. Он был того же года рождения, что и «золотое поколение» «Бьорнстада» с Кевином во главе, – в то время Петер четко отслеживал всех конкурентов. Они с Фраком даже придумали шикарный план убедить мальчишку и его отца переехать в Бьорнстад и отправились посмотреть, как он играет. Но только зря потратили время, потому что парень на поле даже не появился. В команде сказали, что у него травма, но от спортивного директора другого клуба Петер узнал, что это вранье: «Они оставили его дома. Талант от бога, сильный как бык, выдерживает любые потасовки! Но совершенно не поддается обучению. Гонор и проблемы с дисциплиной. Пропускает тренировки, хамит старшим, отказывается пасовать, слушать инструкции, не умеет играть в команде. Стыд и срам, парень просто губит свою карьеру». Спортивный директор оказался прав, за несколько лет Александра вышвырнули из трех юниорских команд, своими скандалами и капризами он лишил себя всех перспектив, и парню перестали звонить. Сейчас ему двадцать, и он уже «бывший». К сожалению, такие игроки попадаются в каждом поколении, Петер знал это по собственному опыту, до начала подросткового возраста они держатся на врожденном таланте, но как только им начинают предъявлять требования, посылают всех к черту.

– Насколько я помню, он был немного… проблемный, – осторожно начал Петер.

– Сезон открывается через неделю. Не будь он проблемным, он бы не был свободен, – ответила она.

Цаккель, как всегда, собирала не команду, а шайку разбойников. Петер узнал подступившую головную боль – когда он был спортивным директором, голова у него болела каждый день.

– Я бы на твоем месте не брал его, но тебе на мое мнение, очевидно, наплевать, поэтому, может, расскажешь, что ты в нем углядела? – устало сказал он, ожидая, что Цаккель, как всегда, съязвит, и поэтому удивился, когда та ответила:

– Существует ложное представление, что хоккеисты следуют за лидером. Это не так. Они следуют за победителем.

– И этот… как его… Александр? Он, по-твоему, победитель? Да он хоть раз где-нибудь задержался, чтобы хоть что-нибудь выиграть? Его отовсюду выперли, а ты считаешь, что мы сможем его изменить?

Петер устыдился этого «мы» – он услышал воодушевление в собственном голосе.

– Нет. Игрока не изменишь. Но у Александра нет проблем, его просто никто не понимает, – ответила Цаккель.

– В каком смысле?

– До сих пор все пытались ему втюхать, что хоккей – это командный спорт.

* * *

Утром Фрак тщательно проследил, чтобы его подчиненные увидели: он пришел на работу. Пересекая склад, он задавал вопросы и отпускал шуточки, пожимал руки и хлопал сотрудников по спине, говорил громким голосом и еще громче смеялся. Может, он и начальник, но он никогда не был тем, за кем идут просто так; хоккей жестко преподал ему этот урок, он был лучшим другом капитана команды, но сам капитаном так и не стал. Поэтому ему приходилось отстаивать свой авторитет, быть на виду, приходилось напоминать всем, кто он такой, пусть некоторые подчиненные и посмеивались у него за спиной. Главное, чтобы они знали: он здесь.

Он прошел к себе в кабинет и выждал час. Отправляясь наконец на встречу, он выскользнул через черный ход. Лампа на столе осталась гореть, пиджак – висеть на крючке на двери, на столе лежал мобильный телефон, как будто он просто вышел в туалет. Машина стояла на парковке, разбитое лобовое стекло с трещинами над наклейкой «Бьорнстад-Хоккея» он так и не заменил. Он отчаянно надеялся, что это послужит поводом для разговоров среди местного населения и отвлечет газету. Пусть все еще немного пообсуждают хедских хулиганов вместо финансовой отчетности клуба, а он тем временем решит свои проблемы.

Засучив рукава, Фрак покатил на стареньком велосипеде в сторону частных домов. Магазин и склад за минувшие годы так разрослись, что он ехал несколько минут, прежде чем выбрался из их тени. Обычно этот путь доставлял ему больше удовольствия, но в последнее время он перестал видеть в своем детище то, чем оно было, а видел лишь то, чем оно могло бы стать. И еще – как легко он мог его лишиться. Во все времена единственной коммерческой тайной Фрака был оптимизм, но сегодня он дал сбой. Сегодня Фраку позвонил один из его осведомителей в муниципалитете. И рассказал, какие именно документы раскопал отец главного редактора. Фрак не идиот, он понимал, что это может случиться, но не предполагал, что здешний журналист окажется таким умным. И таким упорным.

Мало кто знает, что значит слово «коррупция», поэтому Фрак не поленился и залез в словарь. «Злоупотребление публичной властью ради собственных интересов». С тех пор он много раз повторял это – тихо, про себя. Люди часто называли его бессовестным, но сам он чувствовал, что у него, черт побери, ничего, кроме совести, и нет. Может, он и «злоупотреблял властью», может, и пренебрег парочкой правил, но разве он хоть что-то с этого имел? Нет. Напротив. Спонсируя «Бьорнстад-Хоккей», он каждый день терял собственные средства. Все, что он делал, он делал на благо клуба и общества. Вот такое у него простое и эффективное оправдание.

Значение слова «успех» известно тоже далеко не всем. Люди думают, что это вершина горы, но Фраку виднее: никакого пика нет, есть только вечный склон. Либо ты карабкаешься вверх, либо тебя стащат оттуда и пинком отправят вниз. А стоит на секунду остановиться, чтобы полюбоваться видом, как снизу подберется кто-нибудь посильнее и голоднее тебя и займет твое место. Так устроено предпринимательство, так устроено общество, так устроен хоккей. Новый матч, новый сезон, новая битва, новый подъем или спуск. Борьба не прекращается никогда. Ты должен вечно придумывать тысячу разных ухищрений, чтобы держаться впереди.

Так когда можно будет остановиться? Где конец? Почему мы все это делаем? Возможно, никогда, возможно, только в могиле, возможно, потому, что нам хочется прожить осмысленную жизнь, а это единственное, на что, как нам кажется, мы можем повлиять.

«Эти свиньи никогда и никого не любили», – сказала однажды Рамона, когда они увидели по телевизору столичных болельщиков, которых, очевидно, больше интересовали хот-доги и попкорн, чем игра на льду. «Им это все по барабану, они никогда не теряют над собой контроль, поскольку он для них самое важное, для них нет ничего святого, кроме собственного отражения в зеркале», – сказала она. Фрак, разумеется, понимал, что многие в Бьорнстаде смотрят точно так же на него. Возможно, и Рамона в том числе. Обычно он даже бывал готов это принять, ведь кто-то должен взвалить на себя роль негодяя, как в юности, когда он сам играл в хоккей и дрался с кем-нибудь в углу коробки, ради того чтобы Петер и остальные звезды могли блистать на открытом льду. Но случались дни, когда он чувствовал, что не получает за свою работу ничего, кроме неблагодарности, и хотел бы, чтобы хоть кто-то спросил его, чем ему лично пришлось рискнуть ради спасения «Бьорнстад-Хоккея». Тогда бы он ответил: «Всем».

На багажнике велосипеда он вез два бухгалтерских отчета хоккейного клуба: тот, что он сдал в налоговую, и другой, о существовании которого знали только он сам и горстка избранных. Сейчас он впервые покажет его человеку со стороны, и когда она все увидит, в ее власти будет оставить политиков без работы, довести клуб до банкротства и посадить за решетку могущественных людей.

В первую очередь – собственного мужа.

* * *

– Так, времени у нас хоть отбавляй. Объясни мне, пожалуйста, почему это хоккей не является командным спортом, – посмеиваясь, спросил Петер.

Цаккель зажгла новую сигару.

– Хоккей, – начала она так, будто у нее в голове не укладывалось, что тут непонятного, – не может быть командным спортом, пока игроки не вырастут и не перейдут в основную команду. Тогда каждый матч действительно будет что-то значить. Но до тех пор? В юниорской команде? Да кому какая разница? В этом возрасте самое главное – как следует натаскать лучших игроков. Тренеры Александра ругали его, что он эгоист, что надо пасовать, но ради чего? Чтобы другой, посредственный игрок забил гол? Чтобы посредственный тренер выиграл бессмысленный турнир?

Петер вынужден был признать, что никогда так про хоккей не думал.

– То есть, по-твоему, если в юниорской команде есть звездный игрок, то все остальные должны существовать только ради него, чтобы как можно лучше его натаскать? Даже если команда из-за этого будет проигрывать?

– Естественно!

Петер засмеялся. Как бы ей объяснить, что она одновременно самый отзывчивый и наименее чуткий тренер из всех, которых он когда-либо знал.

– А почему парень сменил имя? Я и не знал, что он русский.

– Наполовину. Это значит, что один из родителей… – начала Цаккель таким голосом, будто Петер – очень маленький и очень тупой ребенок.

– Спасибо! Я понимаю, что значит «наполовину русский»! – вздохнул он.

– Сперва ты просишь меня все тебе объяснить, потом не даешь слова сказать… – удивленно пробормотала Цаккель.

Петер помассировал лоб.

– Если Александр не хочет ни за кого играть, с чего ты взяла, что он захочет играть за «Бьорнстад»? Что заставляет тебя так думать?

– Ты.

– Я? Ты же сказала, что тебе не нужна моя помощь. – У Петера вырвался такой глубокий стон, что на лобовое стекло брызнула слюна. – У меня такое чувство, как будто моя мама после смерти переродилась в хоккейного тренера.

– Что это значит?

Петер закатил глаза:

– Да нет, ничего…

– Знаешь, иногда ты говоришь загадками, – сказала Цаккель.

– Это я говорю загадками?.. Господи. Ты серьезно? Как я, по-твоему, смогу уломать этого парня перейти в «Бьорнстад»?

Вместо ответа Цаккель констатировала:

– Должно быть, у вас с женой все очень плохо.

– Прости?

Цаккель кивнула:

– Если ты только сейчас задаешь мне этот вопрос, значит, ты действительно искал повода уехать из дома.

– Зачем ты вообще просила меня с тобой поехать? – потеряв самообладание, огрызнулся Петер.

Цаккель ответила так, словно ответ лежал на поверхности:

– Потому что ты не победитель.

Петер долго, примерно с полсигары, таращился на нее.

– Зачем тогда я тут сижу?

Собрав все терпение, на которое была способна, Цаккель ответила:

– Я планирую взять в команду победителя, потому что хоккеисты следуют за победителем. А победители что делают, знаешь?

– Нет.

– Победители следуют за лидерами. Поэтому ты здесь.

* * *

Когда Мира открывала дверь на веранду, пальцы у нее были перепачканы в земле. Петер уехал с Цаккель, Лео ушел в школу, Маю из-за похорон отпустили гораздо надольше, чем требовалось, – директор, видно, решил, что Бьорнстад находится в другой стране, – поэтому она была где-то с Аной. Мира осталась дома одна. Но Фрак все же вошел не с улицы, а через сад. Они сидели в кухне, опустив жалюзи, и ели хлеб, который только что испек Петер.

– Как ты вообще? Как дети? – начал Фрак, и Мира закатила глаза.

– Фрак, я тебя умоляю, ты поэтому сюда как шпион проник? Мы знаем друг друга слишком давно, чтобы начинать этот разговор с вранья. Можно подумать, тебе есть хоть какое-то дело до детей.

– Вранья? – ужаснулся Фрак. – Я тебе когда-нибудь врал?

– Да нет, пожалуй, никогда. Разве что без остановки при каждой встрече с тех пор, как мы познакомились двадцать лет назад… – ответила Мира с улыбкой, и Фрак засмеялся.

Это его фирменный прием: чуть что, смеяться, громко и заразительно, и никогда не отступать.

– Окей, окей, Мира. Давай серьезно! Как я тебе уже говорил: нам в правлении нужен юрист. У нас возникли небольшие проблемы с местной газетой. Не знаю пока, что они накопали, но я должен… вернее, ты должна… подготовить нас к худшему. Мне надо знать, насколько плохи наши дела, если… кое-что всплывет на поверхность.

Мира устало покачала головой и начала разливать кофе.

– Отвечу тебе прямо, Фрак. Ты не представитель клуба, ты не сидишь в правлении, ты только спонсор. Ты не можешь нанять меня от их лица.

Фрак беспечно взмахнул руками, чуть не опрокинув чашку:

– За это не беспокойся. Просто взгляни на то, что я хочу тебе показать, окей?

Он вывалил на стол бумаги, и Миру охватили дурные предчувствия. В начале разговора ее бесило, как по-разному они с Фраком смотрят на мир, в конце встречи она будет ненавидеть себя за то, насколько они похожи.

61

Дым

Главный редактор и ее отец сидели на дешевых раскладных стульях на грязной крыше здания, где размещалась редакция газеты. Здание было не слишком высокое, но располагалось на пригорке, так что панорама открывалась неожиданно широкая. День еще не перевалил за середину, но свет уже убывал и холод неотвратимо сковывал в людях то малое, что успело растопить солнце.

– Чего ты смеешься? – поинтересовалась главный редактор.

– Когда ты была маленькой и я спросил тебя, где бы ты хотела жить, ты сказала, в Нью-Йорке. Так вот – это не совсем Нью-Йорк, детка, – ответил отец.

В домах понемногу загорались окна, по улицам ехали редкие машины, из леса, как напоминание о буре, еще доносилось жужжание бензопилы. Но природа уже начала приходить в себя, человек тоже, и несгибаемость обоих невольно восхищала главного редактора. Она взглянула на отца, курившего трубку. Она помнила этот запах с детства, а также то, что это всегда было хорошим знаком. Отец курил трубку только когда не собирался пить.

– Спасибо, что не пьешь, папа, – тихо сказала она.

Уголки его губ с некоторым усилием изогнулись в улыбке.

– Я больше не могу пить и работать одновременно. Во всяком случае, хорошо работать не могу. Слишком я стар, чтобы драться пьяным.

Она улыбнулась:

– Знаю: ты думаешь, я унаследовала от тебя все самое худшее…

– Кто так точно думает, так это твоя мама, – пробормотал он.

– Нет. Мама знает, что кое-что из твоих лучших качеств мне тоже перепало. Хуже ты ей нагадить не мог.

Отец сипло рассмеялся:

– Ты охрененный главный редактор, детка. Мне до тебя далеко. Для этого нужно, чтобы люди тебе были небезразличны. Это ты унаследовала от нее.

Она закрыла глаза и втянула табачный дым. Бо́льшая часть ее детства прошла мимо него. Тогда они не понимали друг друга, но теперь понимают, в детстве ей не хватало отца, зато став взрослой, она обрела друга. Компаньона. Интересно, согласилась бы она поменять одно на другое, будь у нее такая возможность?

Отец раздраженно поежился.

– Что это там стучит? Такое ощущение, что чайка в вентиляционной трубе застряла… – пробормотал он и привстал посмотреть, но стул оказался слишком шаток, а сам он – слишком стар для таких глупостей, поэтому тут же обреченно опустился обратно.

– Это просто дети играют в мяч у гаражей, – привычно ответила дочь.

Он напряг слух. Судя по голосам, средняя школа. «4:4», – кричал один, а другой в слепом бешенстве орал в ответ: «Еще чего! Жухло ты! 4:3!!!» Следующий удар раздался, когда началась драка и маленькие тела стали колотиться о гаражную дверь.

– Этот город… я не знаю ни одного другого такого места, где бы люди так во всем соперничали друг с другом… – проворчал отец.

Дочь улыбнулась:

– Я же тебе говорила. Они как ты. Им вечно нужно с кем-то драться.

Он кашлянул, чтобы скрыть самодовольную ухмылку:

– Понятия не имею, о чем ты. Я – само миролюбие.

Протянув руку, она стремительно коснулась его плеча: для человека, который решил, что проморгал все шансы, чтобы снова стать отцом, этот жест значил все. Потом указала на город внизу и меланхолично пояснила:

– Это ты меня научил, помнишь? Что надо найти самую высокую точку в городе – что, видя все разом, можно кое-что узнать.

– И что ты узнала про Хед?

– Вон там школа. – Она указала рукой. – Утром я прохожу мимо, и она напоминает мне ту, куда я ходила, помнишь? В самом центре города. Дети из частных вилл учатся вперемешку с детьми из многоквартирных домов. Кто-то приезжает на ржавых велосипедах, кого-то подвозят родители на дорогих кроссоверах.

– Ты хочешь сказать, мы были бедные, потому что ты ездила в школу на велосипеде? Мы жили в пяти минутах…

– Да нет же, погоди ты! Я не о том! Я пытаюсь сказать, что благодаря вам с мамой я дружила с детьми из разных слоев общества. Это было замечательно. Такого больше нет, богатые родители отделились, и теперь в моей старой школе учатся только те, у кого есть деньги на дорогую одежду и горнолыжные курорты. Так вот здесь они хотят сделать то же самое. В Бьорнстаде есть район частных вилл, его называют Холмом, там самые дорогие дома в городе, и родители оттуда хотят открыть свою школу, чтобы их дети не общались с голодранцами. Если им это удастся, то скоро то же самое случится и в Хеде.

– Куда ты клонишь?

– Ты спросил, что я узнала о Хеде. Недавно я прочла, что крупные хоккейные клубы не очень-то хотят пускать всякую мелочь в высшую лигу страны; на кону слишком много рекламных денег, они боятся, что планка снизится, а этого они не могут себе позволить. И поэтому всячески мешают мелким клубам вроде «Бьорнстада» и «Хеда» карабкаться наверх. Богачи всегда и везде хотят вытурить бедняков. Это, конечно, не оправдание, но… иногда мне кажется, что именно поэтому люди в маленьких городах стали такими. Им все время приходится драться. И даже, возможно, жульничать. Иначе у них просто нет шансов.

Дым из трубки вился вокруг отца.

– Вид с этой крыши, конечно, приятный, но не дай совести замутить тебе голову, детка. Когда ты опубликуешь все, что мы знаем о тренировочном комплексе в Бьорнстаде, кто-нибудь из бьорнстадских нароет такого же дерьма про Хед. А когда все кончится, может статься, что ты погубишь оба клуба. Правда, это твоя работа.

Сидя с закрытыми глазами, дочь все-таки задала вопрос, хотя совершенно не хотела знать ответ.

– А почему ты думаешь, что «Хед» мухлюет так же, как «Бьорнстад»?

– Все мухлюют, детка, – ответил отец скорее печально, нежели цинично. – Ты видела, какие нынче у игроков зарплаты? Ты знакома с правилами налогообложения в этой стране? Если все делать по правилам, никто не выживет. Когда один хоккейный клуб к югу отсюда оказался на грани банкротства, то, чтобы спасти отчетность, муниципалитет за несколько миллионов выкупил «инвентарь» в ледовом дворце. В ледовом дворце, который ему же и ПРИНАДЛЕЖИТ. Будь у этих политиков хоть девять задниц, им бы и их не хватило, чтобы занять все стулья, на которых они пытаются усидеть. Один из крупнейших клубов в стране прозвал местную автобусную компанию «банком», потому что клуб никогда не платит ей за перевозки, при этом автобусная компания не записывает им это в долг, потому как знает: в конце года муниципалитет за все рассчитается, не даст клубу обанкротиться. У некоторых элитных клубов финансовые дела на бумаге так плохи, что они находятся в процессе расформирования и все зарплаты выплачиваются государством по гарантии оплаты труда; но они продолжают нанимать игроков, а платит за это и прописан во всех документах спонсор. И клубы продолжают выступать! Как с ними могут конкурировать те, кто следует правилам?

Она медленно вдохнула остатки дыма от его гаснущей трубки.

– Звучит так, как будто теперь ты на их стороне, папа…

Он вздохнул.

– Ну конечно, черт возьми, я на их стороне. Я стар, сентиментален и слишком мало пью, так что злости во мне поубавилось. Но ТЫ не должна отступать! Мы должны рассказать правду о «Бьорнстад-Хоккее», даже если она раздавит тут все и вся.

Дочь сделала глубокий вдох, как перед прыжком в пропасть:

– Ты считаешь, что совесть мешает мне быть хорошим журналистом?

Отец поднялся со стула.

– Нет. Только благодаря совести ты – самый лучший из журналистов, детка. Но пойдем-ка внутрь, здесь зверски холодно, а этот чертов стук меня с ума сведет! В следующий раз, когда захочешь разгромить хоккейный клуб, поищи что-нибудь на Гавайях!

62

Идиоты

Что в хоккее труднее всего? Спросите у сотни разных тренеров, и все ответят по-разному, каждый – одинаково категорично, одинаково не допуская и мысли о собственной неправоте. А все потому, что каждый из них будет не прав.

Самое трудное в хоккее, и ничего труднее нет, – это изменить свою точку зрения.

* * *

Дорогая белая рубашка Фрака насквозь промокла от пота, часы размером с чайную чашку брякали о край стола. Ботинки у него были такие дорогие, что купить целого аллигатора и то вышло бы дешевле. Мира знала это, потому что единственное, что в представлении Фрака годилось для вторичного использования, это шутки. Каждый раз вот уже на протяжении двадцати лет, когда Петер готовил мясо на гриле и спрашивал Фрака, как зажарить его кусок, тот отвечал: «Припугни дальним светом и кинь на тарелку!» – и каждый раз Петер смеялся. Может ли дружба быть более нетребовательной? Один ботинок из аллигатора остался без шнурка – он застрял в велосипедной цепи по дороге сюда, пальцы, пока Фрак пытался его вытащить, перепачкались в смазке и ободрались, – словом, настоящий растяпа. В детстве, когда Мирина мама использовала это слово уничижительно, Мира всегда смеялась, но повзрослев и познакомившись с Фраком, поняла, что оно значит: Фрак был самым что ни на есть настоящим, чистокровным растяпой.

Но он не был глуп. К сожалению. Поэтому, когда он допил свой кофе и Мира попросила объяснить, почему они встречаются тайком, Фрак достал из сумки ноутбук и включил видео. Он сам отснял его в ледовом дворце – на видео дети дошкольного возраста, закончив тренировку, отвечали на вопросы. В кадре звучал голос самого Фрака, и Мира волей-неволей восхитилась, как здорово он общается с детьми. Взрослые всегда считали его прямолинейным и шумным, но для детей эти качества часто равноценны честности.

«Что вам больше всего нравится в хоккее?» – спрашивал Фрак у компании мальчишек, и те давали разные варианты ответов. Забивать. Быть с друзьями. Быстро-быстро лететь на коньках. Побеждать. Вдруг на экране появилась девочка лет шести–семи, самая маленькая, но с самым взрослым взглядом, и когда Фрак повторил вопрос, та посмотрела на него в полном недоумении. «В смысле больше всего?» – спросила она. Хоккейный свитер был ей велик и доходил до колен. Фрак нажал на паузу и гордо улыбнулся Мире.

– Она такая крутая, что мы разрешили ей играть с парнями, правда, потом все-таки пришлось ее перевести. Родители других детей бесились, видя, как она косит их сыновей. Косит, Мира! Эта девчонка – чудо. Зимняя вишня. Так мы зовем самых одаренных, знаешь, да? Таким в ее возрасте был Петер!

Фрак снова включил видео. «Можешь сказать на камеру, как тебя зовут?» – снова раздался его голос. «Алисия!» – выкрикнула девочка так, словно готовилась к осаде вражеского замка. «Окей, Алисия, скажи, пожалуйста, что ты больше всего любишь в хоккее. Что угодно. Что тебе нравится больше всего?» Алисия долго-долго смотрела в камеру, а потом тихо, с пылкой прямотой ответила: «Всё. Мне нравится больше всего всё».

Мира подумала, что любая мать, глядя на эту девочку, мечтала бы шагнуть в кадр, обнять ее и пообещать, что все будет хорошо. Особенно когда Фрак задал следующий вопрос: «Понятно, а что тебе нравится меньше всего?» И девочка, на глазах у которой вдруг выступили слезы, ответила: «Когда надо идти домой».

Фрак выключил видео. Мира качнулась на стуле и прошипела:

– У меня в семье два подростка и менопауза со дня на день! Думаешь, мне не хватает собственных переживаний?

Фрак смущенно извинился и ответил, как ни странно, совершенно искренне:

– Извини. Я просто хотел… перед тем как раскрыть все проблемы клуба… напомнить и тебе, и себе, ради чего мы деремся. Что поставлено на кон.

Может, и растяпа. Но не баран.

* * *

Ледовый дворец был маленький, с пустой парковкой, в самом что ни на есть сонном предместье большого города. Петер никогда здесь не бывал, но какая разница, он все равно чувствовал себя как дома. Он знал эти звуки, каждое эхо и каждый запах, даже свет. Но главное, ему было знакомо чувство… настоящего. Во всей своей остальной жизни, там, в реальности, он всегда, каждое мгновение осознавал прошлое и будущее, но на льду для них нет места. На льду есть только сейчас, сейчас и сейчас.

– Ты готов? – спросила Цаккель.

– К чему? – спросил Петер и тут же пожалел.

На площадке он увидел Александра. Сложенный будто по специальному чертежу в особой лаборатории. Таким, каким должен быть хоккеист. Высокий, широкоплечий, очевидно сильный как вол, но движения на удивление мягкие. Каждый мускул сокращался, как надо, техника катания идеальная, даже полудлинные волнистые волосы и те, как назло, были безупречны. Но все-таки что-то резало глаз. Он казался старше двадцати – и взглядом, и манерой двигаться. Он размеренно нарезал восьмерки, и каждый шаг был отточен и доведен до автоматизма, но в этом парне не чувствовалось ни капли юношеского задора, он был как цирковая лошадь, бегущая по кругу на корде. В центре площадки стоял его отец и выкрикивал команды, но Александр его как будто не слышал. Когда Петер подошел к борту, отец повысил голос, однако парень не ускорился ни на секунду.

– Он занервничал, когда увидел тебя, ты его кумир, – сказала Цаккель.

– Не говори ерунду, Цаккель, этот мальчишка слишком маленький, чтобы вообще знать, кто я такой, – отозвался Петер, смущенно улыбнувшись.

Веки Цаккель дернулись, как будто ей стало физически больно от того, что он такой тормоз.

– Да не мальчишка. Отец!

И только тут до Петера дошло – соображает он, видать, действительно туговато. Он здесь не для того, чтобы помочь Цаккель убедить Александра переехать в Бьорнстад, с его помощью она хочет убедить отца. Петеру был знаком этот тип, хотя они никогда не встречались, – такой есть на каждой трибуне. Сам до большого хоккея не дотянул и поэтому вбил себе в голову, что его просто неправильно тренировали. И теперь возложил все свои чаяния на сына, избалованное и апатичное супердарование, слишком ленивое для того, чтобы оторвать свою задницу и взять хотя бы то, что подают на блюдечке. У него наверняка еще с начальной школы был индивидуальный тренер, отец спонсировал малышовую команду, где он играл, и исколесил всю страну, таская его по дорогим тренировочным лагерям и престижным кубкам, но что толку? У мальчика отсутствовала воля. У каждого подростка есть небольшое окно, когда перед ним открывается возможность полностью проявить свой потенциал, но никто никогда не готов к тому, как быстро это окно захлопывается.

– Полагаю, «Бьорнстад» был не на первом месте в их списке. Сколько клубов приезжало сюда до нас? – тихо спросил Петер.

– Как минимум десять, – беспечно ответила Цаккель.

– И никто не захотел его взять? Тебя это не смущает?

– Кто сказал, что не захотел? Может, он сам отказался?

– С чего бы ему отказываться?

– Никто не предлагал ему сыграть с профессионалом из НХЛ.

– Чего?

Из перекинутой через плечо сумки Цаккель достала пару коньков и перчатки.

– Ты шутишь? – спросил он.

– Я не очень-то люблю шутки, – проинформировала Петера Цаккель и двинулась к борту.

Отец Александра тут же подъехал к ним с широко распахнутыми горящими глазами. Александр даже не соблаговолил поздороваться.

– Здрасте! Здрасте! Я ваш большой поклонник, большой поклонник! – заохал отец, и Петер кивнул в ответ, испытывая тягостную неловкость.

– Петер поиграть хотел, – сообщила Цаккель.

– Вау! Какая честь! Ты слышал?! – радостно закричал отец сыну, которому все это, очевидно, было совершенно по барабану.

– А вы пока передохните? – предложила Цаккель.

Отец недоуменно посмотрел на нее, потом недоумение сменилось обидой и, наконец, отчаянием.

– Я никогда не ухожу с площадки, я…

– Но для профессионала из НХЛ вполне можно сделать исключение, – сказала Цаккель уже без всякого вопросительного знака в конце.

Отец покорно взглянул на Петера, но видно было, что он так до конца и не сдался.

– Конечно, конечно… – В его голосе звучало напускное раздражение, хотя на самом деле он был оскорблен. – Главное преимущество моего сына – его ФИЗИЧЕСКАЯ игра! Вы видели, какой он здоровый и сильный? У ворот ему нет равных, он ничего не боится! Я научил его играть точь-в-точь как играют в элитных клубах. У меня конусы по особой системе расставлены, без меня вы ничего не поймете. Мое мнение…

Как и все отцы, он был совершенно не готов к тому, что Цаккель плевать хотела на его мнение.

– Конусы по особой системе, говорите? Я сюда не систему смотреть приехала.

Отец раскрыл было рот, чтобы возмутиться, но тренер уже отвернулась, и ему ничего не оставалось, как уйти. Пока он плелся к трибунам, Петер так же неохотно и медленно натягивал коньки. На его счастье, Цаккель избегала физического контакта с людьми, не то давно бы уже дала ему пинка и выставила на лед.

– Александр? Это Петер Андерсон! Бывший игрок НХЛ и кумир твоего отца! Если ты его обыграешь, я подарю тебе свою машину! – крикнула она парню.

– Вы шутите?

– Я почти никогда не шучу, – заверила его Цаккель и положила ключи на борт.

Александр сменил сотню тренеров. Удивить его было не так-то просто.

– А если у меня не получится? – подозрительно спросил он.

– Почему ты думаешь, что у тебя не получится? – искренне удивилась Цаккель.

Александр неуверенно улыбнулся, как будто забыл, как это делается. На трибуне, сникнув, сидел его отец. Он выглядел на десять лет старше, чем когда стоял рядом с сыном на льду. Когда их взгляды встретились, в глазах парня не было ни капли любви, как у цирковой лошади, которая только что поняла, что корду обрезали. Петер нерешительно выкатился на лед позади него, чувствуя, что все это кончится растяжением паховых мышц и мучениями завтра в туалете. Александр подал ему клюшку. Глядя, как Петер тщетно – как будто это что-то могло изменить – пытается разогреться и нарезает круги по площадке, он спросил:

– А давно вы играли в НХЛ?

Он говорил искренне и без всякой издевки, но от одного этого намека в Петере что-то шевельнулось. Такое, чем он отнюдь не гордился. Поэтому он огрызнулся в ответ:

– Скажу, если выиграешь!

Уголки рта у парня дернулись. Потом он развернулся – без малейшего напряжения, словно управлял коньками одной лишь силой мысли, а Петер наклонился вперед, при этом поясница у него захрустела, как пузырчатая пленка. Парень, набирая скорость, выскочил из центрального круга. Казалось, ветерана НХЛ застали врасплох, исход мог быть только один, но у синей линии Петер с неожиданной для себя быстротой метнулся к противнику и отбил бросок. Может, он постарел и набрал вес, но некоторые инстинкты остаются навсегда. Изумленный Александр резко остановился, глаза его почернели, взгляд Петера тоже. Александр подобрал шайбу и приготовился к новому заходу, так же самоуверенно, только на этот раз видно было, что он взбешен. На этот раз он катился с такой скоростью и с таким напором, что решил уже, что обошел Петера, но вдруг откуда ни возьмись вылетела его клюшка, и шайба снова оказалась отбита. Александр начал еще раз, но Петер предугадал его замысел и, сделав шаг навстречу, почувствовал, что тот отпрянул. У парня было все – техника, физическая форма, но он боялся принять удар. С трибуны прогремел голос отца: эти слова Петер тысячу раз слышал раньше, на тысяче других площадок:

– НЕ ОТСТУПАЙ! НЕ СДАВАЙСЯ! ДЕРИСЬ! БУДЬ МУЖИКОМ, ТВОЮ МАТЬ!

Александр поправил шлем и снова разогнался, но Петер просто вышел вперед и выбил шайбу. Когда то же самое повторилось три раза, Цаккель, стоявшая у борта, крикнула:

– Александр? Ты знаешь, что ты тупой как пробка?

Парень резко затормозил. Петер смог наконец отдышаться. Он стоял, упершись руками в колени, пот заливал глаза, он был уверен, что так наступает инфаркт. Александр подкатил к Цаккель:

– Чего?

– Кто такой мунго, слыхал? – спросила она.

– Вы как, блин, меня назвали?

Цаккель вздохнула с таким видом, как будто показала парню библиотеку, а он попытался сожрать книги.

– Это такое животное. Охотится на кобр. Ты понимаешь, какой это идиотизм? Кобра намного быстрее, ее яд может убить любое животное, но мунго все равно атакует кобру, потому что он идиот. Но знаешь, чем все это заканчивается? Мунго побеждает. А знаешь почему?

– У нас тренировка или урок по биологии? – хмыкнул Александр.

– Это не биология. Это физика, – заметила Цаккель.

Александр снова поправил шлем, пытаясь сохранить остатки самоуверенности, хотя это удавалось ему уже не так хорошо. Он покосился на отца, но Цаккель отрезала:

– Не смотри на папу, его здесь нет. Сейчас здесь только ты и я.

Парень едва заметно выдохнул, кожа на скулах чуть расслабилась.

– Окей… ну валяйте, расскажите… почему этот мунго, или как его там, побеждает кобру?

Цаккель ткнула указательным пальцем в висок.

– Мунго побеждает, потому что развивается. Змея каждый раз жалит как придется, она не думает и ничему не учится, а мунго строит свое нападение, учитывая все предыдущие атаки. Он пробует, примеряется, отскакивает назад, подманивает змею все ближе и ближе. Потому что, когда тело змеи полностью вытянуто, она движется медленнее всего и в этот момент наиболее уязвима. А мунго ждет своего шанса, хитрит, а потом контратакует, отвечая ударом на удар, и поражает змею прямо в голову. Всякий раз это выглядит как чистое везение, но это не везение. Понимаешь?

– Э… нет… – почесав лоб, начал Александр.

Цаккель сложила пальцы в форме маленькой хватающей пасти.

– Ты играешь, как кобра, предсказуемо, потому что все твои предыдущие тренеры почему-то решили, что на тебя можно рассчитывать. Но это не так. Да я бы тебе пиво постеречь не доверила – даже если бы в стакане было пусто. Тебя бесполезно вписывать в «системы» и обсуждать с тобой «позиции», потому что ты для этого слишком туп. Именно поэтому ты не сходишься с тренерами и отовсюду вылетаешь. Но это твоя фишка – ты такой тупой, что никто даже представить себе не может, на что ты способен. Если будешь играть как кобра, Петер сможет всякий раз перехватить у тебя шайбу. Значит, надо играть как мунго. Как полный идиот.

Казалось, все это не очень-то убедило Александра. Несколько раз, пока Цаккель объясняла, он взглянул на нее так, словно она испортила воздух и, довольная собой, предложила ему понюхать. И все же он подхватил шайбу и покатил к центру – медленно и на этот раз немного озадаченно. В хоккее самое трудное – это изменить свою точку зрения. Еще труднее – изменить свое мнение о себе.

Александр толкнулся и набрал скорость, Петер ждал его у синей линии. После спортивный директор скажет, что Цаккель как будто выставила на лед другого игрока. Они сблизились, Петер приготовился отразить нападение, но парня как ветром сдуло. Вместе с шайбой. Все это было похоже на случайность.

Петер замахал руками в воздухе, рухнул на пятую точку, вскрикнув от боли в паху, и несколько минут валялся на льду мешок мешком. Пробив по воротам, Александр обернулся и услышал, как что-то звякнуло об лед. Ключи от машины. Цаккель уже шла к выходу.

Впервые за долгое время Александр снова почувствовал, что в хоккее все-таки что-то есть.

63

Бойня

Фрак протянул через стол две бухгалтерские книги и с неуверенностью в голосе, которую обычно прятал за глупыми шутками, сказал:

– Я полностью доверяю тебе, Мира. Если ты войдешь в правление…

– Не ты назначаешь правление, Фрак, это делают члены клуба… – перебила Мира.

– За членов клуба не волнуйся, об этом я позабочусь! – в свою очередь перебил ее Фрак.

– Поэтому ты и сидишь тут весь в поту и дрожишь от страха – так ты хорошо обо всем позаботился, да? – презрительно фыркнула Мира, и эти слова так пошатнули уверенность Фрака, что даже лампа под потолком закачалась от сквозняка.

– Я просто хочу быть уверен, что ты сейчас в первую очередь адвокат. Что ты… не нарушишь конфиденциальности.

Мина смерила его долгим взглядом:

– Ты боишься, что я расскажу о том, что увижу в этих папках, кому-нибудь из домочадцев или кому-то вне стен этого дома?

– И того, и другого.

– Окей. Тогда спрошу тебя как адвокат: какого результата ты ждешь, когда посвятишь меня во все проблемы и я приступлю к работе?

Фрак ответил мгновенно:

– Я хочу, чтобы «Бьорнстад-Хоккей» снова стал элитным клубом! Логичнее всего для этого убедить муниципалитет закрыть «Хед-Хоккей». Снести их старый ледовый дворец и вложиться по полной в «Бьорнстад». Мы построим ультрасовременный тренировочный комплекс как часть бизнес-парка «Бьорнстад»! Удвоим доходы и вдвое урежем затраты: у муниципалитета будет одна основная команда вместо двух, одна юниорская, одна администрация…

Мира кивнула и мрачно подумала: один спортивный директор вместо двух. Один вахтер. Одна уборщица. Как же это похоже на мужиков вроде Фрака – они что угодно готовы отдать ради прибыли, даже не думая о том, что будет, если их мечты осуществятся. Они готовы уволить персонал, нанять сторонних звезд, отняв места в команде у местных ребят, взвинтить цены на билеты так, что самые верные болельщики не смогут ходить на матчи. При этом они не понимают, что в один прекрасный день клуб так расцветет, что они сами останутся не у дел.

Но Мира ответила как адвокат:

– И для этого ты хочешь доказать муниципалитету, что «Бьорнстад» лучше – и в спортивном плане, и в экономическом? Что это настолько мощный бренд, что глупо пытаться создать новый клуб под новым именем?

Фрак ухмыльнулся и прогрохотал:

– А я что говорил! Зачем мне просто юристы, когда у меня есть ЛУЧШИЙ!

Проигнорировав комплимент, Мира подалась вперед и пристально поглядела на Фрака:

– Что вы натворили, Фрак?

Ухмылка у Фрака включилась на автомате.

– Ну… убивать я никого не убивал! Но ты сама знаешь этих журналюг, они просто немного покопались в наших бумагах, а у кого они нынче безупречны? Небось даже у тебя не все чисто?

У Миры екнуло сердце, хотя Фрак, конечно, ничего не просек. О финансовых проблемах своей фирмы она никому не рассказывала. Даже Петеру. Отведя глаза, она повторила:

– Что вы натворили, Фрак?

Ухмылка исчезла с его лица. Он кивнул на папки. Мира открыла одну. Ей достаточно было прочесть всего несколько страниц. Она посмотрела на него и покачала головой, не то сочувственно, не то осуждающе.

– Господи… неужто это правда? Клуб на грани банкротства? Ну, то есть пока Петер был спортивным директором, я знала, что дела у вас обстоят неважно, но ведь фабрика взяла спонсорство на себя и все вроде как разрешилось?

Фрак грустно закивал:

– Да, да, но с деньгами пришли и требования. Мы должны пиарить их бренд. А знаешь, во сколько обходится содержание хоккейного клуба? Особенно такого, как наш?

– Что это значит?

Фрак развел руками, вскочил со стула.

– Команда для девочек, ты видела в ролике. Ставка на многообразие и равенство в работе с детьми и подростками. Новый закон об этике – сколько денег нам стоило его пробить! Социальные проекты. Все думают только про основную команду, но, Мира, у нас, черт возьми, на льду детский сад! Все местные дети учатся кататься на коньках у нас! СМИ, которые сейчас придрались к нам, это те же самые СМИ, которые вынудили нас построить этот политически корректный воздушный замок; единственное, о чем они пишут, это что у нас мало «инклюзии», но кто раскошелится на то, чтобы всем можно было участвовать во всем? Никто не хочет признать, что всё, кроме ставки на элиту, – это роскошь! Если мы хотим содержать команду для девочек, основная команда должна сперва начать выигрывать. Нам нужны спонсорские деньги. Без них никуда. Как говорил мой отец: все хотят жрать мясо, но никто не хочет работать на бойне.

Мира посмотрела на вторую папку, которая лежала ближе к Фраку.

– А здесь что?

Он прокашлялся:

– То, чего никто больше не видел.

– Бойня?

– Да.

– Покажи. Покажи мне все.

И Фрак показал.

* * *

Петер заметил ее, только когда выползал с площадки. Она сидела одна, на самом верху. Александр тоже ее увидел и вдруг улыбнулся – так, как улыбался, наверное, только ей.

– Мама? – недоуменно пробормотал он.

Она неловко махнула ему рукой, он помахал в ответ – так же неловко, как будто им было непривычно видеть друг друга здесь, в этом месте. Отец зыркнул на нее удивленно и злобно. Петер видел такое и раньше: лед так легко становится вселенной одного родителя, когда другому в лучшем случае отводится роль зрителя, в худшем – захватчика, вторгшегося на чужую территорию. К своему стыду, Петер не сразу понял, что если ни отец, ни Александр не ожидали увидеть здесь мать, то позвонить и пригласить ее сюда мог только один человек.

Мама жестом дала понять сыну, что будет ждать его на улице. Александр кивнул и сразу пошел в раздевалку. Отец окликнул его, в досаде от утраченного авторитета забывшись и назвав сына прежним именем. Тот даже не обернулся. Отец повысил голос и пошел за ним, но Петер остановил его.

– Позвольте мне… простите… можно я с ним поговорю?

В ответ отец прошипел, разрываемый отчаянием и бешенством:

– Да, конечно, попробуйте! Но его никто не сможет уломать! Никто! Особенно в присутствии матери!

И, как обиженный ребенок, протопал на трибуну.

– Александр? – позвал Петер, когда они остались в коридоре одни.

Парень обернулся. Движения его были мягкие, почти нежные.

– Да?

– Ты отлично играл, – сказал Петер, протягивая руку в перчатке.

Александр сжал кулак и слегка стукнул по ней.

– Спасибо. Вы тоже.

– Я слишком стар, теперь несколько недель ходить не смогу… – с улыбкой ответил Петер.

Александр нервно провел языком по щекам.

– Я не знал, что меня так легко раскусить. Вы с ходу отняли у меня шайбу.

– Только сначала, в последний раз у меня не было ни единого шанса!

Александр как будто даже смутился.

– Я решил… попробовать кое-что новое. Не знал, что из этого выйдет. Мой бывший тренер бесился, когда я пробовал что-то новое, но эта тетка рассказала мне про какого-то гребаного мунго. Я вообще без понятия, кто это…

– По-моему, кто-то вроде суриката.

– Суриката? А это еще, блин, кто?

Петер засмеялся. Потом искоса посмотрел на лед и на трибуны.

– Сколько раз тебя приезжали смотреть?

– Не знаю, раз пятнадцать.

– Почему ты не согласился играть ни за одну из тех команд?

– Они не захотели меня брать, – уклончиво пробормотал Александр.

Петер улыбнулся:

– Тебя опять видно насквозь. Думаю, ты им отказал. Ты или твоя мама.

– Окей, – сказал Александр, щелкнув языком по небу. – Сказать честно? Я согласился на этот смотр только ради нее! Я вообще хотел бросить хоккей! Всю свою жизнь, чем мне заниматься, решал отец, и сейчас мама попросила дать ей шанс принять хоть одно решение…

– А ты ради мамы готов на все?

Александр кивнул:

– Она всем пожертвовала ради меня.

– Но сюда она обычно не приходит?

Глядя в пол, парень покачал головой:

– Нет. Это как бы наш с отцом мир. Ну, или был раньше.

– Твоя мама русская, да? Поэтому ты сменил имя?

Ответ прозвучал дерзко, но неубедительно.

– Меня всегда звали Александром, но отец согласился на это имя только при условии, что оно будет вторым. Не хотел, чтобы люди смотрели на меня как на приезжего.

Петер оперся на клюшку, мечтая поскорее снять уже эти коньки.

– Что он сделал твоей маме? – тихо спросил он.

– Он ей изменил! – ответил Александр так поспешно, что и сам как будто удивился.

Петер сочувственно кивнул:

– Тогда понятно, что ты злишься…

– Злюсь? ЗЛЮСЬ? Да эта телка на семь лет меня старше. Она мне в старшие сестры годится. Он предал маму!

Петер снова кивнул – не самоуверенно, скорее печально.

– Знаешь, Александр, я думаю, в детстве тебе нравилось играть в хоккей, потому что твой отец тобой гордился. А сейчас, полагаю, тебе доставило удовольствие унизить меня потому, что одновременно ты унизил его. Но я считаю, ты должен перестать играть ради него и найти себе какую-то другую цель.

У Александра перехватило дыхание, хотя он уже несколько минут стоял неподвижно.

– То есть теперь мне играть ради вас? За «Бьорнстад»?

Петер рассмеялся:

– Не ради меня. Я на «Бьорнстад» уже даже не работаю.

– Почему же вы здесь?

Петер ответил, не успев сообразить, как глупо, возможно, прозвучат его слова:

– Наверное, потому, что я хочу делать что-то важное. Хочу быть хорошим человеком. Делать добрые дела. А хоккей – единственный доступный и понятный мне способ изменить мир к лучшему. Поэтому я все никак не могу уйти. Может быть, твоя мама то же самое думает о тебе и, может быть, поэтому пытается уговорить тебя не бросать.

Александр на секунду сжал клюшку – казалось, он хочет швырнуть ее о стену, – но вместо этого глубоко вздохнул и, глядя на Петера, тихо спросил:

– А она хорошая? Эта тетка?

– Цаккель? Она немного с приветом, – искренне ответил Петер.

Александр засмеялся:

– Блин, отличная рекомендация!

– Но она выжмет из тебя лучшее, что в тебе есть, – так же искренне добавил Петер.

Глаза мальчика забегали.

– Думаете?

Петер кивнул:

– Она – единственная из всех, кто приезжал сюда, поняла, что не отец решает, где тебе играть. И не ты.

Лицо Александра переменилось. Он впервые выглядел намного моложе своих двадцати. Он улыбнулся, осторожно, почти с надеждой.

На парковке его мама, до этого отказавшая всем побывавшим здесь тренерам, пожимала руку Элизабет Цаккель. Не потому, что та пообещала сделать его сына победителем, как обещали остальные. А потому, что обещала ему свободу.

* * *

Мире все равно, что значит слово «коррупция», это не ее работа, зато ее всерьез интересует слово «мошенничество». Понятие зыбкое, так же как и вина человека, который в нем замешан, поскольку начинается все с пустяков. Необходимость кое-где обойти острые углы перерастает в схемы, маленькие лазейки – в махинации, нечестность – в уголовное преступление. Первые шаги часто даже не противозаконны, это просто череда одолжений и благодарностей, дружеская помощь. К примеру, тренер юниорской команды в Бьорнстаде получает мизерную зарплату, потому что клуб хочет обойти налоги и социальные выплаты, и, вместо того чтобы платить тренеру жалованье, один из спонсоров клуба ремонтирует ему дачу. Противозаконно ли это? Может, и нет. Но это – щелка в приоткрытой двери. В основной команде все новые контракты с игроками заключают в апреле, но официально они вступают в действие не раньше августа, чтобы игроки все лето получали пособие по безработице и клуб мог им не платить. Автомобили некоторых игроков не облагаются налогом, так как местный автосалон провел их как «витринный образец» и весь хоккейный сезон машина оказывается «расписана под тест-драйв». Другие игроки живут в муниципальных квартирах, и хотя клуб официально «оплачивает» им аренду, никакого движения средств не происходит. Зато члены правления муниципальной компании, предоставившей недвижимость, всегда сидят на лучших местах на всех хоккейных матчах. Мошенничество ли это? Преступление? Может, и нет. Но это уже не просто щелка в двери.

В конце каждого года клуб устраивает обед для «друзей “Бьорнстад-Хоккея”», где игроки и правление выпивают со спонсорами, местными политиками и членами их семей, дети прыгают в батутном замке, а после все уходят домой, обсуждая «единство и солидарность». Вскоре после этого местные политики принимают решение, что аренда ледового дворца для всех спортивных объединений города в будущем году будет облагаться «нулевым налогом». Официально это преподносится как «дотация с целью поддержания здоровья населения», но по чистой случайности дотируется только одно спортивное объединение. Хоккейный клуб бронирует для себя все время, потом вдруг сообщает, что возникли «окна», в результате чего некоторые слоты продаются местным предприятиям, которые хотят арендовать ледовый дворец под «ивенты». В связи с этими «ивентами» у принадлежащего клубу акционерного общества нанимается «обслуживающий персонал» – вахтер и уборщица. На деле «ивенты» проводятся крайне редко, но счета выглядят правдоподобно, и предприятие, не всегда стремящееся декларировать все свои доходы, может перевести эти средства хоккейному клубу, к чьим бумагам никто придираться не станет. Те же спонсоры порой, собравшись за пивом в охотничьей избушке, могут предложить вместо спонсорства купить для клуба «материалы», которые спонсор спишет на своем производстве. Это волшебный трюк: запчасти для станков на промышленном предприятии превращаются в снаряжение для хоккейной команды, красные цифры уходят в серую зону, черные деньги становятся белыми. На самом деле ничего противозаконного в этом нет, во всяком случае, создается такое чувство, – а в хоккейном клубе, где все сплошь люди чувствительные, это главное.

Но каждое решение, каждый контракт со временем все больше и больше тянет на преступление: клуб обрастает долгами и просит муниципалитет дать еще денег, но муниципалитет боится – что подумают избиратели? И клуб находит другого спонсора, консалтинговую фирму, зарегистрированную за границей, которая по загадочной причине соглашается расплатиться по его долгам. Фирма принадлежит бьорнстадской строительной компании, и самым ее крупным заказчиком совершенно случайно оказывается муниципалитет. В течение следующего года во всех своих отчетах по муниципальным строительным проектам компания вписывает в графу «Разное» некие дополнительные расходы, и неожиданно выходит, что муниципалитет незаметно спонсировал «Бьорнстад-Хоккей» чистыми деньгами налогоплательщиков. Муниципальный чиновник, не глядя подписывавший все счета строительной компании, заодно получил хорошо оплачиваемую подработку: благодаря своему «богатому опыту работы в области устойчивого развития» его взяли «советником по вопросам экологии» в правление фирмы по производству бытовой техники, владелец которой по случаю оказался двоюродным братом владельца строительной компании.

Мира строчка за строчкой читала бумаги в папках, время от времени массируя ладонями веки.

– Дай-ка угадаю, Фрак, эта строительная компания – та же, что будет строить этот бизнес-парк «Бьорнстад», о котором ты твердишь? Все проходимцы в одной лодке?

Фрак прокашлялся:

– Ну, ты же понимаешь, город у нас маленький, надо помогать друг другу… Это не…

Мира подняла глаза, и Фрак пристыженно смолк. Больше всего в этих папках ужасало то, насколько гениально все было продумано: и старики в клубе, и строительная компания, и местные власти – все отлично знали, что это никогда до конца не скрыть, а потому ничего скрывать и не пытались. Они просто запутали все до такой степени, что никакому журналисту, попытайся он сунуть туда свой нос, не хватит сил выслушивать объяснения и отговорки. Это не великое преступление, всего лишь тысяча маленьких, и до тех пор, пока можно переводить стрелки друг на друга, никого не накажут.

Но тут Мира перевернула еще одну страницу, и так взорвалась, что Фрак ненароком заехал себе чашкой по переносице.

– А это еще что такое? Почему тут в спонсорах указана МОЯ фирма?

– Не сердись… – начал Фрак, но было уже слишком поздно.

– Ты что, больной? Мы же ясно сказали, что НЕ БУДЕМ спонсировать клуб!

– Да, да, но ты неправильно поняла, вам не нужно ничего платить, просто хорошо, чтобы ваша фирма была в списке. Ну понимаешь, тот факт, что ты с нами…

Вот оно в чем дело, наконец поняла Мира. Фрак не искал адвоката, ему просто нужна была фигура святого, чтобы отмыть свой бренд. Мира – жена бывшего спортивного директора, но в первую очередь мать девочки, которую изнасиловал звездный хоккеист. Если уж она спонсирует клуб, если она сидит в правлении, то как журналисты посмеют обвинить клуб в нарушении этики?

– Вот, значит, как ты смотришь на меня и мою семью? По-твоему, нас можно использовать? – спросила она, не сумев скрыть, насколько уязвлена.

От стыда Фрак вдруг засипел:

– У тебя уважаемая фирма, большое адвокатское бюро, оно привлекает других спонсоров. Тебе даже не надо ничего платить, просто…

– То есть вы построили пирамиду?

– Да нет… скажешь тоже. Это не называется…

Мира потрясла бумагами у него перед носом:

– Именно ТАК это и называется! Вы вписываете убедительных «спонсоров», которые ничего не платят, только для того, чтобы привлечь других, которые раскошелятся за все. А теперь еще зовете меня в правление вместо ширмы, чтобы все думали, что у вас все путем и теперь вы политкорректная организация с «базовыми ценностями» и «гендерным равенством»!

Фрак совсем съежился, кончики его пальцев отчаянно теребили фарфоровый кантик чашки. А потом тревожно прошептал:

– Нет. Нет, все не так. Во всяком случае, не совсем так. Я… мне действительно нужна твоя помощь как адвоката. И не только мне, но и… Петеру тоже.

– Ты о чем? – прошипела Мира.

И тогда Фрак достал из сумки последнюю папку и выложил на стол.

– Вот. Мы хотим построить тренировочный комплекс. «Бьорнстад-Хоккей» совместно с муниципалитетом. Он был частью плана бизнес-парка «Бьорнстад». Но у нас возникли трудности с финансированием, и мы его продали…

– Как это продали? Вы же его не построили?

– Нет, в том-то и дело. Местные власти, так сказать, купили его у клуба… авансом…

Мира листала бумаги. Охватившее ее поначалу замешательство перерастало в ужас. Она нить за нитью распутывала этот клубок: муниципалитет продает земельный участок фабрике, которая продает ее по более низкой цене хоккейному клубу, который продает его обратно муниципалитету за шестизначную сумму, но объект продажи вдруг называется «тренировочный комплекс». Одновременно фабрика запросто приобретает у муниципалитета другой, очень лакомый кусок земли. Одолжения и благодарности.

– Это… я даже не знаю, что сказать… то, что ты мне показал сначала, – может, от того я и смогу вас отмазать, но это? – почти растерянно сказала она. – За это кто-то отправится в тюрьму.

Фрак натужно улыбнулся, набрал воздуха, будто повернул заводной ключик у себя в спине и в последний раз попытался изобразить оптимизм:

– Да, да, но послушай, Мира: это противозаконно, только если об этом узнают сейчас! Мы же в самом деле построим тренировочный комплекс, скоро! Помнишь Алисию на видео? Ты знаешь, что после бури она ни разу не выходила на лед, потому что сейчас у нас тренируется столько команд, что малышей вообще втиснуть некуда. Нам просто нужно немного времени! Надо просто ненадолго припрятать это от журналистов! Когда тренировочный комплекс будет построен, когда «Хед-Хоккей» закроют и останется только «Бьорнстад-Хоккей», никому и дела не будет до того, как мы это все провернули!

Сильнее всего, пожалуй, Мира ненавидела его в тот момент за то, что он был прав. Но ее взгляд продолжал блуждать по страницам и, когда остановился в самом низу, на последней строке, ее сердце оборвалось.

– Погоди, почему… Петер… почему Петер подписал это? – хватая ртом воздух, выговорила она.

Растянутые в улыбке губы Фрака напряглись настолько, что ему пришлось расстегнуть воротничок, чтобы не задохнуться.

– Он был спортивным директором…

Мирины кулаки сжались так стремительно и опустились на стол так резко, что Фрак подскочил.

– Но не тогда же, когда он ЭТО подписывал, идиот! К тому времени он уже ушел! Что вы НАТВОРИЛИ, твою мать?!

По щекам Фрака тек уже не только пот. Он заморгал.

– Петер подписал, потому что я его попросил. Нам… нужен был человек вроде него. Правление строительной компании, этот чиновник из муниципалитета, владельцы фабрики, они все в штаны наложили от страха, когда мы решили продать тренировочный комплекс, и потребовали, чтобы бумаги подписал кто-то, кому они доверяют. А Петеру доверяют все. Он тогда начал работать на тебя, но мы еще не наняли нового спортивного директора, и я… я знал, что его мучит совесть… он чувствовал, что бросил клуб в тяжелую минуту. Ты же его знаешь. Он хочет спасти мир.

Мирины щеки дрожали.

– И ты попросил его подписать, зная, что бумага незаконная, а этому тупице не хватило ума отказаться?

Фрак моргал, опустив глаза:

– Он подписал, потому что его попросил я. Потому что он мне доверяет.

– То есть ты его использовал!

– Мира, умоляю, я хотел сделать, как лучше для города. Но если что-то пойдет не так, весь клуб…

Мира встала и нависла над Фраком так, что он чуть не свалился со стула.

– Клуб? Да мне насрать на твой КЛУБ! Ты что, не понимаешь, ПЕТЕРА МОГУТ ПОСАДИТЬ!

– Я… – только и смог выдавить Фрак.

Мира схватила его за ворот с такой силой, что рубашка затрещала по швам.

– Запомни, если моего мужа из-за тебя посадят, то меня будут судить за убийство! – прошипела она.

Она разжала руку и, не дожидаясь ответа, прошествовала из комнаты в сторону прихожей. С грохотом захлопнулась дверь, и в доме стало тихо, как в склепе. Не зная, что ему делать, Фрак сварил еще кофе и остался сидеть.

64

Стук

В понедельник Амат часами бегал по лесу. Когда он после полудня вернулся в свой двор между высотками, кое-кто из детей уже пришел из школы и гонял клюшкой по улице теннисный мячик – как вчера. Амат сунул руки в карманы куртки и по старой привычке, опасаясь, что его узнают и начнут звать по имени, надел капюшон. Он пошел домой, закрыл дверь, и руки машинально обшарили сумку в поисках бутылки, как вдруг он понял невероятно странную вещь: ему больше не страшно. Во всяком случае, так, как раньше. Эта тяжесть в груди мучила его так давно, что он уже и забыл, что есть и иное состояние, забыл даже, как оно называется, – спокойствие, что ли? Как будто у тебя долгие месяцы невыносимо болела сломанная нога, но в одно прекрасное утро боль немного отступила. Дышать стало чуточку легче. Окно было закрыто, но он все равно слышал крики и смех. Они не бесили его, как раньше. Наоборот, немного заглушали внутренние голоса, чуть развеивали сомнения, пробуждали надежду. Немного, самую каплю. Ни одна радость так не заразительна, как радость игры.

– Можно с вами? – спросил он, выходя из подъезда со старой клюшкой в руке.

– С… нами? – заикаясь, переспросили дети.

Он кивнул:

– Ну да. А что, сыграем. Я и вы двое против остальных.

Восторженный детский крик эхом прокатился по всей Низине, клюшки застучали по асфальту, покрытому тонким слоем снега, кто-то кричал «жухло!», а кто-то «YES!», ладони победно встречались в воздухе, пока кого-то не позвали домой обедать. Тогда один из мальчишек, обернувшись, крикнул Амату:

– А завтра придешь?

Амат снова надел капюшон, сунул руки в карманы и с легкой улыбкой ответил:

– Надеюсь, завтра мне будет некогда.

Они не поняли, о чем он, и просто побежали домой, унося с собой новые мечты, а Амат остался стоять на улице, копаясь в себе и вытаскивая на поверхность то, о чем сам когда-то мечтал.

Потом потуже завязал кроссовки и помчался через весь город. Он бежал без остановки, пока не оказался у дома Цаккель.

Банк банк банк.

Амат постучал в дверь, вторя ударам своего сердца. Но ему никто не открыл. Он обошел вокруг дома, свет нигде не горел, все было тихо. Тогда он побежал к ледовому дворцу, но ее машины на парковке не было. Он остановился, тяжело дыша, мысли в голове неслись против течения, сотня голосов кричала «забей!», но на этот раз Амат их не слушал. Он повернулся и побежал в другом направлении, домой к единственному человеку, которому он мог во всем признаться, единственному, у кого мог спросить совета. Единственному, кто, кроме мамы, верил в него всегда, что бы он ни натворил.

* * *

Мая сразу после обеда пошла домой. Ана с ней, потому что есть у нее дома было нечего, а она слышала, что папа Маи испек хлеб. Ана обожала хлеб. Переходя через беговую тропу на Холме, Ана кивнула и воскликнула:

– Это, случайно, не твоя мама?

Мая презрительно захохотала:

– МОЯ мама? Ты шутишь? Она не побежит, даже если начнется извержение вулкана!

Но потом вгляделась, и действительно, между деревьями мелькнул кто-то, похожий на ее маму. Мая потерла глаза, фигура исчезла. Когда они с Аной подошли к дому, наружная дверь была не заперта, никого из домашних не было, а на кухне в одиночестве сидел Фрак и пил кофе.

– Привет-привет! – весело поздоровался он.

Мая только слабо кивнула в ответ и взяла хлеб и все для бутербродов из холодильника. Ана шепнула:

– Слушай… а что здесь делает Фрак, раз никого больше нет дома?

Мая эпически вздохнула:

– Знаешь, я перестала спрашивать, что происходит в этом доме. На фиг мне эта головная боль.

* * *

Амат сжал кулак, замахнулся.

Банк банк банк.

Стук. Удары сердца. Приближающиеся шаги, открывающаяся дверь, и Амат уже готов был признаться: «Петер, простите! Простите! Я налажал! Спасите меня!» Перед его глазами пронеслось все детство: первый раз, когда он встал на коньки, первый гол, первый проигрыш – и всегда, на льду или на трибуне, голос Петера. Легкое прикосновение к плечу, быстрое: «все будет хорошо» или «отличная работа». Сейчас ему так нужно было услышать этот голос. Всю дорогу сюда он повторял про себя, что скажет.

Но ручка опустилась, и его губы замерли, потому что перед ним стоял не Петер, а Мая.

– Привет, Амат! – воскликнула она, радостно и в то же время удивленно.

– Привет… прости… – проговорил он, растерянно и в то же время убито.

– Давно тебя не было видно! Как ты? – щебетала она.

– А? Что? – смутившись, пробормотал он.

Амату было стыдно: Мая стояла в дверях, как всегда совершенная, и каким же измотанным и запутавшимся он, должно быть, выглядел в ее глазах.

– С тобой все в порядке? – встревоженно спросила она.

Амат закивал, сперва медленно, потом быстрее, словно сам себя убеждая, что это так. Вдох через нос, выдох через рот. Еще одно усилие – ради того, чтобы вернуть себе свою жизнь.

– А… твой отец дома?

Мая покачала головой:

– Нет, он уехал куда-то с Цаккель. Кажется, они собирались смотреть нового игрока!

Амат вытаращился на нее. В ушах грянул звон, разламывая виски, сердце заколотилось, голова пошла кругом. «Нового игрока». Его уже заменили. Он летел вниз, в пропасть упущенных возможностей, которая разверзается только перед восемнадцатилетними.

– Э… окей. Тогда… да нет… ничего, – прошептал он, сглатывая слезы.

– С тобой точно все в порядке? – спросила Мая. – Хочешь войти?

Но Амат уже развернулся и пошел домой.

65

Столичные жители

Александр подъехал на своем новом джипе к заправке. Он вышел в туалет, а Петер тем временем обернулся к Цаккель, сидевшей на заднем сиденье.

– Можно тебя спросить?

– А разве я могу тебе в этом помешать?

Петер вздохнул:

– Ты говорила с Аматом?

Цаккель явно удивилась:

– Когда?

– После… лета. После того, как его не задрафтовали.

– Нет.

– Почему?

Она покачала головой, удивленная бессмысленностью вопроса:

– Он не приходил на тренировки. Как я могла с ним поговорить?

– Позвонить, например?

– Позвонить? Зачем?

– Чтобы узнать, собирается ли он играть.

– Если бы он собирался играть, то пришел бы тренироваться?

От досады у Петера затрещала голова.

– То есть вместо того, чтобы просто СПРОСИТЬ Амата, ты потащила меня в такую даль, чтобы взять вместо него Александра?

Цаккель склонила голову набок, явно подбирая выражение помягче:

– Ну ты и тупица. Я беру Александра не вместо Амата.

– А зачем тогда?

– Я беру его, чтобы бесить Амата.

После этого Цаккель улеглась на заднем сиденье и так крепко проспала всю дорогу до Бьорнстада, что Петер даже подумал, не отдала ли она свою машину Александру только для того, чтобы не рулить обратно самой.

Петер и Александр всю дорогу говорили о хоккее. Только о хоккее. В Бьорнстад они въехали поздно вечером. В детстве у парня было одно имя, подростком он взял себе другое, но в этом городе у него появится третье. Как ни странно, придумал его Петер, когда Александр ни с того ни с сего спросил:

– Здесь так, как я думаю? Типичная провинциальная дыра?

– А что такое, по-твоему, типичная провинциальная дыра? – спросил Петер.

– Ну, такое место, где народ ненавидит все вокруг. Волков, чиновников, чужаков…

В эту минуту Петер понял отчетливее, чем когда-либо, насколько он до мозга костей отсюда: эти слова порядком задели его, но вместо того чтобы огрызнуться, он улыбнулся в ответ.

– Мм… А знаешь, кого местные жители ненавидят больше всего?

– Нет.

– Столичных пижонов.

Случаи, когда Элизабет Цаккель смеялась вслух, можно было по пальцам перечесть, но фраза Петера ее действительно рассмешила. С тех пор никто в Бьорнстаде не называл Александра иначе, чем Столичным. Как это ни странно, со временем он вполне свыкся с этим именем.

Цаккель почти выпрыгнула из джипа возле своего дома, коротко бросив:

– Тренировка завтра, Столичный! Не опаздывай!

Парень остался сидеть в машине, но Петер вышел и сделал несколько шагов вслед за ней. Та удивилась, да и Петер тоже, как будто ноги опередили голову.

– Слушай… Элизабет… я просто хотел тебя поблагодарить.

– За что?

– Что взяла меня с собой. Для меня это важно… снова почувствовать себя членом клуба.

– Скажу в свою защиту, что я понятия не имела, что ты больше не работаешь в клубе, – заметила Цаккель, и Петер засмеялся.

– Ну да, да, знаю. Но все равно спасибо. Классный был день. И, кстати, ты не права!

– Ты о чем?

– Что побеждает команда с лучшими игроками. Этого недостаточно. Им нужен кто-то, кто бы их понимал. Кто бы умел разглядеть в них лучшее.

Петер стоял, пиная носком ботинка снег. Цаккель вставила ключ в замок. Петер направился к машине, а Цаккель, не повернув головы, сказала:

– Рамона почти никого не любила, но она любила тебя, Петер. Я тоже почти никого не люблю.

Она уже закрыла за собой дверь, когда до Петера дошел смысл ее слов. Он сел в машину, Столичный спросил, куда ехать, и только тут Петер сообразил: а вдруг Цаккель не позаботилась о том, где будет жить новый игрок?

Он зря беспокоился. Цаккель, конечно же, обо всем позаботилась. Столичный будет жить у Петера.

* * *

Мира вернулась домой. Она приняла решение. Когда Фрак выходил от Андерсонов, они с Мирой договорились о двух вещах: Фрак сядет на телефон, а Мира совершит кое-что ужасное. Поэтому она вошла в комнату дочери, села к ней на кровать и серьезно посмотрела на девочек.

– Мне нужна ваша помощь.

– Что надо сделать? – спросили девочки.

– Никому не рассказывайте, что Фрак был здесь. Даже… папе. Я должна ему рассказать сама…

В комнате повисла, мягко говоря, напряженная тишина. Мая так долго молчала, что Ана сочла своим долгом озвучить то, о чем они обе подумали:

– Прости, Мира, но я просто хотела сказать, что если ты решила изменить Петеру, то заслуживаешь кого-нибудь покруче. Ты же такая классная! Сколько мужиков мечтали бы о том, чтобы…

Мира сперва ничего не поняла, потом поняла все и посмотрела на Ану с таким ужасом и омерзением, что Мая расхохоталась. Она и не помнила, когда в последний раз так смеялась в этом доме с тех пор, как ее брат, которому тогда было шесть, умудрился закрыться в холодильнике изнутри.

* * *

Петер вошел в дом и остановился в прихожей. Мира вышла из кухни. Сколько раз потом она будет спрашивать себя, почему просто сразу не призналась, что Фрак приходил к ней и что она все знает о контракте и о тренировочном комплексе, но в ту минуту у Петера было такое выражение лица, какого она не видела уже незнамо сколько времени. Оно горело азартом. Устоять было невозможно.

– Дорогая! Мы с Цаккель нашли игрока! Вернее… нашла Цаккель, а я… короче, мы вместе наняли его! Это просто уникум! В хорошем смысле! Он может стать… он будет потрясающий!

Мира сама не поверила тому, что за звук вырвался у нее изо рта, но это был смех. Да, она засмеялась. Она смеялась и не могла остановиться, потому что Петер был таким по-детски счастливым и потому что уже и забыла, как когда-то влюбилась в этого мальчишку. Поэтому она ничего не сказала о сегодняшнем происшествии, думая только о том, что должна защитить своего мужа, позаботиться о том, чтобы он не угодил за решетку, – потому что без него она не может дышать.

– Дай угадаю, ему негде жить и он будет жить у нас? – улыбнувшись, сказала она, и Петер вытаращился на нее во все глаза.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что так было всегда в твою бытность спортивным директором. Я постелю в гостевой комнате.

Она поднялась наверх за бельем, только несколько раз остановилась на лестнице перевести дух.

– Всего на несколько ночей! – крикнул Петер ей вслед.

Но тут в дом вошел Столичный. Он стоял у дверей, а в это время из своей комнаты выглянула Мая, узнать, с чего все вдруг раскричались. Их взгляды встретились, никто ничего не сказал, но Петер побелел. Он переводил взгляд с одного на другую, понимая, что допустил ужасную, страшную ошибку. До Миры вдруг донесся его крик:

– На ОДНУ ночь, Мира! Максимум на ОДНУ ночь!!!

Ана тоже осталась ночевать. Перед тем как они с Маей уснули, она прошептала:

– Класс, ничего не скажешь! Сперва твоя мама просит тебя сохранить тайну, а потом твой папа чуть с катушек не слетел, когда просек, что ты хочешь переспать с этим парнем. И это еще самое нормальное, что твои родители отмочили за последнее время.

– Ничего я не хочу с ним переспать! – слишком поспешно заверила подругу Мая, и Ана закатила глаза так, что голова по инерции крутанулась, как у совы.

– Да, да, конечно. Так я и поверила. Да ты его пожирала взглядом…

– НЕПРАВДА!

Ана подползла ближе, повернулась спиной к ее спине и прошептала:

– Я рада, что ты снова хочешь встречаться с мальчиками.

– Иди в жопу… – шепнула Мая и, взяв ее за руку, уснула, крепко сжимая ее ладонь в своей.

66

Разочарования

Тот понедельник был одним из самых длинных дней в жизни Ханны и Йонни. Тесс идеально справилась с ролью оскорбленной дочери: она отсутствовала ровно столько, чтобы родители запаниковали, но все же недостаточно долго для того, чтобы они успели причислить себя к мученикам. Она спала дома у Бубу, в его кровати, сам он лег на полу рядом, а его младшие сестры сбились кучкой у него в ногах, как щенки. Хряк ничего понять не мог – в этот дом еще никогда не приводили подружек – и поэтому осторожно спросил Тесс, что она ест на завтрак, а потом взял с нее слово, что если Бубу посмеет обидеть ее, то она немедленно расскажет обо всем Хряку, а уж он этому мерзавцу наваляет. Тесс улыбнулась и согласилась. Она спала, свесив руку с кровати, чувствуя кожей Бубино дыхание. Утром она проснулась от запаха чая, поджаренного хлеба и яичницы-болтуньи.

Она доехала на автобусе до Хеда и как ни в чем не бывало пошла в школу, потому что знала: ее родители будут звонить туда, и это будет для них наказание похуже, чем если бы она просто исчезла. Теперь им придется целый день сидеть и ждать: придет – не придет. Трудно придумать что-то более жестокое.

Ближе к вечеру в двери повернулся ключ, родители вскочили и выбежали в прихожую, не зная, то ли кинуться ей на шею, то ли отругать как следует, но Тесс не оставила им выбора. Рядом стоял Бубу с корзинкой в руке и явно испытывал такое же замешательство, как Ханна и Йонни. Возможно, Тесс проверяла его. Если он сделает для нее это, то сделает все что угодно.

– Бубу принес еду и будет готовить ужин! А через двадцать минут мы все сядем за стол, как нормальная семья! – сказала она, не оставляя пространства для переговоров.

Сказано – сделано. Братьев пинками согнали вниз, и семья послушно принялась есть, так, словно их взяли в заложники. Йонни не произнес ни слова, а что до Ханны, то у нее такой возможности не было, так как Бубу не отставал с расспросами. О работе, о детстве, о доме. Доев, Тобиас и Тед в ужасе убежали к себе, подальше от удушающе-неловкой застольной беседы. Йонни вышел якобы в туалет, а потом под видом срочного дела удалился в гараж. Тесс видела, в каком он бешенстве. Отец просто не знал, как его выразить, а дочь не знала, как извиниться, не прося прощения. Как объяснить, что сожалеет о том, что огорчила его, но не о том, что разочаровала. В своих разочарованиях виноват он сам.

Бубу убрал со стола, хотя его никто не просил. Тюре добровольно отправился помогать на кухню. Ханна молча сидела, глядя на дочь и подбирая в уме подходящие глаголы. Но в конце концов пошла по самому простому пути и заговорила с Бубу:

– Ты в семье самый старший?

– Да, – кивнув, ответил он, одновременно показывая Тюре, как покомпактнее загрузить посудомоечную машину.

– Я так и подумала. Ты здорово обращаешься с детьми. А кто научил тебя так вкусно готовить? – спросила Ханна.

– Мама, – сказал он.

– Передай ей, что у нее отлично получилось. Я имею в виду не только готовку… но и вообще… весь ты.

Ханна украдкой взглянула на дочь, желая убедиться, что извинения приняты, что Тесс простила ее, но та в ужасе, со слезами на глазах, смотрела на Бубу. Парень грустно улыбнулся и ответил:

– Моя мама умерла. Но она была крутая. Всему, что я умею, я научился у нее.

В доме еще никогда не было так тихо, и Ханна никогда еще не чувствовала себя глупее. Голосовые связки сделались шершавыми, как веревки, все тело сжалось, словно готовясь к выволочке. Но выволочки не последовало. Только лицо Тесс еще больше погрустнело.

– Прости, Бубу, надо было ей рассказать… – прошептала она.

Ханнины щеки горели.

– Нет-нет, это я виновата, Бубу, прости, пожалуйста! Я даже подумать не могла…

Но Бубу, глядя на Ханну, замотал головой, почти встревоженно:

– Нет, нет, не расстраивайтесь. Вы бы ей понравились! Она бы жутко разозлилась, если бы я вас огорчил!

Ханне хотелось залить все это вином, но она встала и, извинившись, вышла в туалет. Там она умылась и десять минут простояла, кляня себя, а потом пошла в гараж и стала ругать мужа.

– Чертов ТРУС, только трус может прятаться тут, когда его дочь сидит на кухне со своим…

– Не смей при мне даже слова этого говорить! – пробурчал Йонни, на всякий случай оглядевшись в поисках предметов, которые она могла бы в него зашвырнуть.

– ПАРЕНЬ! Он ее ПАРЕНЬ! И он – хороший. Тебе придется принять его! – сказала Ханна, изо всех сил стараясь держать себя в руках, что у нее не очень-то получалось.

Из тысячи разных слов, которые Йонни мог сказать ей в ответ, по какой-то совершенно загадочной причине он выбрал самые идиотские:

– Жиртрест из Бьорнстада, неужто никого получше не нашлось? И она нас еще будет шантажировать, чтобы мы его приняли? Да я…

Ханна выпрямилась. А это никогда ничего хорошего не сулило.

– Тесс его выбрала. Когда-то ты выбрал меня, и, как ты, возможно, помнишь, все твои родственники тоже были не в восторге.

Йонни еще пытался возражать, но уже осторожнее:

– Ханна, они друг друга почти не знают…

Ханна только фыркнула:

– Можно подумать, мы с тобой хорошо друг друга знали тогда, в первый раз…

А Йонни прошипел в ответ:

– Это совершенно разные вещи, я, между прочим… а ты… это не то же самое!

– Это почему же?

И тут Йонни совершил то, чего делать было никак нельзя: судить о намерениях молодого человека по себе, по самым худшим своим намерениям в юности.

– Ты вообще знаешь, что это за парень? Да я таких, как он, насквозь вижу. Да ему бы только переспать с девчонкой из Хеда, чтобы потом заливать своим корешам, что трахнул хедскую сучку…

Губы Ханны сузились, пальцы, сжимаясь в кулаки, хрустнули.

– Это вы так с твоими корешами говорили о бьорнстадских девчонках, когда были как он? А тебе не приходило в голову, что не все такие мудаки, какими вы были в юности?

Плечи Йонни опустились так низко, что ключицы, казалось, едва выдерживали их тяжесть.

– Да я не о том…

Ханна не дала ему извиниться. Тихо закипая, она перебила его:

– Знаешь, что есть у Тесс? Кое-что потрясающее. Кое-что, чему я завидую. Кое-что, чего нет ни у кого в этой семье. ЗДРАВЫЙ СМЫСЛ!

Она захлопнула дверь в гараж с такой силой, что зазвенел весь дом. С досады Йонни смахнул на пол целую жестянку с ключами – у всех отцов всегда найдется сотня таких ключей, про которые никто никогда не знает, от чего они. Где-то в мире существуют, наверное, двери, которые можно ими отпереть, а по ту сторону дверей – ответы, как вернуть себе уважение в семье, когда твой рейтинг, что бы ты ни делал, не поднимается выше нуля.

Когда Бубу наконец собрался уходить, Тесс осталась. Между ней и мамой мира пока не было – только перемирие, но Ханна была согласна и на то, что есть. Тесс ушла к себе, но дверью не хлопнула. Когда Бубу двинулся к своей машине, маленькому ржавому «пежо», из гаража вышел Йонни. В этих краях Бубу был одним из немногих, кто превосходил Йонни физически, и все же он остановился, как будто решил, что его сейчас побьют.

– Твоя машина? – спросил Йонни после вдоха длиной в детство.

Стать взрослым человеком не так-то просто, но это сущий пустяк по сравнению с тем, как трудно дать повзрослеть другому.

– Да… да, мне ее папа отдал! Вернее, сперва он отдал мне автодом, но его я подарил другу. Один наш клиент хотел сдать ее в металлолом, но я починил. Выглядит паршиво, но внутри порядок! – ответил Бубу, стараясь говорить так, чтобы ответ не прозвучал слишком вызывающе, слишком хвастливо или слишком заискивающе.

Йонни почесал бороду и кивнул на свой микроавтобус.

– У меня с движком проблемы, – сообщил он, и для него это было все равно что выбросить белый флаг.

Бубу воодушевленно закивал:

– Нам однажды привозили такой! Думаю, я мог бы его починить!

– Думаешь, если починишь мою машину, я разрешу тебе встречаться с дочерью? – подозрительно спросил Йонни.

Бубу поразил его своей откровенностью:

– Вряд ли это вам решать – встречаться ей со мной или нет. Думаю, она сама это решит.

– Хороший ответ, – нехотя согласился пожарный.

– Простите, – сказал Бубу. Он так часто повторял это слово, что оно выскакивало у него само, по привычке.

Йонни долго чесал в бороде.

– Ты серьезно думаешь, что мог бы починить микроавтобус?

Бубу кивнул:

– Да. Это единственное, что я хорошо умею.

– Отец научил? Ты ведь сын Хряка?

– Да! А вы его знаете?

– Мы с ним в хоккей играли. Он мне нос сломал, когда мы были юниорами.

Йонни улыбнулся, и только тогда Бубу осмелел, тоже улыбнулся и сказал:

– Он, должно быть, по ошибке в вас врезался. Папа на коньках не умеет поворачивать.

Тут Йонни в первый раз засмеялся. Он слышал свой шершавый, стариковский смех. А потом произнес из-под бремени лет, пролетевших чересчур быстро:

– Тесс умная девочка, Бубу. По-настоящему умная. У нее по всем предметам самые высокие оценки…

– Я знаю, – пробормотал Бубу, догадываясь, куда он клонит.

– Чтобы продолжить учебу, ей придется уехать, здесь ей нечего делать.

– Я понимаю.

– Ничего личного, Бубу. Уверен, ты парень хороший. Но мне бы не хотелось, чтобы ты ее удерживал. Если честно, я думаю, ее мама в глубине души надеется, что она останется и просто заживет обычной жизнью, Ханна жить без Тесс не может, но… черт возьми, Бубу. Тесс может стать кем захочет. Наша дочь может стать великим человеком. Понимаешь? Она не как…

Бубу кивнул. Он стоял сгорбившись и часто-часто моргал, чтобы не видно было, как внутри у него все рушится.

– Думаете, я не знаю, что Тесс мне не пара? Что она особенная, а я ничего собой не представляю? Я, конечно, не такой умный, но все-таки не такой уж и глупый! Я ничего не знаю, кроме как о машинах и еще немного про хоккей, я знаю, что ничего не смогу ей ДАТЬ, но я никогда… никогда… не буду удерживать ее, я… я никогда ее не обижу. И, может быть, я не смогу, как она, учиться в университете, но я неплохо умею чинить разные штуки, я довольно сильный, и меня любят друзья, и Тесс меня любит. Я постараюсь стать хорошим мужем и думаю, когда-нибудь стану неплохим отцом. Я не собираюсь ее удерживать! Если захочет уехать отсюда, я поеду с ней. С ней я смогу жить где угодно. Хороший автомеханик везде пригодится. Если вы хотите заставить ее разлюбить меня, пожалуйста, но я не сдамся… я не могу…

Йонни стоял, глядя на снег, так долго, что Бубу умолк, недоумевая, слушает он его или нет.

– Ты прав. Не мне за нее решать, – сказал Йонни после паузы, продлившейся вечность.

На что же он все-таки злится, спрашивал он себя, и ответ звучал не слишком лестно. Он ведь даже не злился, просто чувствовал опустошение. Его дочь ушла из дому, ничего ему не сказав. Тайком встречается с парнем. У нее теперь целая жизнь, о которой она ему ничего не рассказывает, и какой он после этого отец?

Бубу едва слышно проговорил:

– Она плачет, когда мы говорим о вас, а я не хочу, чтобы она плакала. Поэтому либо пусть она меня разлюбит, либо вам придется полюбить меня.

Йонни устало поднял глаза:

– Знаешь что? А ты не только в машинах шаришь.

– Да? – прошептал Бубу.

Йонни покачал головой. Слабо улыбнулся:

– Нет. Готовишь ты тоже нормально.

67

Любовные истории

Всю ночь шел снег, а во вторник утром так похолодало, что, когда Столичный, приняв душ, вышел к машине за несессером, а потом вернулся в дом, его волосы можно было бы сковырнуть с головы, как прическу лего-человечка. Петеру пришлось одолжить ему зимнюю куртку, ибо куртка, которую Столичный считал зимней, на самом деле была просто курткой.

– Сейчас типа осень, что же будет в декабре? – с тревогой спросил он.

– Будет достаточно холодно, чтобы ты пожалел, что осень кончилась, – с улыбкой ответил Петер.

Они все вместе отправились в ледовый дворец. Петера, конечно, ждали на работе, но он сделал вид, что должен показать мальчику дорогу, – только ради того, чтобы посмотреть его первую тренировку. Ане и Лео надо было в школу, а Мая увязалась с отцом – главным образом чтобы его позлить, что ей отлично удавалось. Петер всю дорогу демонстративно шел между ней и Столичным, и Мая неустанно осыпала Александра комплиментами: как клево у него лежат волосы и как ему идет новая куртка, пока Петер не начал неловко кряхтеть, как умеют кряхтеть только отцы. Когда они добрались до места, вахтер увел Столичного проверить экипировку, а Петер по старой привычке прошел по дворцу, ни на секунду не выпуская рукав Маиной куртки, как будто ей четыре года и он опасается, как бы она не свалилась в плавательный бассейн. Мая и не вырывалась. А когда они сели на трибуне, сказала:

– Я рада, что ты снова напрягаешься из-за нормальных вещей, папа.

Петер не понял, о чем она говорит, – для отца в общем обычное дело. А потом они пошли в кафетерий и купили шоколадных шариков.

Мира поехала к себе в офис, заперлась с коллегой и весь день разбирала старые кейсы, новые финансовые отчетности и готовилась к худшему. «Хочешь мира – готовься к войне», – еще в университете советовал ей один преподаватель. Сейчас эти слова были не просто словами. От них ломило тело.

– Спасибо тебе, – устало сказала она коллеге.

– Я бы обиделась, если бы ты почувствовала, что не можешь рассчитывать на мою помощь, – ответила коллега.

Мира через силу улыбнулась:

– Я знаю, что ты готова ради меня на все, но это мы делаем ради Петера…

– Я делаю это ради тебя.

– Ты знаешь, о чем я.

Коллега глянула на нее из-под челки и вздохнула:

– Черт. Сказать тебе правду? Я делаю это ради вас обоих. Я никогда не считала, что Петер тебя заслуживает, но знаешь что? Ты тоже не всегда его достойна. Сколько раз я думала: ну вот теперь-то они разведутся, но куда вам. Вы ни за что не сможете жить порознь. Так что на этот раз я не дам вам расстаться. Я просто не могу вам этого позволить. Вы столько всего преодолели вместе, и если ваша история любви рассыплется, значит, нам, остальным, уж тем более надеяться не на что.

Мира вытерла щеки рукавом.

– Ты говоришь так, будто все это была бесконечно долгая борьба.

– А что, разве любовь не есть бесконечно долгая борьба? Одно дело любить, но двадцать лет терпеть, чтобы тебя любили, – да кто это вынесет вообще?

Мирин рукав потемнел от слез.

– Я правда люблю его…

Коллега улыбнулась:

– Я знаю. Все знают. Господи, правда, ВСЕ знают, Мира. Вы оба сражаетесь. Вы вечно себе что-нибудь где-нибудь придумаете, а потом бьетесь за это насмерть. Наверное, поэтому я и работаю на тебя до сих пор. С тобой я чувствую, что я на правильной стороне.

Мира всхлипнула:

– Ты не на меня работаешь, ты со мной работаешь…

Коллега погладила ее по голове:

– Нет. Я боготворю тебя, правда, но все работают на тебя. Даже твой муж.

Мира зажмурилась так крепко, что свело виски.

– Я… я знаю, что Петер наивный и доверчивый, но он… он бы никогда не совершил ничего противозаконного. Он бы никогда не подверг нас с детьми такому риску. Господи, да он даже машину боится у перекрестка парковать! И все же…

Коллега прижала ее голову к себе и погладила по волосам.

– Но если серьезно, Мира, – прошептала она. – Какой интерес защищать того, кто невиновен? Это любой дурак сможет!

В спорте все держится на минимальных зазорах. Тысячные доли, миллиметры, граммы. За всеми самыми знаменитыми достижениями в истории спорта стоят бесконечные никому не заметные «если бы только», «если бы не» и «почти».

Беньи проехал на автодоме через Бьорнстад, покурил в опущенное окошко и затормозил у ледового дворца. Он долго сидел там, с дымом от травки в легких и детскими воспоминаниями в сердце, прислушиваясь к себе: хочется ли ему назад, скучает ли он, – но так ничего и не почувствовал. Мог бы он любить хоккей и дальше, если бы два года назад не уехал, а остался? Он все чаще спрашивал себя, кем бы стал, если бы чужие решения так сильно не влияли на его жизнь, если бы его отец, Кевин и все остальные не сделали того, что сделали, и никто никогда не узнал бы о нем правды… чем бы тогда была его жизнь? Будь в его распоряжении машина времени, стал бы он ее использовать?

Он сделал несколько глубоких затяжек, достал телефон, три раза подряд набрал один и тот же номер, но ответа не дождался. В спорте все держится на минимальных зазорах: иногда им может оказаться друг, который не махнул на тебя рукой.

Беньи поехал дальше, в Низину, обогнул парковку у многоквартирных домов и посмотрел на часы. Детей на улице не было, такие дни, как этот, каждый год – как чрезвычайное положение: снега вдруг становится слишком много, чтобы достать клюшки и играть во дворе, но лед еще недостаточно крепкий, чтобы достать коньки и играть на озере. Автодом медленно ехал вдоль одного из домов, пока не остановился у двери в подвальное помещение. Беньи снова набрал тот же номер и услышал где-то в полумраке эхо телефонного звонка.

Спорт и минимальный зазор: пятисантиметровая линия ворот может повлиять на воспоминания целой жизни. В последнюю секунду решается исход игры, и целый город, затерянный в чаще леса, спустя больше двадцати лет так и будет определять себя через слово «почти». Мальчик, рожденный за много тысяч километров оттуда, в один прекрасный день заставит их почувствовать себя чем-то большим.

Амат стоял в тени, прижавшись к фасаду дома, со спортивной сумкой на спине. Беньи притормозил рядом на машине времени.

– Скоро тренировка, тебя подвезти?

Амат через силу улыбнулся, но челюсти слишком дрожали от холода и страха.

– Не знаю, – честно ответил он.

Беньи навалился на руль и выпустил дым через нос.

– Давно ты тут стоишь?

– Я… не знаю.

Губы Амата посинели, в измученных глазах был страх, что он снова всех разочарует.

– Почему бы тебе просто не пойти на тренировку и не поговорить с Цаккель? – спросил Беньи.

– Потому что я не знаю, ждут ли меня обратно, – фыркнул Амат.

Беньи опрометчиво провел рукой, в которой держал сигарету, по волосам и чуть не спалил бровь. Грудная клетка Амата дернулась от приступа смеха, и обоим как-то сразу полегчало. Беньи скинул горящий пепел со штанины и пробормотал:

– Я не собираюсь проводить с тобой никаких мотивационных бесед, если что…

– Да? – сквозь дрожь саркастически вздохнул Амат. – А я думал, ты будешь кричать «боль – это слабость, покидающая тело» или «победители не мечтают об успехе, они его отвоевывают!».

Беньи сдержанно улыбнулся. Расправил кончиками пальцев новую бумажку, наполнил ее травой, аккуратно скрутил и стал искать зажигалку.

– Нет. Я здесь не ради тебя. А ради себя.

Амат потоптался на месте, чтобы разогнать кровь.

– И?

Беньи серьезно кивнул:

– Я не знаю никого, кто бы играл в хоккей так, как ты, чувак. Я не смогу жить дальше, зная, чего ты мог добиться, если бы не бросил.

Для человека, который не собирался произносить мотивационных речей, это довольно-таки крутая мотивационная речь. Дыхание Амата сбилось. Ему никогда не забыть, как выглядел в тот миг Беньи: любопытные глаза, взъерошенные волосы, развалюха-автодом. Нежное сердце. Протянутая рука. Щелчок – он перегнулся через сиденье и открыл пассажирскую дверь. Амат неуверенно поставил сумку на пол, но сам в салон не запрыгнул.

– Ладно. Отвези мою сумку, а я добегу. Цаккель по-любому придется уговаривать, чтобы взяла меня обратно, – не хватало еще, чтоб от меня пахло травкой…

Беньи заржал, поперхнулся дымом и так зашелся кашлем, что кто-то крикнул ему с балкона: «Заткнись!» Этим и прекрасна Низина – здесь никогда не нужно подолгу ждать чьего-либо мнения. Беньи втащил сумку на сиденье и развернулся, описав широкий полукруг.

Амат уже бежал по большой дороге, когда автодом догнал и объехал его. Беньи радостно засигналил, и Амат долго смотрел на удаляющиеся задние огни. Это был один из первых по-настоящему холодных дней и один из последних по-настоящему счастливых. В тот вечер Амат вернется в хоккей и теперь уже никогда не бросит, но каких вершин он достигнет, Беньи так и не узнает.

68

Враги

Как оценить благополучие общества? Как определить степень коррумпированности города? Все зависит от того, какие скандалы учитывать: те, что удалось раскрыть, или те, что так и не всплыли на поверхность. Справедливость измеряется не по самому могущественному жителю, а, наоборот, по самому слабому. Истинная мера коррупции – не в том, на чем мы попадаемся, а в том, что мы можем скрыть.

Фрак привык вести запутанный бизнес – многое из того, чем он владел, было добыто путем странных переговоров с сомнительными партнерами и отягощено мутными обязательствами, но в этот вторник даже ему было не по себе. Много месяцев подряд он искал единства между могущественными людьми, чтобы закрыть хоккейный клуб в Хеде, сейчас же он добивался обратного, чтобы его спасти. Он искал мира и поэтому развязывал войну. Искал друзей и поэтому стал звонить врагам.

Сперва он позвонил политику, потом – хоккейному фанату. Между ними было мало общего – разве что ни того ни другого так никто не называл. Обычно в адрес Ричарда Тео и Теему Ринниуса звучали куда более хлесткие определения.

– Почему ты звонишь именно мне? – подозрительно спросили оба, узнав, что ему нужно.

– Потому что мы хотим одного, – ответил Фрак обоим.

– Это чего же? – спросили и тот и другой, и Фрак ответил:

– Победы.

Ричард Тео сидел у себя в кабинете в здании муниципалитета. Он громко рассмеялся:

– Я слыхал, тебе не нравится моя политика, Фрак, с какой стати ты вдруг решил мне помогать?

– Вряд ли и ты в восторге от моей, Ричард, я просто думаю, что ты делаешь все, чтобы сломить противников, – спокойно ответил Фрак из своего кабинета в продовольственном магазинчике.

Ричард Тео выпятил губы.

– Если тебе что-то нужно, лучше обратись к своим друзьям из той партии, которая действительно управляет коммуной. Ведь моя партия, как говорят, – просто маргинальная кучка недовольных. Не лучше ли поговорить с кем-то, кто наделен настоящей властью?

Фрак вздохнул:

– Нам с тобой обоим известно, что после следующих выборов управлять коммуной будешь ты.

Политик довольно улыбнулся:

– Не знаю, не знаю. Меня вполне устраивает оппозиция – здешний народ обожает перечить власти.

– Другие политики не сделают того, что мне нужно, – признался Фрак.

Тео оперся на стол.

– Ладно, – ответил он, пряча любопытство за легким презрением. – Слушаю тебя. Чего ты хочешь?

И Фрак рассказал. Он объяснил, что изменил свое мнение относительно слияния хоккейных клубов. Потому что внезапно понял: каждому городу нужна своя команда, – не только ради здоровья населения, но, главное, ради детей.

– Ну да, ну да, дети, как же, – засмеялся политик, но Фрак сделал вид, что не заметил иронии.

– Я соберу местных предпринимателей, которые выступят в муниципалитете за то, чтобы ремонт ледового дворца в Хеде финансировался из того же бюджета, что и постройка бизнес-парка «Бьорнстад»! Чтобы показать, что вложения коммуны должны быть выгодны всей коммуне!

Ричард Тео ненадолго задумался.

– Полагаю, ты скоро расскажешь, чем это выгодно… мне?

Фрак сделал глубокий вдох:

– Почти все муниципальные политики заявили, что хотят иметь один хоккейный клуб, а не два…

– Ага, потому что ты и твои предприниматели их в этом убедили. Ведь это вы хотели закрыть «Хед-Хоккей», чтобы сэкономить деньги налогоплательщиков! – посмеиваясь, ответил Тео, но, судя по голосу, ему действительно было любопытно, куда клонит Фрак.

– Если все политики будут на одной стороне, – можно заполучить довольно много голосов, стоя на другой стороне – ответил Фрак.

Тео вздохнул, изобразив притворное разочарование:

– Вся моя программа построена на борьбе с муниципальным расточительством, а ты хочешь, чтобы я поддержал идею вложить еще несколько миллионов в ремонт ледового дворца и спасение «Хед-Хоккея»? Зачем мне это делать?

Грудная клетка Фрака тяжело поднималась и опускалась, но в конце концов он понял, что нет смысла врать – слишком уж хитер этот лис, и признался:

– Я знаю, что, когда несколько лет назад иностранные владельцы купили фабрику, за всем этим стоял ты. Ты сделал так, чтобы они спонсировали «Бьорнстад-Хоккей» и спасли клуб от банкротства. Ты отлично знаешь, чего стоят связи и капитал. Но ты знаешь также и то, что, если клубы объединятся, всю финансовую отчетность будут проверять внешние аудиторы, а там есть вещи, не предназначенные для… для «глаз общественности», так сказать.

Политик качнулся на стуле, зажал телефон плечом и что-то набрал на компьютере. Последние дни он читал местную газету по диагонали, однако сразу нашел статью о разбитой машине Фрака. Он улыбнулся. Фрак боится не аудита, а журналистов.

– Можно вопрос, Фрак? Еще недавно ты, кажется, из кожи вон лез, чтобы выставить «Хед-Хоккей» как клуб на грани банкротства, где заправляют хулиганы, которые разбивают чужие машины? А теперь вдруг хочешь его спасти?

Фрак попытался унять сердцебиение.

– Скажем так, обстоятельства изменились. Мне бы очень хотелось верить, что готовность изменить точку зрения еще не делает меня плохим человеком.

Ричард Тео снова что-то вбил на компьютере.

– Мм… Позволь угадаю: а не связаны ли твои новые взгляды с необходимостью замести следы вокруг этого «тренировочного комплекса», купленного муниципалитетом, о чем я, как вы все считаете, ничего не знаю?

Фрак тяжело задышал:

– Надеюсь, есть много чего такого, что ты не знаешь, Ричард, но, я уверен, мало что может от тебя укрыться.

– То есть сейчас ты придумываешь новую легенду? – стараясь не поддаться на лесть, ответил политик. – Хочешь похоронить бьорнстадский скандал, заявив, что коммуна вкладывает деньги в Хед? Надеешься, что если общественное мнение поддержит хоккейные клубы, то журналисты перестанут копать? Но это не будет продолжаться вечно, Фрак. Рано или поздно кто-нибудь начнет копать снова.

Фрак ослабил галстук. Он так вспотел, что то и дело перекладывал телефон от одного уха к другому.

– А мне и не нужно вечно, мне только ненадолго, чтобы успеть привести в порядок бумаги. Ты же знаешь, кому интересны старые скандалы? Когда тренировочный комплекс отстроят, всем будет плевать на то, как это вышло. А журналисты уже разбегутся в поисках новых сенсаций. Это как в хоккее: не пойман – не вор, игра нечестная, только если тебя поймали.

Шутке Ричард Тео не засмеялся – он никогда особенно не любил спорт, но все остальное, что сказал Фрак, показалось ему логичным. Тео знал, что в этом лесу все друг с другом повязаны и мало кому удавалось использовать это в своих целях так, как ему, потому что в маленьком городке беспристрастных нет. Даже среди журналистов.

– Так чего ты хочешь от меня? – спросил он.

К такому вопросу Фрак был явно готов:

– Буду с тобой честен: я ищу твоей политической поддержки, но «Хеду» нужны не только деньги коммуны, ему нужны спонсоры. Вроде бьорнстадской фабрики. Будет подозрительно, если я стану искать спонсоров для клуба, который ненавижу, но ты, как мне кажется, мог бы. Так что… если ты поможешь мне спасти «Хед», я спасу «Бьорнстад».

– И что мне за это будет?

Фрак закрыл глаза, стыдясь своих слов:

– Я сделаю так, что все подумают, будто это ты спас оба клуба.

Тео фыркнул:

– Этого мало, сам знаешь.

Фрак сделал короткий вдох, потом длинный выдох:

– Что ты хочешь еще?

– Я хочу участвовать в этом бизнес-парке «Бьорнстад», который вы строите.

– Не думал, что тебе интересно зарабатывать деньги… – радостно воскликнул Фрак, решив, что Тео можно подкупить, но он ошибался.

Политика его слова даже позабавили.

– Нет, денег мне хватает, Фрак. Меня интересует только политический капитал. Но чтобы выжить, эта коммуна должна расти, а чтобы расти, нужно строить. Люди как ты будут строить, а люди как я решать, где и как это делать.

– То есть ты хочешь, чтобы все лавры создателя бизнес-парка «Бьорнстад» официально достались тебе? – предположил Фрак.

– Нет-нет, ни в коем случае, вся слава мне не нужна. Так, махну лопатой разок-другой. Сфоткаюсь для местной газеты. И со временем выдвину еще одно условие.

– Какое?

Тео снова что-то набрал в компьютере.

– Этого я пока не знаю, – сказал он. – Но я тебе сообщу. А сейчас позволь, я начну работать.

Теему съехал на небольшую дорогу в лесу и теперь стоял в снегу, курил, опершись на капот, и слушал болтовню Фрака. Его терпение явно подходило к концу.

– …Так что сам понимаешь, Теему, мы с тобой хотим одного! Процветания для нашего клуба! Мне ну…

– Это не твой клуб. И никогда твоим не будет, – поправил его Теему, и от суровости, прозвучавшей в его голосе, у Фрака перехватило дыхание, хотя он сидел в своем кабинете и собеседников разделял не один километр.

– Окей. Окей. Прости. Я… можно я буду говорить начистоту, Теему?

– Будь так добр.

– Я знаю, что клуб не выжил бы без фанатов на стоячих местах. Но и без того, что сделали некоторые из нас на сидячих местах, он бы не…

– Ты имеешь в виду эти шашни с муниципалитетом? Я слышал, изначально это была ТВОЯ охрененная идея объединить «Хед» и «Бьорнстад». Что же ты вдруг передумал?

Фрак сглотнул и продолжил, с особой тщательностью подбирая слова.

– Ведущие политики коммуны не хотят объединять клубы. Они хотят закрыть оба клуба и вместо этого открыть новый. Они считают, что хоккей – это продукт, Теему. Им не нужны на трибунах такие, как ты, и скоро такие, как я, тоже будут не нужны, никаких настоящих болельщиков не останется. Только потребители. Они думают, что могут согнать нас с трибун, если сотрут нашу историю. Не будет ни «Хеда», ни «Бьорнстада», только какая-то новая говенная команда, выдуманная говенным пиар-агентством…

– Ты меня с собой не сравнивай, – посоветовал ему Теему, но уже не так угрожающе, и Фрак продолжил:

– Кое-кто уже копается в бумагах «Бьорнстада». Ты знаешь, чего всегда хотят журналисты: им подавай скандалы, и в каждом скандале должен быть козел отпущения. На этот раз они выбрали Петера.

С минуту слышно было только, как потрескивает сигарета Теему. Потом он тихо сказал:

– Окей. Чего ты хочешь?

Фрак выдохнул и стер со лба испарину:

– Ничего делать не надо, наоборот, я прошу тебя кое-чего не делать: я хочу, чтобы ты и твои парни пока не затевали драк. Если сейчас вспыхнут новые беспорядки, для муниципальных политиков это будет отличный предлог закрыть оба клуба. И тогда нам всем крышка. А я не хочу, чтобы у журналистов был лишний повод копаться в «Бьорнстад-Хоккее»…

– А что именно они могут найти?

– Об этом не волнуйся.

– Я не волнуюсь. – Угрозы в голосе Теему не прозвучало, разве что легкий намек на нее. – Мне интересно.

Поэтому Фрак тоже не стал говорить напрямую, чего на самом деле хочет, разве что слегка намекнул:

– Главный редактор пытается сунуть свой нос в бумаги клуба.

– Хочешь, чтобы я за ней присмотрел?

– Что? Нет, нет, прошу тебя, никаких глупостей!

Теему прекрасно понял, о чем речь. За долгие годы он научился мастерски улавливать, когда его не могут попросить напрямую о том, о чем на самом деле просят.

– Я никогда не делаю глупостей. Но услуга за услугу, Фрак. Ты должен помочь нам спасти «Шкуру».

– Спасти «Шкуру»? От чего?

– Ты знаешь, кто такой Лев?

Льва Фрак, конечно, знал. До чего же все в конце концов сплелось, не распутаешь! Теему рассказал ему про долги Рамоны и про угрозы Льва. Фрак пообещал поговорить со знакомыми политиками и подумать, что можно сделать. Перед тем как повесить трубку, он осторожно произнес:

– Спасибо, Теему. Я знаю, ты был бы счастлив, если бы «Хед» обанкротился. Подозреваю, ты мечтаешь раздавить этот клуб так же давно, как и я…

Теему рассмеялся. Иногда он забывал о том, что Фрак тоже способен ненавидеть. Это даже внушало симпатию.

– А что мне остается, Фрак? – сказал он. – Если мы не сможем играть против «Хеда», мы не сможем надрать им задницы. Если у них не будет своей команды, эти гады переметнутся к нам и мне придется делить с ними МОЮ трибуну! Да не бывать такому в жизни, твою мать!

Оба повесили трубку. Вот так и измеряется коррупция в обществе. Не пойман – не вор, замятый скандал – не скандал. Пока тебя не разоблачили, есть только тайны. Их полно в каждом лесу.

* * *

Вечером главный редактор местной газеты заехала в магазин – решила удивить отца и приготовить его любимое блюдо. Бродя по рядам в поисках нужных продуктов, она обратила внимание на двух молодых людей. Они ни разу не подошли к ней вплотную, но все время были рядом. Когда она расплачивалась, молодые люди стояли в конце той же очереди в кассу, когда шла по парковке, видела их краем глаза, но когда обернулась, их уже не было. Когда она села в машину, рядом проехала другая машина, так близко и так быстро, что главный редактор подскочила на месте. Номера она разглядеть не успела, но могла поклясться, что водитель был одет в черную куртку.

Домой она приехала уже в сумерках, и повсюду ей мерещились тени. Ночью она проснулась от того, что кто-то, как ей показалось, нажал на ручку двери – проверить, заперто ли. На следующее утро всю дорогу на работу ее преследовал парень на скутере. Поначалу она решила, что ей чудится. Потом стала на это надеяться.

69

Лидеры

Цаккель сидела на трибуне рядом с вахтером. Бросив взгляд на часы, он ухмыльнулся:

– Ты, видно, их вконец разозлить хочешь – так поздно тренировки поставила.

Цаккель не ответила. Вахтер утробно громыхнул – то ли фыркнул, то ли кашлянул. После того как «Хед» начал пользоваться ледовым дворцом, Цаккель перестроила расписание, и основная команда «Бьорнстада» теперь тренировалась последней. Все, конечно, восприняли это позитивно, будто она на собственном примере хочет показать, что все команды равны, но вахтер понимал, что она затеяла на самом деле. То же, что и всегда. Решила испытать своих игроков.

– Определилась уже, кто в этом сезоне будет капитаном? – спросил он, и хотя Цаккель снова промолчала, тот разглядел улыбку в уголках ее рта, поскольку этот вопрос он задавал каждый день в течение всего предсезонного периода.

Есть много громких слов, которые повторяют в хоккейных командах, но ни одно не обсуждается так рьяно, как слово «лидерство». Проблема в том, что в разных местах оно означает разные вещи, так как не всякому лидеру дано возглавить любую команду; существует множество способов увлечь за собой группу, но большинство лидеров владеет только одним. Вахтер любил повторять старую присказку: «Как называется, когда человек идет в лес, а другие за ним? Лидерство. А как называется, когда человек идет в лес один? Прогулка». Однажды он рассказал это Цаккель, и та улыбнулась, но не так, как если бы шутка показалась ей смешной. Вахтер потом все гадал: то ли Цаккель не понимает юмора, то ли решила, что он не понимает.

– Запереть? – спросил он. Последнее время Цаккель просила запирать двери в ледовый дворец, чтобы научить игроков приходить вовремя.

Но тренер покачала головой:

– Нет, подождем еще одного.

Она встала и пошла в раздевалку. Игроки основной команды еще не оделись, все зевали и возмущались, что тренировка назначена на столь поздний час. Как до смешного просто вывести из равновесия группу взрослых мужчин: достаточно нарушить их привычный распорядок. Цаккель никогда не удивлял тот факт, что все войны развязывали мужчины; чудо – что кто-то из них побеждал.

Когда она вошла, Бубу цыкнул на игроков, и в раздевалке стало тихо ровно настолько, чтобы Цаккель, не повышая голоса, могла сказать:

– Сегодня мы делим лед с юниорами.

– Да какого… – послышалось тут и там, и возмущенные возгласы взрослых мужчин, испытывающих жалость к себе, слились в общую какофонию.

Команда начала понемногу привыкать к странным тренировочным раскладам Цаккель, по крайней мере, приняла их – все привыкают, если расклад работает. Победы всё лечат. Но тренировки на половине поля до сих пор выводили их из себя. Недавно Цаккель прочла в газете о маленьком хоккейном клубе где-то на юге, в одном из больших городов, где, несмотря на скудные ресурсы и ограниченное время на льду, год за годом выращивали игроков, которые потом уходили в НХЛ. Когда председателя клуба спросили, в чем, по его мнению, причина такого успеха, он ответил, что, возможно, это не из-за недостатка времени на льду, а, наоборот, благодаря ему. Две или три молодежные команды всегда вынуждены были тренироваться одновременно, и все привыкли играть на маленьком пятачке, что, как оказалось, пошло им на пользу. «На самом деле хоккей – это не пятеро против пяти», – сказал председатель. До того как Цаккель показала ему эту статью, Бубу никогда так не думал про хоккей. Во время игры на площадке одновременно находятся десять полевых игроков, но в каждый отдельно взятый миг игра происходит на том квадратном метре, где находится шайба. Тренировки на ограниченном пространстве обеспечили команде превосходство, а в этом, собственно, и есть суть хоккея: маленькая фора, зазор в каких-то несколько сантиметров.

А потому Цаккель не стала слушать их нытье и просто вышла из раздевалки, а Бубу, постояв с минуту под всеобщие вздохи, стоны и ругань, загадочно улыбнулся и сказал:

– Я знаю, как вас выбешивает, когда приходится делить лед с другими. Но ровно сегодня мы делаем это не ради тренировки, сегодня мы играем… ТРЕНИРОВОЧНЫЙ МАТЧ!

Настроение мгновенно переменилось, поднялся оглушительный гул ликования, потому что есть вещи, которые не меняются никогда: каждый в этой раздевалке когда-то был тощим юниором, каждый когда-то участвовал в тренировочном матче против основной команды и терпел поражение. В награду за это, если играть достаточно долго, в один прекрасный день ты сам войдешь в основную команду и обставишь следующее молодое поколение.

– А можно надеть старые свитера? – возбужденно спросил один из игроков.

Бубу с сожалением покачал головой:

– Нет. Сорри. Надо надеть новые, белые, с именами, – сказал он, и игроки, как всегда, недовольно заворчали.

Прошлой зимой спонсоры подарили команде новые свитера – белые и зеленые. Раньше клуб никогда не пришивал на тренировочные свитера имена и номера игроков, но сейчас это вдруг почему-то стало важно. Никто не понимал почему, пока как-то раз Фрак не привел фотографа, который встал в центре поля и начал снимать прямо во время тренировки. Фотографии понадобились Фраку для рекламного буклета, и сделать их надо было прямо на площадке, но во время игры это невозможно, вот он придумал такой вариант. Ребята, однако, оказались не настолько глупы – они видели, что фотограф снимает только одного игрока, и кто-то буркнул в адрес Фрака: «А не проще было написать имя Амата на всех свитерах, чтобы фотограф мог снимать всех подряд?»

Фрак, похоже, даже не уловил сарказма. Но после того случая все возненавидели эти свитера, а сегодня Цаккель нарочно заставила команду играть в них. Чтобы всех хорошенько разозлить. Бубу посмотрел на часы на стене, вышел в коридор, вернулся и еще раз посмотрел на часы, он готов был уже сдаться, когда наружная дверь скрипнула и ввалился Амат, запыхавшийся, с красными пятнами на лице. Бубино сердце сбилось с ритма, ноги готовы были сорваться с места, он едва удержался, чтобы не броситься к другу и не обнять его. Но это тоже была проверка.

Как бы Амату хотелось, чтобы можно было просто обняться и обо всем забыть. Он двинулся к Цаккель, стоявшей у бортика, та сделала вид, что его не заметила, он остановился, толстый, бледный, и не смог даже посмотреть ей в глаза. Она молчала, вынуждая его заговорить первым.

– Можно… можно мне снова тренироваться? – с усилием выговорил он.

– Команда набрана, – холодно ответила она и кивнула на площадку, куда только что выкатился Александр.

Амат посмотрел на него. Большой и сильный, на голову выше Амата, Александр двигался с той природной уверенностью в себе и заносчивостью баловня судьбы, которых у него самого никогда не было. «Полный комплект», – говорили о таких дарованиях старики в городе. Так они когда-то говорили о Кевине.

– Окей… а можно… а можно я тогда просто в зал схожу? Если не помешаю никому, – спросил Амат, в отчаянии заметив, что еле сдерживает слезы.

Цаккель даже не смотрела на него.

– Мы играем внутренний матч с юниорами. У них есть одно место, если хочешь поучаствовать.

Амат кивнул, глядя в пол и так тяжело повесив голову, что казалось чудом, что он вообще удерживается на ногах.

– Спасибо, – прошептал он.

– Можешь забрать свой зеленый свитер у нас в раздевалке и переодеться у юниоров, – сухо проинструктировала его Цаккель.

Поэтому Амату пришлось сперва пойти в раздевалку основной команды, где с его появлением воцарилась полная тишина, так как никто не видел его с самой весны, и забрать там свой зеленый свитер. А после – в раздевалку напротив, к юниорам, где воцарилась точно такая же тишина, только по совершенно другим причинам. Юниоры были всего на год младше его, но это не имело значения, сейчас они просто малышня, а он – их кумир. Один из них вскочил и предложил свое место на лучшей скамейке, где попросторнее, но Амат только грустно кивнул и сел в углу у самого туалета. Сюда всегда сажают «червяка», самого младшего и слабого игрока в команде. На этом месте он сидел, когда играл с юниорами в последний раз.

– Ты, что ли, будешь играть с нами? – спросил наконец кто-то.

Амат кивнул, и по раздевалке прокатился приглушенный счастливый ропот. Потом ропот затих, и Амат, сообразив, что все на него смотрят, почувствовал, как страх раздирает его изнутри. Ему и переодеваться-то не хотелось, не то что разговаривать, но эти ребята очевидно ждали, что он что-то скажет. Был бы тут Беньи – он бы просто встал и сказал: «Пошли, надерем им задницы!» – или что-нибудь в этом духе, и тогда все бы сорвались с места и с радостными криками последовали за ним. Но Беньи это Беньи, а Амат, к сожалению, это Амат.

– Извини! – ровно в ту секунду, как он об этом подумал, воскликнул игрок рядом с ним: он завязывал коньки, рука сорвалась, и он случайно заехал Амату по голени.

Пальцы у парня дрожали.

– Волнуешься? – тихо спросил его Амат.

Тот кивнул:

– Блин, это же основная команда! Они нас по стенке размажут!

Амат не знал, что на это ответить, и поэтому промолчал. Он разделся, тишина расползалась вокруг, как зудящие под кожей насекомые. Взяв в руки свитер, он заметил, что парень с завистью смотрит на него. У юниоров свитера были точно такие же, только без имен, и то, что в основной команде было сделано, вероятно, ради разового пиара, здесь считалось статусной фишкой. Если на твоем тренировочном свитере пришито имя, значит, ты нужен клубу и он не собирается менять тебя на другого игрока.

– У кого-нибудь есть нож? – тихо спросил Амат.

Ребята растерялись.

– Нож? – повторил кто-то.

Амат кивнул.

– У меня есть… – ответил маленький парнишка в противоположном углу, так как в хоккейной раздевалке в Бьорнстаде всегда найдется как минимум один охотник, а охотники всегда носят при себе нож.

Нож пошел по рукам, и, когда оказался у Амата, тот сразу же принялся спарывать свое имя. Буква за буквой, пока его свитер не стал таким же, как у всех. Потом встал, протянул нож владельцу и сказал:

– Я не очень-то силен по части всяких там речей и прочей хрени. Вы правы: сегодня основная команда размажет нас по стенке. Они больше и сильнее нас.

Он кашлянул и умолк. Повисла пауза, наконец кто-то не выдержал:

– Классно ты втопил! Теперь нам, блин, вообще не страшно!

Раздевалка взорвалась от гогота, Амат тоже засмеялся, и внутри его что-то как будто лопнуло, и сразу полегчало. Что-то такое, давно засевшее там и никак не дававшее покоя. И он заговорил, не зная толком, чем закончит:

– Я… в общем, я читал об одной фигуристке. Не помню имя. Короче, она выступала на чемпионате мира, все ее очень любили. В общем, ее тренер сказал убрать из первой программы все сложные трюки, а оставить только самые простые, но выполнить их безупречно. Тогда она якобы сможет победить. Короче, она вышла на лед и… все просрала. Падала там, где никогда не падала раньше. Вообще ничего не смогла выполнить. Когда закончила, ей выставили самый низкий балл. Это было худшее мгновение в ее жизни. Она пошла в раздевалку, села там и сидела, совсем одна, и думала, наверное… «да катись оно все к черту» типа? А потом вышла на лед со следующим номером и показала все самые сложные трюки, такое, что вообще никто не умеет. И поднялась с последнего места до бронзы. Понимаете? Потому что… ну… не знаю, что я вообще хотел этим сказать, я правда не умею толкать речи…

Все молчали, ожидая какого-то вывода. Но вывода у Амата не было. Все равно что прочел доклад в школе и понял, что задавали-то совсем другое. Амат готов был сквозь землю провалиться, но тут парень рядом с ним сказал:

– Я тоже читал про нее. Про фигуристку эту. Кажется, она потом говорила, что не любит простые программы, потому что у нее остается возможность думать во время их исполнения. И это ей мешает. А сложные вещи, когда она чувствует вызов и забывает обо всем, получаются у нее лучше.

А кто-то другой воскликнул:

– Мать всегда говорила, когда я был маленький и ныл, что нам предстоит играть со слишком сильными соперниками: «На льду ДОЛЖНО быть трудно!»

Кто-то громко засмеялся:

– И моя тоже! Типичная поговорка бьорнстадских мамаш!

Амат сел, он тоже засмеялся, потом зашнуровал коньки и встал, не думая, что будет дальше. И тогда все тоже встали. Он пошел по коридору, и они последовали за ним, и миг, когда они вырвались на лед, каждый юниор за его спиной запомнит на всю жизнь и всю свою жизнь будет хвастать: это был День, когда они играли с Аматом.

На лавке в раздевалке осталось лежать его споротое имя, чтобы все знали: сегодня он играет не за себя.

Не сказать чтобы основная команда «Бьорнстад-Хоккея» когда-нибудь состояла из церковных служек, и все же давненько они так не матерились во время тренировки. Они обливались по́том и кровью, пытаясь хотя бы просто поспеть за происходящим. В каждой смене каждый юниор превосходил сам себя, они бились насмерть ради Амата, и сам он, казалось, тоже был повсюду. Может, он и растолстел и двигался медленнее, чем раньше, но все равно ни один игрок основной команды не мог его догнать. Поэтому им оставалось только одно: бить его, сшибать с ног и прижимать к борту. Несколько раз его так грязно поколотили, что он плашмя полетел на лед, но когда Бубу поглядел на Цаккель, мол, не дать ли свисток, та только покачала головой. Она хотела разозлить Амата, узнать, что он будет делать со своей яростью. Раз или два он чуть не сорвался, казалось, вот-вот начнет размахивать руками, однако вовремя с собой совладал, несмотря на смех игроков из основной команды. Кто-то размахнулся, чтобы ударить его клюшкой по спине, но он успел среагировать и увернуться, вывернуться, отобрать шайбу и обойти двух противников с бешенством, которого не видели на этой площадке с тех пор, как он зажигал тут прошлой зимой. На этот раз свитер плотнее обтягивал живот, но чем дольше шла игра, тем больше он походил на того, прежнего Амата. Которого никому не остановить. Забить с десяток голов ему мешало только то, что Цаккель последовательно сталкивала его с Александром, который, может, передвигался и медленнее, зато играл куда умнее. Что бы Амат ни придумал, Александр всякий раз успевал выставить клюшку и в последнюю секунду отбить шайбу. В конце концов они играли практически вдвоем, носились по площадке, как тени друг друга, несколько раз в перерыве Александр стоял, тяжело дыша, упершись руками в колени, а Амат как минимум дважды блевал за бортик. Это был офигенный матч, и Бубу искренне сочувствовал всем, кто его не видел. Юниоры забили четыре гола, и три из них были на счету Амата. Александр забил только два, но всего основная команда забила шесть и выиграла матч. Но это было неважно. Когда Бубу под конец дал свисток, основная команда осталась на льду и зааплодировала юниорам. Это длилось считаные секунды, просто несколько быстрых ударов клюшками по льду, но для подростков ничего важнее быть не могло.

Потом они собрались в своих раздевалках, но Амат не смог даже доползти до своего места и рухнул прямо в коридоре. Александр проходил мимо него последним, остановился ненадолго, коснулся клюшкой его конька и сказал:

– Поиграем, как придешь в форму.

Амат улыбнулся:

– Ага.

Обоим просто немного не хватало мотивации. Цаккель не дура. Александр прошел в раздевалку основной команды, а Амат с трудом поднялся и заковылял к юниорам. За спиной у него кто-то громко заржал, но Амат даже не оборачиваясь узнал этот голос.

– Заткнись, Бубу, я знаю, что хромаю, как старая бабка…

– Я даже ничего не сказал!

– Нет, но я знаю, что собирался, поэтому сразу тебе отвечаю: заткнись! И не прикасайся ко мне, у меня и так все болит…

Бубу снова заржал и безжалостно обхватил его своими ручищами.

– Я же говорил! Люпины!

– Спасибо, приятель, – простонал Амат.

Последнее время эта мысль нечасто приходила ему в голову, однако в ту минуту он подумал о том, что люди в своем большинстве вообще не меняются, но есть те, кто меняется кардинально. Когда они играли в юношеской команде, Бубу был его главным обидчиком и мучителем, но сейчас в это верилось с трудом. Наверное, так же, как и в то, что Амат был элитным игроком.

– Как думаешь, что бы она сказала про тебя сегодня? – хихикнул Бубу и кивнул на фото Рамоны на стене.

– Сказала бы, наверное, что я разжирел, – улыбнувшись, ответил Амат.

Бубу с довольным видом похлопал себя по животу.

– Она бы посмотрела на меня и сказала, что маленький жирдяй просрал большому жирдяю!

Амат засмеялся так, что заболело во всем теле. А потом, шаркая, поплелся к юниорской раздевалке, откуда доносились громкие голоса.

– Не туда! – крикнул Бубу не как приятель, а как помощник тренера.

Амат обернулся с таким видом, будто решил, что над ним жестоко подшутили.

– Ты серьезно? – еле выдавил он.

– Серьезно! Цаккель рассчитывает на тебя в эти выходные, в первом матче против «Хеда»! Так что беги, жиртрест, беги!

Амат еле сдерживал слезы. Бубу уже перетащил его вещи в раздевалку основной команды. В этот раз никто не смолк с его появлением, никто даже головы не повернул и не подвинулся, чтобы дать ему пройти, все продолжали трепаться как ни в чем не бывало. Как будто он вернулся домой. Его старое место было свободно, Александр сидел там, где прошлой весной сидел игрок, отпустивший шутку про Льва, потому что больше тот игрок в этой команде не играл. В шутке ли дело, или в том, что играл он плохо, этого Амат так никогда и не узнает.

Он разделся, чувствуя на себе косые взгляды, и пошел в душевую. Никто за ним не последовал. Он стоял один, подставив под горячую струю свои ноющие мышцы и свое нарывающее эго.

Когда он вернулся в раздевалку, на скамейке лежал нож. Все игроки спороли со свитеров свои имена. Никто не сказал ни слова, они просто выкинули нашивки в мусорное ведро и один за другим пошли в душевую, оставив Амата на лавке в углу наедине с его дыханием. Вот что бывает, когда проигрываешь матч и отвоевываешь раздевалку.

На тренировке основной команды редко собиралось много публики, но сегодня на трибунах было полно знакомых лиц. Мая и Петер так и остались сидеть, поедая шоколадные шарики в компании вахтера, и вскоре к ним присоединился бывший тренер основной команды Суне со своей собакой. Посреди тренировки они услышали крадущиеся шаги на лестнице и шепот:

– Сядь передо мной! Я не хочу, чтобы он меня заметил!

Это была Фатима. Она мечтала увидеть Амата на тренировке, но в то же время до смерти боялась, что он увидит ее и решит, что она хочет на него надавить. Боялась развеять волшебство. Петер и Суне смеялись, что она рискует стать одной из тех суеверных мамаш, у которых причудливых ритуалов в день матча больше, чем у их детей.

– Скоро ты раскуришь тут благовония и, если он не забьет достаточно голов, будешь чертей из него изгонять… – ухмыльнулся Суне.

Да пусть хоть обшутится, Фатима все равно его не слышала. Там, внизу, играл ее мальчик, и для нее больше ничего не существовало. Мая села перед ней, и, когда Амат забил гол, Фатима так впилась ей в плечо, что сама смутилась. Мая засмеялась и сказала, что ничего страшного, но потом обернулась и увидела такое, что сама сжала руку Фатимы: входная дверь открылась, кто-то скользнул на трибуну и сел в самом дальнем углу.

– Помянешь черта… – увидев Беньи, ухмыльнулся вахтер.

Суне и Петер посмотрели на него так, словно это был их сын, который наконец вернулся домой. Оба онемели, и радостное тявканье пса заменило все их слова. Цаккель стояла внизу на площадке и тоже видела его. Чувства были не по ее части, люди тоже, но с тех пор как он ушел, она так и не позволила никому играть под шестнадцатым номером. В каждой команде, которую ей когда-либо доведется тренировать, она оставит этот номер свободным, потому что никогда не перестанет надеяться именно на это: что дверь вдруг откроется и в ледовый дворец войдет он – так, словно ничего не случилось. Ей придется тренировать куда более одаренных игроков, более быстрых и техничных, но у нее не будет никого, кого она бы не отдала за этого длинноволосого идиота. Поймав ее взгляд, Беньи коротко кивнул, Цаккель кивнула в ответ. Вот и все. Беньи боялся, что, подойди он ближе, она еще, чего доброго, спросит, не решил ли он снова играть, а огорчать ее он не хотел, поэтому держался на расстоянии. Цаккель не из тех, кому свойственно кусать локти, однако она пожалеет, что тогда сразу не подошла к нему и не сказала, что ей его не хватает. Точно так же, как будет жалеть обо всем, чего не успела сказать Рамоне.

Тренировка продолжалась, игроки на поле были слишком заняты, чтобы смотреть на трибуну, поэтому Беньи просто сидел на самом верху, в тени, и слушал. Звук коньков, разрезающих лед, эхо, тяжелое дыхание. Банк банк банк. Сумку он передал Амату у входа в ледовый дворец и еще издевался, что тот нервничает. А потом сам стоял на холоде и так трясся, что только спустя полтренировки смог пересилить себя, чтобы открыть дверь и переступить через все призраки прошлого. Один из призраков встал, обошел ледовую площадку и, не спрашивая, сел рядом, сунув руку под его руку и положив щеку ему на плечо.

– Мая Андерсон на хоккейной тренировке? Должно быть, тот новый парень, о котором трещал Бубу, горячая штучка! – воскликнул Беньи, на что Мая со всего размаха треснула его по плечу и засмеялась.

– Какой же ты придурок, какие же вы все придурки!

Беньи только улыбнулся в ответ и кивнул на лед:

– Это он?

Мая зашипела:

– Да. Его зовут Александр, но папа и Цаккель прозвали его Столичным, потому что они полные придурки, сил моих нет!

Беньи наморщил лоб:

– А что, он и правда очень сексуальный, Мая…

– Я зна-а-а-ю… – бессильно вздохнула она.

Беньи засмеялся. В кармане у Маи лежали шоколадные шарики, он заглотил их все, один за другим.

– Клево, что ты все-таки не так уж и сильно изменился, – с улыбкой сказала она.

Беньи зажмурился, а потом медленно открыл веки. Поднял глаза на потолок так, как будто смотрел сквозь него.

– Странно было вернуться домой, а? Мне было дико стремно. Один только ледовый дворец, сейчас он кажется тесным, а в детстве он же был… гигантский…

– Да. Все дико стремное. Я даже в своем собственном доме не чувствую себя дома. Я даже не говорю «домой», когда сюда еду… – призналась Мая.

Беньи долго молчал. Потом спросил:

– А ты когда-нибудь думаешь о том, как бы сложилась твоя жизнь, не будь в ней Кевина?

– Постоянно, – шепнула Мая, в равной степени шокированная вопросом и тем, как быстро пришел ответ. – А ты?

Подбородок Беньи дернулся – это был самый незаметный в мире кивок.

– Думаешь, ты бы тогда осталась здесь жить?

После раздумий, длившихся целую вечность, Мая ответила:

– Да. Думаю, я бы так и была наивной и веселой маленькой девочкой. Ходила бы на вечеринки, пила мерзкие шоты и сплетничала в школе о том, кто с кем переспал. Сидела бы ночами напролет и слушала Анину болтовню по телефону о том, какой же был сексуальный этот Беньи…

– Я и сейчас ничего! – решительно перебил ее Беньи.

– Да, да, красавчик, никто не спорит. Но если бы ты не знал об этом, был бы еще симпатичнее, – улыбнулась Мая.

Он немного помедлил, прежде чем задать следующий вопрос:

– Ну а потом? После школы? Ты бы осталась? Если бы не Кевин.

Мая всерьез задумалась:

– Да… не знаю, наверное. Наверное, я бы сошлась с каким-нибудь придурочным хоккеистом, завела маленький домик с маленьким садом, двух детей, кота Симбу, собачку Молли…

– Мне нравится, что своим будущим питомцам ты дала имена, а детям нет, – хмыкнул Беньи.

– Пока что я больше люблю животных, – хмыкнула она в ответ.

– Ну и ты будешь счастлива? В этом домике?

Мая снова положила голову ему на плечо.

– Да. Думаю, да. Но песни я буду писать отвратные.

Беньи рассмеялся:

– Я могу жить там с тобой, если тебя вдруг бросит муж.

– Это может случится только если ты его «перевербуешь».

– Ты права, – согласился он.

– Я тобой горжусь, – шепнула она ему в плечо.

– Я тоже тобой горжусь, – ответил он ей в макушку.

Двумя рядами ниже кто-то возмутился:

– А как же я? Мной никто не гордится, что ли? Друзья еще называется! Говнюки вы, а не друзья! Если бы я не установила на твой телефон приложение для слежения, то в жизни не догадалась бы, что вы здесь!

Ана мрачно перелезла через сиденья. Мая готова была сквозь землю провалиться – у нее в телефоне было девять пропущенных звонков.

– Погоди… ты установила у меня следящее приложение? Чтобы знать, где я? Зачем? – обличающим тоном воскликнула она, на что Ана в полном недоумении развела руками:

– А вот затем! Именно из-за таких ситуаций, как эта!

70

Хоккеисты

Игроки основной команды приняли душ и разошлись по домам; Амат, Зазубами и Столичный остались в раздевалке последними. Они уже почти переоделись, когда Амат набрался мужества и спросил:

– Слышь, Зазубами, не хочешь немного потренироваться завтра утром? Как раньше… просто шайбу покидать… я попрошу вахтера пустить нас.

Зазубами радостно закивал. Столичный приподнял одну бровь и осторожно спросил:

– А можно с вами?

Амат просиял. Помедлил немного, а потом, еще раз преодолев неуверенность, предложил:

– А может… прямо сейчас поиграем?

Без лишних рассуждений они стянули с себя всю одежду и снова надели форму. На трибуне группка зрителей уже двигалась к выходу, но когда игроки вышли на лед, все обернулись: вахтер, Фатима, Суне, Петер, Беньи, Мая и Ана. В это время свет в ледовом дворце уже полагалось выключить, а двери запереть, но никто об этом даже не заикнулся. Амат сделал круг и пробил Зазубами в правую девятку ворот, шайба со свистом влетела в сетку, и от этого звука у всех, кто сидел на трибуне, сжалось сердце. Фатима впервые за много месяцев видела своего ребенка счастливым – он смеялся и ликовал.

– Смех на площадке, значит, в этом мире не все так херово… – пробормотал вахтер и пошел в подсобку, чтобы немного побыть наедине со своими чувствами.

Суне засмеялся, и пес лизнул его в лицо. Петер как будто вернулся в родной дом, никогда еще это чувство не было острее. На трибуне напротив сидели Беньи, Мая и Ана. Амат остановился возле них и задиристо крикнул Столичному:

– Эй! Ты знаком с Беньямином Овичем? Он у нас здесь легенда! Когда-то он неплохо играл! Не так хорошо, как ТЫ, конечно, но вполне себе НИЧЕГО…

Беньи долго сопротивлялся. Дольше, чем можно было предположить. Но потом выругался, встал и пробормотал:

– Дайте мне сраные коньки, я этому шуту кости переломаю…

Мая и Ана захохотали так громко, что смех зазвенел под потолком ледового дворца. Амат тоже засмеялся, а Столичный, стоявший с ним рядом, спросил шепотом:

– Он ведь это про тебя, да? Это он ТЕБЕ кости хочет переломать?

Беньи ворвался в подсобку к вахтеру и вернулся уже на коньках. Вахтер провел всю жизнь в этом ледовом дворце, но лучшего мгновения он припомнить не мог. Цаккель и Бубу уже поднялись в офис, чтобы спланировать следующую тренировку, но, услышав шум и гам на льду, вернулись на трибуну. Когда Бубу увидел Беньи, вид у него был как у лабрадора, заслышавшего звон ключей у входной двери. Цаккель, с виду невозмутимо, сказала:

– Я сама доделаю. Иди поиграй с друзьями.

Бубу, спотыкаясь, в восторге слетел с трибуны, но Цаккель в офис не вернулась. Она стояла и смотрела, как Беньи гоняется по площадке за Аматом, а Амат смеется и уворачивается и как Бубу, надев коньки, тоже выкатился на лед. Произошло чуть ли не самое прекрасное, что бывает на свете: люди, почти уже взрослые, забыли, что они взрослые.

Они разделились: Беньи, Бубу и Зазубами – в одной команде, Амат и Столичный – в другой. Они оказались в меньшинстве, поэтому для ровного числа уломали Петера надеть коньки и присоединиться к ним. Мая глазам своим не верила, но тот вышел на лед, и… похоже, оторвался по полной.

Столичный давал пасы Амату там, где любой пас, казалось, был невозможен. Каждый раз это выглядело как чистой воды везение. Амат пробил по воротам и, проехав на обратном пути мимо Бубу, задыхаясь, выпалил:

– Ты видел этот пас? Как мне жалко «Хед». Как мне их жалко. Этот парень читает мои мысли…

Столичный допустил только одну ошибку. Он сделал финт и проскочил мимо Беньи так, что тот потерял равновесие, и все засмеялись. После этого Беньи не оставлял ему ни сантиметра свободного льда, преследуя его, как рассвирепевший барсук.

– Обязательно было ржать? Он ведь меня убьет! – прошептал Столичный Петеру, когда тот остановился у ворот, но Петер только ухмыльнулся.

– Не волнуйся, здесь он тебя не убьет. Слишком много свидетелей. Ты просто исчезнешь в самый неожиданный момент. Знаешь, у нас тут вокруг большой лес, можно где хочешь закопать, никто даже искать не будет!

Столичный уставился на него так, будто в самом деле пытался понять: то ли здесь шутки такие тупые, то ли Петер говорит на полном серьезе. У него за спиной Беньи преследовал Амата от борта к борту, и, когда они долетели до дальнего конца поля, оба были лиловые от изнеможения. Бубу подкатил к ним убедиться, что все в порядке, но едва предложил им прерваться, как Беньи, сотрясаясь от судорог, сложился пополам, и в следующую секунду вся зона ворот и даже коньки Бубу были заблеваны шоколадными шариками.

– ДА КАКОГО… ФУ, ТВОЮ МАТЬ… ФУ! ФУ! ВОТ ДЕРЬМО, БЛИН, Я ВЕСЬ В НЕМ! – в панике заорал Бубу, пытаясь отпрыгнуть назад, но, конечно же, поскользнулся и с размаху шлепнулся прямо в коричневую лужу.

Несколько минут все в ледовом дворце хохотали так, что чуть не задохнулись, их смех наверняка слышали даже в Хеде. Фатима прибежала убирать, но Амат подкатил к бортику и забрал у нее ведро и тряпку. Беньи со стыда чуть ему не вмазал.

– Я убирал за свиньями и похуже тебя, – улыбнулся Амат.

– Вряд ли бывает хуже! – с отвращением сказал Бубу и, глядя, как замерзает пятно на льду, сам чуть не блеванул.

– Что, неприятно пахнет, да, Бубу? – с издевкой спросил Амат, и они с Беньи снова принялись хохотать.

Огромное тело Бубу содрогалось от позывов рвоты, и у Беньи от смеха так закололо под ребрами, что пришлось опуститься на корточки. Оскорбленный до глубины души Бубу повис на бортике, заверяя Амата, что убедит Цаккель пересмотреть состав команды, и Беньи зашелся в новом приступе хохота и заорал, умоляя Бубу заткнуться.

Ради Бубу они переместились в другой конец площадки и отгородили поле поменьше, выставив вместо ворот бейсболки и бутылки с водой. И снова стали играть, как играли в детстве на озере: полный вперед без всяких правил. Просто и чисто. Мы против вас.

Амат запомнит этот вечер, как начало чего-то нового. Бубу – как конец. Петер чувствовал, что снова стал частью чего-то большего, Зазубами чувствовал, что стал частью чего-то большего первый раз в жизни. Столичному словно дали второй шанс побыть маленьким мальчиком, по уши влюбленным в хоккей. Что чувствовал Беньи, никто не знал, больше с клюшкой они его никогда не видели.

Однажды Мая напишет об этом вечере, залив весь блокнот слезами:

Он вечно в памяти у меня

Вечер накануне страшного дня

Ненадолго ты сделался прежним

Неукротимым и безмятежным

В теле азарт в сердце покой

Ты стал тогда совершенно такой

Каким тебе всегда хотелось —

Ты поймал крылатую радость свободу и целость!

Где я теперь мой друг тебя найду?

Остается верить что там ты снова на льду!

71

Убийцы

Все дети – жертвы детства родителей, потому что все взрослые хотят дать своим малышам то, что имели сами, или то, чего сами не имели. В конце концов все сводится либо к бунту против взрослых, с которыми нас свела жизнь, либо к попытке их копировать. Поэтому тот, кто ненавидит свое детство, часто наделен большей эмпатией, чем тот, кто вспоминает о нем с любовью. Тот, кому пришлось несладко, мечтает о других мирах, тот же, кому все давалось легко, и представить не может, что бывает по-другому. Мы так легко воспринимаем счастье как данность, если оно дано нам с самого начала.

Может быть, поэтому так трудно объяснить, что такое хоккей, тем, кому хоккей чужд. Потому что он либо был в твоей жизни всегда, либо не был никогда. Если ты вовремя не влюбился, то, повзрослев, решишь, что это спорт. Надо быть ребенком в тот самый первый миг, когда руки сжали клюшку, а в сердце воцарился покой, чтобы знать, что хоккей – всего лишь игра. Если повезет, по-настоящему повезет, он так и останется игрой навсегда.

Снежинки, огромные, как прихватки для кастрюль, падали на Бьорнстад, смех из ледового дворца долетал до самой парковки. Кому-то это покажется логичным, а кому-то безумным, но кое-где игра может спасти все твое детство. Всегда находясь в ее центре, ты не чувствуешь ни тревоги, ни страха, потому что для них просто не остается места. Есть только возбужденные крики, хохот и учащенное дыхание, и если все твои товарищи – товарищи по команде, ты никогда не одинок. Вечером, ложась в постель, ты не заснешь, а вырубишься, и родители осторожно стянут с тебя спортивный свитер. Утром ты проснешься голодный как волк, наскоро запихнешь в себя завтрак и вылетишь из дому, потому что на улице уже кто-то играет. Впереди всегда новая игра и последний решающий гол. Если ты любишь игру, любишь по-настоящему, то других воспоминаний о детстве, кроме нее, у тебя и не останется. Все твои самые счастливые мгновения – это ты с клюшкой в руках, плечом к плечу с лучшими друзьями, когда Вселенная умещается на нескольких квадратных метрах между двумя воротами и круче вас никого нет. Самое прекрасное, что можно дать ребенку, это возможность стать частью чего-то большего. Самое потрясающее – это быть вместе.

Поэтому так больно быть не таким ребенком. Ребенком, чье имя никто и не вспомнит, глядя на школьные фото, потому что он всегда был только частью собственного детства и никогда – частью чужого. Ему так холодно рядом с другими, что он замерзает внутри себя самого.

Маттео стоял в темноте между деревьями у края парковки рядом с ледовым дворцом. Он осторожно постучал ногой по замерзшей луже, слушая, как хрустит трескающийся лед. Интересно, озеро уже замерзло? Для мальчишек, которые увлекались хоккеем в этом городе, день, когда можно наконец выйти на озеро, был праздником важнее сочельника. Иногда этому радовался даже Маттео: они так увлекались своей игрой, что ненадолго переставали задирать и гнобить его. Только, к сожалению, передышка длилась не слишком долго.

Рут всегда говорила: «Потерпи! Одолеешь эти тринадцать лет и будешь свободен! И мы уедем отсюда, мы повидаем мир, ты и я, окей? Просто не высовывайся в школе и держись подальше от хоккеистов». Только это не так-то просто, когда в этом городе повсюду, куда ни плюнь, одни хоккеисты. Примерно в то же время три года назад, когда Маттео было одиннадцать, он ехал мимо озера на велосипеде и его поймали старшие мальчишки из школы. Сперва они обманули его, сказав, что он может поиграть с ними, это всегда так просто и так жестоко, а потом уговорили спуститься на лед и проверить, выдержит ли он. «Дальше! Дальше!» – кричали они. Поначалу они как будто подбадривали его, но скоро в их словах зазвучала угроза: «Иди вперед, не то мы тебе ноги переломаем, когда выйдешь на берег!»

Маттео зашел так далеко, что, когда лед под ним затрещал, он понял, что если сейчас побежит, то обречен на гибель, стоит перенести вес на одну ногу, он рухнет в холод и тьму и никогда не сможет выбраться на поверхность. Потом ему тысячу раз снились кошмары: он видел свет, но не мог найти полынью и, тщетно колотя по льду маленькими кулачками, медленно опускался на дно. Его ума хватило лишь на то, чтобы лечь плашмя и попытаться как можно равномернее распределить вес. Он думал, что надо ползти к берегу, но боялся. Поэтому просто лежал и плакал.

Он не знал, опомнились ли мальчишки на берегу. Для этих мерзавцев все всегда начинается как шутка – так потом оправдывают их родители. Мальчишеская шалость. Дети, сами понимаете. Они же не нарочно. Маттео не слышал, смеялись они или кричали, потому что рыдал, прижавшись губами ко льду. Привлечь его внимание можно было только заорав.

– ВЫ ЧТО ТВОРИТЕ, УРОДЫ?

Маттео осторожно поднял дрожащий подбородок и посмотрел в сторону берега. Два подростка примерно того же возраста, что его сестра, остановили на дороге свой мопед и спускались к озеру. Мальчишки на берегу в ужасе кинулись врассыпную, один из подростков побежал вслед за ними с кулаками, но его товарищ остановил его, указав на Маттео. Лед хрустнул, и тогда Маттео впервые закричал в полный голос. Подростки заозирались в поисках какого-то подобия веревки, не найдя ничего, сняли куртки и свитера и связали вместе. Тот из ребят, что был полегче, подполз к Маттео, кинул ему самодельную «веревку» и медленно вытащил его на безопасное место.

Маттео едва помнил, что они говорили ему, слишком уж громко стучали его зубы и слишком сильно гудело в ушах. Они спросили, где он живет, тот махнул рукой в сторону дома, и тогда один из подростков сел на его велосипед, а второй усадил его на мопед позади себя. Родители ушли по своим благотворительным церковным делам, и дома была только Рут. Увидев их, она выбежала на улицу, схватила Маттео и долго сжимала в объятиях, а потом спросила ребят, что случилось. Маттео тогда еще не знал, что они из Хеда и что красные куртки, в которые они были одеты, – это куртки тамошней хоккейной команды. Один из них протянул Рут руку и представился.

Так она познакомилась со своим убийцей.

72

Путешественники

Взрослые ушли домой первыми. Они знали, что в ледовом дворце, полном хохочущих подростков, им не место – стоит старшему поколению слишком приблизиться, и волшебство исчезнет, как сокровище в сундуке, – поднимешь крышку, и оно превратится в прах. Мая, Ана и Бубу стояли на парковке и ждали, пока Беньи, Амат, Зазубами и Столичный переоденутся и выйдут к ним. Песик Суне, с детства привыкший к тому, что он здесь король, вертелся у их ног. С тех пор как Суне вышел на пенсию, пес так часто бывал в ледовом дворце, что даже попал на последнюю групповую фотографию основной команды. Зазубами наклонился с ним поиграть – его обожали все животные, чувствовали, наверное, что его тоже не понимают, как он ни старается.

– Тебя подвезти? – спросил Бубу, но Зазубами покачал головой и пошел к автобусной остановке.

– Завтра потренируемся? Пораньше! – крикнул Амат.

Зазубами молча кивнул, но улыбнулся так, что никакие слова оказались не нужны. И они расстались. Бубу отвез сумку Амата в Низину, а потом сразу поехал домой звонить Тесс. Амат побежал. Вечером он вырубился, как только лег, а утром проснулся голодный как волк.

– А ты? Тебя подвезти? – взглянув на Столичного, как бы походя спросил Беньи.

– Да нет… – уклончиво ответил Столичный.

– Может, тебе что-то нужно? Я могу предложить самые разные услуги! – бесстыже подмигнув Мае, хмыкнул Беньи.

Столичный поглядел на Маю и смущенно спросил:

– Мне… мне нужно жилье. Кажется, Петер не в восторге, что я живу у них. Ну то есть круто, что он предложил, но все как-то немного стремно. Ночью мне показалось, что он запер меня снаружи…

Столичный покраснел. Обсуждать это в присутствии Маи было неловко. К счастью, рядом стояла Ана, и уж она-то постаралась, чтобы неловко почувствовали себя все присутствующие:

– Петер просто боится, как бы Мая не прошмыгнула в твою комнату и не запрыгнула на тебя!

– Ах ты дрянь… – прошипела Мая и попыталась ударить ее, но Ана с хохотом увернулась.

– О-О-О! Мая Андерсон дерется? Это тебя твоя новая лучшая подружка научила? Ну давай же! Бей! – подкалывала Ана подругу с непрошибаемой самоуверенностью борца каких-нибудь единоборств, и Мая, конечно, могла сколько угодно гоняться за ней, но поймать так бы и не смогла.

Столичный ошарашенно наблюдал за ними, а Беньи не без интереса наблюдал за Столичным.

– У меня есть автодом, – сказал он.

– Что, прости? – вырвалось у Столичного.

– Автодом. Если тебе негде жить.

– Ты это… серьезно?

– Серье-о-озно, – передразнил его Беньи.

Столичный растерянно пошкрябал подошвой снег и поплотнее запахнул взятую у Петера куртку.

– Ты хочешь сказать, такой, на котором люди… типа… путешествуют?

У Беньи от смеха внутри все забулькало.

– Дай-ка угадаю – ты, небось, никогда и не путешествовал в кемпере, да, Столичный?

– ВЫ ОТПРАВЛЯЕТЕСЬ В ПУТЕШЕСТВИЕ? МЫ С ВАМИ! – закричала Ана в нескольких метрах от них, одной рукой легко удерживая Маю, как маленького разыгравшегося ребенка.

– На улице минус, – заметил Столичный.

– И что? – непонимающе спросила Ана.

– У меня есть покурить и пиво, – сообщил Беньи.

И они отправились в путешествие.

Беньи провел машину по узким, едва проезжим лесным дорогам, чудом не перевернувшись, выехал к самой воде и остановился так, чтобы оттуда был виден островок Маи и Аны. Когда остров принадлежал Беньи и Кевину, это было их летнее пристанище и тайное место во Вселенной, но то время давно прошло, и когда Кевин уехал, Беньи подарил остров девчонкам. Сейчас они уже были взрослыми. Мая коснулась кончиками пальцев плеча Беньи и прошептала:

– Это очень романтичное место, поэтому предупреждаю: если отвезешь туда моего будущего мужа и будешь приставать к нему, я тебя убью.

Беньи засмеялся. Они с Аной начали разводить костер, но он все делал не так, и Ана чуть не побила его большой веткой и в итоге стала разводить сама. Тут и там лежали поваленные деревья – жертвы бури, промчавшейся здесь, как бандит в бегах, но царапины и раны ландшафта уже понемногу заносило снегом и забвением. Весной природа, как и люди, вытеснит из памяти вой ветра и ту страшную ночь. Все сидели в спальных мешках у костра, пили пиво и курили, смотрели на небо и соскальзывали в туманное небытие. Это была хорошая ночь, одна из лучших, из тех, когда не спишь почти до утра, потому что на душе почти спокойно. Как будто ты нашел ответы почти на все вопросы. Завтра, ясное дело, все это исчезнет. Поэтому никому не хотелось идти спать. Но в конце концов Мая зевнула и, покачиваясь, выбралась из складного стула, не снимая спальника.

– Блин. Давно я так не надиралась. Я сошла псать. Нет, СОШЛА ПСАТЬ. Тьфу… НУ ВЫ МЕНЯ ПОНЯЛИ!

Все смеялись так, что стало больно щекам.

– Иди СПИ, пьяница, видно, твоя новая лучшая подружка совсем не пьет, раз тебе теперь так мало нужно, чтоб надраться! – фыркнула Ана.

– Какая еще новая лучшая подружка? – спросил Беньи.

– Та, на которую Мая меня променяла! – ответила Ана, такая пьяная, что зрачки ее глядели в разные стороны.

– За одно это я начну приставать к ее будущему мужу! – пообещал Беньи, и они попытались стукнуться руками, правда, оба круто промахнулись.

Мая пообещала, что как следует пошлет их завтра, когда протрезвеет и сможет выговорить соответствующие слова. И, удалившись в кемпер, уснула, едва коснувшись головой подушки. Ана осталась сидеть только ради того, чтобы потом сказать, что Мая отрубилась первой, а потом вежливо, но торжественно попросила мальчиков катиться к черту, поднялась в кемпер и уснула спина к спине со своей лучшей подругой.

Беньи и Столичный остались на улице, Беньи смотрел на Столичного, а тот смотрел на небо.

– Ты, небось, скажешь сейчас, как все туристы говорят, что никогда раньше не видел столько звезд? – с издевкой спросил Беньи.

– У нас там тоже есть звезды, – с улыбкой ответил Столичный.

Беньи почти оскорбился:

– Но не такие, как у нас. И хоккеисты у вас тоже не такие.

Это, конечно, было вранье, он видел сегодня, как двигались руки Столичного и какие он отдавал пасы, и отлично знал, как круто он играет. Столичный посмотрел ему в глаза – он знал, что Беньи знает это, поэтому ничего не возразил, а только задумчиво спросил его:

– Я смотрел вчера, что про Петера в интернете пишут. Он был капитаном бьорнстадской команды двадцать лет назад, так? И с ним они почти выиграли чемпионат высшей лиги?

Беньи курил, глубоко затягиваясь, не открывая глаз.

– Это же Бьорнстад. Почти лучший, почти всегда.

Столичный массировал пальцы, как будто прокручивал невидимые обручальные кольца.

– Петер сказал мне одну вещь, когда они с Цаккель приехали смотреть меня. Я спросил, зачем он приехал, раз он даже на клуб больше не работает, а он сказал, что типа… хочет быть хорошим. Что хоккей для него – способ сделать мир лучше.

– Петер человек непростой. – В это слово Беньи ухитрился вложить все лучшее и все худшее, что только может быть в человеке.

Столичный несколько раз задумчиво затянулся и ответил:

– Просто дико странно, наверное… ну… быть частью такой особенной команды. От которой все в шоке. Это типа братство такое, понимаешь? Где каждый превосходит сам себя. Как в хоккейных династиях НХЛ… они ведь никогда долго не живут… они непобедимы только несколько лет, а потом игроки стареют и команду распродают. Интересно, когда игрок находится в самом центре всего этого, понимает ли он, какая это редкость?

Беньи приоткрыл глаза. В них отсвечивал пляшущий огонь.

– Ты поэтому сюда приехал? – спросил он. – Чтобы стать особенным?

Столичный смущенно улыбнулся:

– Может быть.

Беньи долго смотрел на него, а потом вдруг спросил, так неожиданно, что Столичный поперхнулся дымом:

– Сколько сотрясов у тебя было?

– По… почему ты спрашиваешь? – прокашлял Столичный.

Беньи спокойно пожал плечами:

– Когда мы сегодня играли, ты легко уводил у меня шайбу, у меня не было ни единого шанса тебя обойти. Но, когда я пытался прижать тебя, ты всякий раз избегал силовой борьбы. Я однажды играл с одним парнем, он тоже был офигенный игрок, но в какой-то момент, когда ему было четырнадцать, ударился головой и тоже стал себя так вести. Несколько месяцев шарахался, избегая любого столкновения.

Столичный наконец откашлялся, сунул в костер несколько веток, разумеется, обжегся и пробормотал:

– Это был Кевин Эрдаль?

Беньи удивился, впервые за весь вечер:

– Откуда ты знаешь?

Теперь пожал плечами Столичный:

– Когда мне было примерно столько же, отец следил за всеми одаренными игроками по всей Швеции. Он даже рейтинги хоккеистов у меня на стене повесил. Я, кстати, видел один раз, как вы играли, мы четыре часа ехали на машине, чтобы я только мог посмотреть, против кого сражаюсь. Помню, я страшно ему завидовал.

– Он очень крутой.

– Да. Но я не потому завидовал. А потому, что у него был ты. Никто его пальцем тронуть не смел.

Беньи молчал несколько минут. А потом повторил:

– Так сколько у тебя было сотрясов?

Столичный вздохнул.

– Шесть. Первый, когда мне было двенадцать, последний – в прошлом году. Меня ударили по спине, и я влетел в борт. Парню дали две минуты, а я девять недель потом провалялся. Первые три дня только блевал, не мог думать, хотелось только умереть. Даже на улицу выходить не мог, потому что от солнца в башке все гудело, ничего хуже со мной никогда не было, те выходные как стерло, не помню ничего. У меня до сих пор мигрени бывают. В ушах звенит, ни минуты тишины. Иногда все вдруг чернеет. Я видел по телику, как одного парня так же ударили, и знаешь, что комментаторы сказали? «Сам виноват, смотреть надо было!»

Он постучал по виску. Беньи видел боль в его глазах. Он кивнул:

– Ага. Я читал об этом игроке из НХЛ, у него после этого личностные изменения начались и всякая другая хрень. Необратимые повреждения мозга, но никто не знал этого, пока он не умер, только после вскрытия…

Столичный закрыл глаза.

– Когда я вернулся в команду, тренер хотел, чтобы я больше боролся: давай, вперед, к воротам, дерись там, дерись тут. Он был просто одержим силовой борьбой, ну знаешь, «владей площадкой» и все такое…

– «Жри шайбу! Жуй колючую проволоку!» – поддакнул Беньи, потому что он миллион раз видел таких тренеров.

– Ага, точно, – горько засмеялся Столичный.

– И что дальше было?

– Я боялся. Он видел это. Я не вписывался в его систему. Он отправил меня на скамейку запасных, потому что я ссыкло, а когда я обиделся, он пошел к руководству клуба и сказал, что у меня проблемы с дисциплиной.

– А они правда были?

– Это единственный клуб, где у меня не было проблем с дисциплиной. Долгие годы я вел себя как ребенок, хамил, но этот клуб мне по-настоящему нравился… я хотел, чтобы у меня там все получилось. Но я больше не могу играть так, как хотят тренеры…

– А здесь?

Столичный медленно выдохнул через нос.

– Эта Цаккель, она… кажется не такой, как все.

– Это еще мягко сказано, – с улыбкой ответил Беньи.

– Так что, может, она позволит мне играть по-другому?

– Все, что я могу тебе сказать, так это что она уже сейчас знает про тебя такое, чего ты сам не знаешь. Иногда это неплохо, – сказал Беньи.

– А когда плохо?

– Люди, как правило, не хотят знать правду о себе.

Столичный долго переваривал эти слова. Потом открыл последнюю банку пива.

– Мне нравится Петер. Я думал, он окажется самоуверенным придурком, как все бывшие профессионалы, но он…

– Непростой?

– Да у вас тут куда ни плюнь, все непростые. Может, это инбридинг? – засмеялся Столичный.

– И марихуана, – закашлялся Беньи.

Они долго хохотали, совсем одни под звездами. Одна-единственная по-настоящему хорошая ночь.

– А насколько он был хорош? – отсмеявшись, спросил Столичный.

– Он был лучше всех. Серьезно… он был повернут на хоккее. Истории про то, как он тренировался, просто сумасшедшие. В детстве я думал, что это, ну знаешь, миф, но я видел старые записи – это, блин, нечто. Он казался диким тормозом, но его никто не мог обойти. Никто!

– Он как будто время замедляет. Я заметил это, когда Цаккель мне предложила с ним поиграть.

Беньи серьезно кивнул.

– Все думают, это талант, но это просто тренировки. Одержимость. Для него ничего больше в жизни не существовало. Как думаешь, чего бы ты добился, если был бы как он?

– А с чего ты решил, что я не как он? – улыбнулся Столичный.

– У тебя матч в выходные, а ты сидишь в лесу, куришь траву и пьешь пиво, – заметил Беньи.

Столичный засмеялся, чувствуя одновременно и облегчение, и тяжесть.

– Таким, как Амат, я бы точно не стал. Он нереально крут. Мне кажется, я никогда не видел никого быстрее его. Он запросто может попасть в НХЛ. А я – нет. Отец всегда считал, что меня могут взять, но он не понимает, что для этого требуется. Нужно иметь что-то исключительное, а я просто… хорошо играю. Отец видел, что я лучший в моем маленьком мирке, такие есть в каждой деревне. А в НХЛ? Да они там по сто матчей в год играют… понимаешь, чем они жертвуют? У них в жизни ничего нет, кроме хоккея, целыми днями хоккей, из года в год. Я бы не смог так. Отец бесится, он бы себе руку отрубил ради одного сезона в НХЛ. У него была воля, но не было таланта, у меня, может, талант и есть, а воли никакой…

– Воля это талант, – сказал Беньи.

Сердце Столичного чуть не разорвалось, когда он услышал это.

– А ты? Почему ты перестал играть? – вполголоса спросил он.

– Я больше не влюблен, – ответил Беньи.

Столичный долго молчал, потом спросил:

– А как ты думаешь, когда-нибудь еще сможешь влюбиться?

Беньи посмотрел ему в глаза. В ту ночь ничто не казалось невозможным, поэтому он ответил:

– Может быть.

Они залезли в фургон и улеглись валетом с Аной и Маей. Было дико холодно, и все же Столичный проспал всю ночь, ни разу не просыпаясь. Такого с ним давно не было. На следующее утро он проснулся рано, вышел в лес и стал слушать то, чего раньше толком не слышал, во всяком случае, не переживал это всем своим существом и так остро.

Тишину.

73

Царапины

Бьорнстад окутала ночь, но темно было уже так давно, что ее приход едва ли кто-то заметил. У церкви скрипнула калитка, в тени скользнул одинокий силуэт, осторожно ступая по снегу, так, будто шел босиком по стеклу. Мерцающие кое-где огоньки свечей у могил – вот все, на что можно было ориентироваться, но он, похоже, и так знал, куда ему нужно.

Кладбища задуманы как конечная точка, но для многих из нас все надгробия – это вопросительные знаки. Почему? Почему ты? Почему так рано? Где ты сейчас? Кем бы ты стал, если бы все сложилось иначе? Или не все, а хоть что-то? Если бы у тебя были другие родители, другое имя, если бы ты жил в другом месте?

Мало кто вспомнит ее имя. О ней будут говорить: «А, точно, из параллельного класса, она еще исчезла несколько лет назад, да? Я слышал, она сбежала из дому. Ее родители были религиозными фанатиками или что-то вроде того, да? Эта странная церковь, как она называется? Она вроде наркоманка была. Уехала за границу и умерла от передоза. Господи, как же ее ЗВАЛИ? Я не помню!»

Рут. Ее звали Рут. Это написано на камне. Под именем – только годы жизни, больше ничего, ни стихотворной строчки, ни слова о том, какая она была. Но в верхнем углу кто-то старательно и нежно процарапал узор. Надо подойти совсем близко, чтобы увидеть, что это бабочка.

Человек огляделся в темноте. Однажды его имя тоже напишут на камне, и многие скажут: «Кто? Не помню…» И тогда нужно будет, чтобы кто-нибудь напомнил, как его называли между собой, – прозвище, которое дали за то, что он почти всегда молчал: Зазубами.

Зазубами подошел к могиле Рут, опустился на колени и прикоснулся кончиками пальцев к буквам. И, захлебываясь от отчаяния, повторял в ночи, снова и снова, одни и те же слова:

– Прости. Прости прости прости.

74

Шансы

Когда Мая, Беньи, Зазубами и остальные стояли у ледового дворца и играли с песиком Суне так, словно все хорошо и мир прекрасен, Маттео притаился в темноте и наблюдал за ними. Он видел, как Амат и Бубу со всеми попрощались, как Бубу повез маму Амата домой, а Амат побежал. Беньи, Мая, Ана и этот новый игрок, имени которого Маттео не знал, двинулись в сторону автодома. Зазубами пошел к автобусной остановке так, словно собирался ехать домой, в Хед, но потом, уверенный, что его никто не видит, свернул в сторону кладбища. Маттео украдкой пошел за ним. И теперь сидел, спрятавшись между могильными плитами, и слушал, как Зазубами плачет над могилой Рут.

Маттео не знал, ненавидит он его за это больше или меньше. Он всегда думал, что парням, убившим его сестру, было все равно, что они не пожалели ее, что они ее даже за человека не считали. Но это, пожалуй, еще хуже, в конце концов решил Маттео. Хуже, потому что, считай ее Зазубами обычным предметом, который можно использовать и выкинуть, это, по крайней мере, было бы понятно. Но сделать то, что они сделали, по отношению к человеку? Живому человеку? В таком случае ты – просто чистое зло. И заслуживаешь только ада.

Будь у Маттео оружие, он бы сразу, здесь и сейчас, отправил Зазубами в ад. Но ему придется еще несколько дней ждать своего шанса.

75

Бутерброды с вареньем

Банк!

Банк!

Банк!

Когда Суне уходил на пенсию, некоторые в городе думали, что он будет целыми днями сидеть без дела, а теперь он понять не мог, как вообще успевал работать. У него был пес, который грыз мебель, – кричи не кричи, а толку ноль. Еще у него была девочка почти семи лет, которая стояла в саду с клюшкой и кидала шайбы в стену дома. «Отлично спелись, что и говорить, доламывают хибару с двух сторон – один изнутри, другой снаружи», – бормотал, бывало, Суне, стоя в кухне и намазывая бутерброды с паштетом для бандита, окопавшегося в доме, и с вареньем – для бандита на улице. Последний раз, когда он ходил к врачу, его спросили, не стал ли он сильнее уставать. Суне ответил: «А как бы я об этом узнал?» Дальше разговор зайти не успел: девочке поручено было сидеть с собакой в комнате ожидания, но внезапно послышался грохот, Алисия сунула голову в кабинет и спросила, дорого ли стоили растения в горшках. «Внучка?» – улыбнулся врач, и Суне не знал, как объяснить, что она ему даже не родственница. Однажды тридцать пять лет назад то же самое случилось в продуктовом магазине – тогда Суне по пятам преследовал один мальчишка с клюшкой в руке, и кто-то сказал: «Какой у вас симпатичный сын». Суне и тогда не знал, что ответить. Мальчика звали Петер Андерсон, его никто не учил, как забивать шайбу щелчком, и он никогда не ел настоящих бутербродов с вареньем, так что Суне пришлось научить его и тому и другому. Это стало дружбой на всю жизнь. Петер был самым прекрасным вишневым деревом из всех, что Суне доводилось видеть в Бьорнстаде, – такими представлялись ему юные хоккейные дарования: розовыми цветами, которые распускаются несмотря ни на что в замерзшем саду.

Своих детей у него никогда не было, а тренировал он в конце карьеры только взрослых мужчин, поэтому, когда Алисия в четыре с половиной года пришла на первую тренировку, о вишневых деревьях он и думать забыл. Самая младшая в группе, самая маленькая на льду, и с самого начала – лучше всех. Сейчас ей почти семь, и она настолько хороша, что родители других детей бунтуют, когда клуб выпускает ее на лед играть с мальчишками. «Некоторые взрослые – дураки», – с сожалением сказал Суне, когда она спросила, почему ей нельзя играть с мальчиками, но этого-то ей объяснять не требовалось. Она и так знала про взрослых больше, чем нужно. Синяки у нее появлялись реже с тех пор, как Теему явился к ней домой и проинформировал всех присутствующих, кто отныне защищает ее интересы, но атмосфера в доме изменилась не сильно, и никому не было дела до того, приходит она обедать или нет, а когда не приходила, только радовались. Поэтому после школы, если у Алисии была тренировка, она прямиком шла в ледовый дворец, а если тренировки не было – к Суне. Другие дети, наверное, рисовали бы рисунки, чтобы повесить ему на холодильник, но Алисия была не сильна в рисовании и вместо рисунков оставляла Суне вмятины от шайб на стене дома: маленькие оттиски во времени, напоминание о том, что здесь растет человек, которого ты любишь.

Суне научил ее играть в хоккей, а потом – всему остальному, что нужно уметь в жизни: завязывать шнурки, знать наизусть таблицу умножения, слушать Элвиса Пресли. Она ходила с ним и псом в лес, и старик рассказывал ей все, что сам знал о деревьях и травах, иногда ненадолго прерываясь, – «Бегите вперед, я догоню», – когда дыхание сбивалось и начинало болеть в груди. Последнее время это случалось все чаще – так он научил девочку ездить на велосипеде: он бежал за ней по улице, поддерживая за багажник, а когда больше не мог бежать, прошептал: «Поезжай вперед», и она поехала.

Когда Алисия пошла в школу, в один из первых дней она сказала, что Суне идет с ее классом на пикник и надо приготовить бутерброды. Суне ничего не понял, и тогда Алисия раздраженно вздохнула: ты – еще один взрослый. Понятнее от этого не стало, но Алисия просто взяла клюшку и проворчала, что ей некогда: мол, сам звони учительнице, раз так туго соображаешь. Под монотонное «БАНК БАНК БАНК», доносившееся из сада, Суне позвонил учительнице, и та все объяснила: в классе она говорила детям, что для сопровождения им нужен «еще один взрослый», а Алисия подняла руку и сказала, что знает такого взрослого.

Поэтому теперь Суне и пес ходили на все школьные пикники и экскурсии. Услышав, что девочка представила одноклассникам пса как «пес Суне», он одернул ее: «Это и твой пес тоже». Когда Алисия в тот вечер бросала шайбы на улице, он подумал, что ей бы нужно клюшку подлиннее, – за последнее время она выросла сантиметров на десять точно.

Сегодня Алисия постучалась к нему рано, задолго до начала уроков. Была среда, середина недели и середина месяца, у нее дома в такие дни не всегда кормили завтраком. Поэтому они с Суне пошли в магазин и купили молоко, хлеб, варенье и печеночный паштет. По дороге обратно Суне шел медленно. Алисия спросила, во сколько лет берут в сборную, а Суне ответил, что это зависит не от возраста, а от того, как хорошо ты играешь.

– Как думаешь, сколько тебе будет, когда меня возьмут в сборную?

Суне улыбнулся:

– А сколько мне сейчас, по-твоему?

– Сто? – предположила Алисия.

– Да, иногда я и сам чувствую, как будто мне сто лет.

– Хочешь, понесу продукты? – спросила она.

Суне погладил ее по голове.

– Да нет, мне не тяжело, бери пса и бегите вперед. Я догоню!

И Алисия послушалась его. В саду она отпустила собаку. До начала первого урока оставалось время, можно было еще немного покидать шайбу.

Банк. Банк. Банк.

76

Дороги в объезд

В среду утром Беньи позвонил сестрам, и всю дорогу до озера Адри ругалась на чем свет стоит. Этот осел заехал на автодоме в лес, да еще спустился к воде, ну и конечно же застрял.

– Это автодом, осел, а не джип, ну, конечно, ты застрял! – проинформировала его Адри, выпрыгивая из машины, но что с этого осла возьмешь.

– Это больше не автодом, теперь это дача – по-моему, гениально придумано! – ухмыльнулся Беньи.

Беньи, Столичный, Мая и Ана упихнулись в машину Адри, и ей пришлось опустить окна: от подростков разило так, что лисы бы разбежались. Когда они приехали в собачий питомник, кухню заполнил смех Беньи – его мать и сестры уже много лет не слышали, чтобы он так смеялся. Будь Адри наивнее, она бы сказала, что он влюбился. Ну как тут сердиться? Это почти невозможно. Почти.

Ана решила прогулять школу, Мая в свою, очевидно, решила не возвращаться, поэтому, позавтракав, они снова отправились в лес. Куда точно, они и сами не знали, но если это последние денечки, когда еще можно притвориться, что ты ребенок и что жизнь – штука незамысловатая, то грех такую возможность упускать.

Адри и Беньи подбросили Столичного в ледовый дворец. Помахав, он вошел внутрь, и Беньи какое-то время смотрел ему вслед, а Адри смотрела на Беньи.

– От тебя несет, – сказала она с любовью в голосе.

– Я-то душ приму, а тебе что с твоей рожей делать? – ответил он с не меньшей любовью, на что Адри так двинула ему кулаком в грудь, что у него перехватило дыхание.

Обратно они поехали в объезд, не торопясь, самой длинной дорогой вокруг города. Они слушали музыку и тихонько болтали, особо ничего не говоря. Когда их отец взял ружье и ушел в лес, Адри, как старшей сестре, пришлось взвалить на себя многое из того, что, как она полагала, было отцовскими обязанностями. Она научила Беньи драться, хотя, возможно, его следовало учить тому, как обойтись без драки. Адри хотела объяснить ему, как не быть жестоким, но ведь он повернет все так, будто она просит его не драться с другими. А она говорила о том, как не быть жестоким по отношению к себе. Хотя сегодня он смеялся так, будто и вправду решил себя пощадить.

– Я люблю тебя, осел ты безмозглый, – сказала она и так сильно дернула за ухо, что Беньи вскрикнул и засмеялся.

– А я тебя, сестра. Спасибо, что всегда вытаскиваешь меня, – улыбнувшись, ответил он.

Она этого никогда не забудет.

77

Спины

Когда главный редактор в среду утром пришла в редакцию, все здание как будто неловко поежилось. Половина сотрудников даже головы не подняли, когда она проходила мимо. Только добравшись до стола и увидев, кто ее ждет, она поняла почему.

– Здравствуйте! Мы не знакомы, но я много слышал о вас! Меня зовут Ричард Тео! – привставая, сказал политик с самоуверенностью человека, полагающего, что он в представлении не нуждается.

– Ищете работу? – резко спросила она.

В глубине души его приятно удивила ее мгновенная реакция – как правило, люди позволяли себе подобную неуважительность только за его спиной.

– У меня уже есть работа, спасибо. Но посмотрим, как пройдут следующие выборы. Может, я к вам еще попрошусь! – с улыбкой ответил он.

Главный редактор удостоила его ответной, пусть едва уловимой – но все же улыбки.

– Тогда, полагаю, вы здесь затем, чтобы выразить свое восхищение нашей работой?

– Что-то в этом роде. Знаете, какие самые неприятные слова говорятся у меня за спиной?

– Прошу прощения? – воскликнула она, не в силах скрыть растерянность, на которую он, очевидно, и рассчитывал.

Тео продолжил, почти обиженно:

– Они цитируют премьер-министра, сказавшего, что «политика – это воля», а потом с издевкой прибавляют, что моя версия звучит иначе, а именно: «Политика – это воля к победе». Признаюсь без ложной скромности, что это не так. Для меня политика – это поступок. Действие. А не пустые слова. Понимаете?

– Не очень, – с подозрением ответила она, и Ричард Тео широко улыбнулся – так, словно до сих пор нес какую-то чепуху, хотя на самом деле каждое свое слово подбирал тщательнейшим образом.

– А как по-вашему, что самое обидное говорят за спиной у вас? – с любопытством спросил он.

Она, сощурившись, поглядела на него, на секунду пожалев, что рядом нет отца, но тот, должно быть, до сих пор спал после бессонной ночи, проведенной за финансовыми отчетами «Бьорнстад-Хоккея». Что бы он сказал о Ричарде Тео? Что есть два сорта политиков, решила она: провокаторы и манипуляторы. Одни нащупывают болезненные места наугад, другие точно знают, чего ищут.

– Я не склонна спекулировать насчет того, что думают обо мне другие люди, – резко ответила она.

– Да? А я думал, это ваша, газетчиков, работа: узнавать общественное мнение?

Он улыбнулся, главный редактор тоже попыталась улыбнуться, но врать она умела гораздо хуже, чем он. Она заметила, что на коленях у него лежит сегодняшний номер газеты, раскрытый на письме читательницы. Главный редактор прекрасно знала, что там написано, так как сама приняла решение опубликовать это письмо. Мать одного из игроков, пожелавшая сохранить анонимность, жестко раскритиковала «мачизм» в «Бьорнстад-Хоккее». Кроме того, она, судя по всему, заявила на тренеров детской и основной команды, обвинив их в оскорблении личности. Ей пообещали, что тренера детской команды уволят, а тренера основной отстранят от тренировок. Однако ей стало известно, что тренер основной команды пропустил всего лишь одну тренировку, а контракт с детским тренером «прерван» на месяц и скоро он вернется обратно и возьмет новую команду. Автор писала, что это явное доказательство «засилья мужиков» в клубе.

– Вы хотели поговорить об этом анонимном тексте? – спросила главный редактор.

Ричард Тео весело приподнял брови:

– Об этом? Нет-нет, это не мое дело. Наоборот, для клуба неплохо, что теперь можно свободно высказываться и люди не боятся говорить открыто.

– Ага, анонимно, – перебила его главный редактор.

Политик развел руками:

– Я всегда говорил, что защита источников – фундамент демократии! Но странно, однако, говорить о «засилье мужиков»? Ведь кажется, тренер основной команды – женщина?

Главный редактор вздохнула, что было естественной реакцией на слова человека, который слабо представляет себе, что означает выражение «защита источников», но любит щегольнуть им кстати и некстати как неким риторическим аксессуаром.

– Я думаю, что в данном случае под словом «мужик» понимается скорее менталитет, нежели гендерная принадлежность.

– О, как современно! – бодро воскликнул политик.

– Но вы, получается, здесь не поэтому? – спросила главный редактор, с дрожью в голосе, выдающей нетерпение.

Поэтому Ричард Тео неспешно уселся поудобнее и принялся болтать об обстановке в ее кабинете, виде из окна и только потом перешел к делу:

– Я здесь просто как частное лицо, как гражданин, встревоженный происходящим. Последнее время до меня доходит множество слухов о напряженности между Хедом и Бьорнстадом, которая начинает перерастать в… как бы это назвать… во «фрустрацию»? Мне бы хотелось поговорить о том, что мы с вами вместе можем сделать, чтобы не допустить ненужной эскалации.

Главный редактор долго смотрела на него, толком не понимая, чего он добивается. И попыталась выиграть время, включив дурочку:

– О, да? Что вы хотите этим сказать?

Тео прекрасно понял ее намерение, но, как любой наделенный властью мужчина, он не мог упустить шанса выступить с назидательной речью в адрес женщины.

– У нас тут случилась жуткая драка между игроками детских команд в Бьорнстаде. После этого здесь, в Хеде, одному из бьорнстадских спонсоров разбили машину. Потом – трагедия на фабрике, спровоцировавшая жестокие столкновения на парковке у больницы и еще один акт вандализма – снова была разбита машина, на этот раз в Бьорнстаде. Боюсь, это только начало, если мы не предпримем ничего, чтобы затушить это пламя.

– И вы приехали сюда как пожарный, так я понимаю? – скептически спросила главный редактор.

Тео нарочито медленно вздохнул:

– Я слышал, что ваш репортер копается в финансовой отчетности одного из клубов. Говоря точнее, ваш отец, не так ли? Он, разумеется, хорошо известен в наших кругах. Почти легенда! Поймите, я безмерно уважаю право независимых СМИ следить за действиями властей, более того, мне бы хотелось, чтобы именно в этой коммуне вы следили за действиями властей с ОСОБЫМ пристрастием, так как здесь есть к чему придраться…

– Нельзя ли поближе к делу, – попросила главный редактор.

– Я просто хочу удостовериться, что вы не затеваете травлю напрасно. Не стоит распалять чувства людей, провоцируя их на насилие. Ведь даже сообщая новости, мы несем определенную социальную ответственность, не так ли?

Главный редактор откинулась на стуле. Случись этот разговор два дня назад, она держалась бы понаглее, но последнее время ей повсюду чудились призраки средь бела дня и черные куртки в сумерках, а от такого кому хочешь станет не по себе, даже самому толстокожему человеку.

– Я не стану комментировать никакие текущие расследования, над которыми работают мои журналисты, но кто бы их ни проводил, мой отец или кто-то другой, могу заверить вас в корректности и справедливости…

Политик аж на стуле подскочил, разыгрывая напускное отчаяние от того, что его так неправильно поняли.

– Разумеется! Разумеется! Я бы в жизни не посмел диктовать вам, что печатать, а что нет. Ни за что! Я хотел только подчеркнуть важность… момента. В наши дни, когда многие испытывают опасения за свои хоккейные клубы, наверняка ни вам, ни владельцу вашей газеты не хотелось бы выглядеть… небеспристрастными?

Главный редактор отметила, что в словах «владелец газеты» прозвучала скрытая угроза, но никак это не прокомментировала.

– Что бы мы ни напечатали, любая из сторон может обвинить нас в пристрастности. Если мы хорошо напишем про Хед, нам позвонят сотни рассерженных читателей из Бьорнстада, и наоборот, но повторю: все, что мы опубликуем, будет корректным и справедливым. Других комментариев касательно наших текущих расследований я давать политику не стану, ведь как раз таки это может быть расценено как небеспристрастность, не так ли?

Ричард Тео довольно улыбнулся, как будто не решил еще, суждено им стать лучшими друзьями или заклятыми врагами.

– Вы ведь не отсюда, правда?

– Нет. Вы это и раньше знали.

– Сам я вообще-то вырос в Бьорнстаде, но, наверное, это не слышно? Говор пропал за то время, что я жил за границей. Вернувшись, я, так сказать, научился смотреть на вещи как чужак и одновременно как местный. Можно я дам вам совет?

– А я могу от него отказаться? – спросила она с напускной жесткостью в голосе, хотя на самом деле испугалась того, как вдруг потемнел его взгляд.

– Не стоит думать, что со всем можно справиться самой. Мы здесь живем бок о бок с природой. В лесу и на воде без друзей никак. Может случиться столько всего неожиданного. Вот сейчас, во время бури, совсем не хотелось бы оказаться на улице одному. Это было бы безрассудно, да что там говорить, просто опасно.

Тео встал прежде, чем она успела ответить. Протянул руку так быстро, что главный редактор, не успев опомниться, пожала ее.

– Спасибо, что заглянули! – громко сказала она, стараясь придать голосу уверенности.

Он крепко сжал ее ладонь и долго не выпускал, потом кивнул на письмо читательницы и с улыбкой сказал:

– Знаете, такого бы никогда не произошло, пока спортивным директором «Бьорнстада» был Петер Андерсон. Он честный человек. Человек, к которому я и многие в моем окружении относимся с огромным уважением. С огромным уважением.

Главному редактору самой стало тошно от того, как она опешила и какое удовольствие испытал Тео, прочтя смятение в ее глазах. Она была готова к тому, что расследование «Бьорнстад-Хоккея» не останется тайной, но как Ричарду Тео удалось разнюхать, что своей мишенью она выбрала именно Петера Андерсона, ей так никогда и не узнать. Возможно, кто-то в муниципалитете видел, какие документы запросил ее отец, но слить информацию могли и в редакции, все они, конечно, журналисты, но кто-то в первую очередь бьорнстадец. Пожалуй, ей никогда толком не понять, как всё и все здесь взаимосвязаны. К сожалению, в этом пункте Ричард Тео был прав.

Понять это может только тот, кто отсюда родом.

78

Командные псы

По дороге Адри и Беньи заехали к Суне. Адри хотела взять старую папку с упражнениями, которые собиралась попробовать с девчачьей командой. Она не думала становиться тренером, но в этой жизни не всегда случается так, как мы думаем. Адри и собак не планировала разводить, просто так уж вышло, что у нее это хорошо получается. Один из ее щенков несколько лет назад достался Суне, когда старый тренер выходил на пенсию, – выбрал его Беньи со словами: «Вот этот. Потому что с ним будет непросто». Оказалось и в самом деле непросто, так что теперь Адри тренировала Суне тренировать собак, а он тренировал ее тренировать почти семилетних хоккеисток. Это Суне и Адри вместе решили сделать ставку на девчачью команду и так нашли Алисию – они обошли весь город, стучались во все двери и искали девочек, которые хотели бы играть в хоккей. Человека, который хотел бы играть больше, чем Алисия, просто не существовало. Втайне Адри гордилась своей причастностью к этому открытию больше всего на свете.

– Кофе? – спросил Суне, как будто об этом надо было спрашивать.

– Как всегда пережженный? – спросила Адри.

– Ой, простите, ваше величество, я не ждал столь высокого визита, не то остудил бы шампанское! – ответил Суне.

Адри обняла его, а она редко кого обнимала. Родных у Суне не осталось, зато теперь у него в этом городе такая семья, что ему даже некогда всех их отчитывать.

– Ты видела? – спросил он, кивнув в сторону раскрытой на столе газеты. Они с Адри, пожалуй, единственные на всей планете отказывались читать новости на планшетах и прочем дерьме.

– Письмо читательницы? Как всегда, анонимные трусы, – фыркнула Адри.

Конечно, она его видела.

– Как ты там говоришь: если ты идиот, это еще не значит, что ты не прав? – улыбнувшись, сказал Суне.

Адри тоже улыбнулась. Все, что было написано в письме, было правдой: вечные ссоры из-за средств; родители, которые пытаются повлиять на отбор игроков; тренеры, которые разговаривают как неандертальцы. Адри знала это, потому что знала, что все думают о девчачьей команде, хотя в лицо ей никто ничего сказать не смел. Когда они с Суне только затевали это дело, на спонсорские деньги и снаряжение можно было не рассчитывать, им приходилось сражаться со всем клубом, чтобы выбить себе время на льду; зато теперь, когда клуб нужно продвигать, девочки пришлись вдруг очень кстати и оказалось, что они замечательно смотрятся в рекламных буклетах. Такое лицемерие достало ее, но письмо ее тоже взбесило.

– Мне не нравится выражение «засилье мужиков».

Потому что некоторые мужики – они как Суне, они забывают, кто стоял у истоков таких клубов и кто тащил их на себе.

– Если ты мужик, это еще не значит, что ты не идиот, – улыбнувшись, сказал Суне.

Поразившись тишине в доме, Адри выглянула в прихожую: собака была на улице, а Беньи уже спал, сидя в кресле. Стены вокруг него сплошь покрывали фотоснимки, самые древние, с мужиками-хоккеистами, жались по углам, вытесненные многочисленными фото Алисии и пса. Была даже одна вырезанная из газеты заметка о «командном псе» – после того как песик принял участие в фотосессии основной команды.

– Сахар? – крикнул Суне из кухни.

– Не-а.

– Ты слышала, что Фраку в Хеде машину разбили?

– Да. А в ледовом дворце драка была. Игроки детских команд. Уж не знаю, о чем они думали, когда разрешили «Хеду» тренироваться у нас.

– Еще эта драка после трагедии на фабрике.

– Да, да.

– А завтра тринадцатилетки из Хеда играют с тринадцатилетками из Бьорнстада.

– Да, я слышала.

Прозвучавшие следом слова Суне могли показаться спонтанными, но Адри слишком хорошо его знала: предшествующий невинный разговор был затеян именно ради них.

– Я слышал, ребята Теему тоже собираются. После всего, что было, отношения у них с парнями из Хеда напряженные.

Адри посмотрела на него исподлобья:

– Эти идиоты что, хотят драться во время… детского матча?

Суне бессильно пожал плечами:

– Обычное дело: молодые парни метят территорию. Не знаю, может, я просто старик и волнуюсь понапрасну. Но я просто хотел тебя предупредить: вдруг получится хоть кому-то из них мозги вправить. Или хотя бы… кого-то удержать, чтоб не совались.

Адри серьезно кивнула. Она знала Теему Ринниуса с детства, говорить с ним было бесполезно, вразумить его никому не под силу. Но Суне не то имел в виду. Он хотел уберечь Беньи. С него станется – этот осел готов в любую заварушку ввязаться.

Банк.

Банк?

Банк банк банк?

Суне всегда делал записи. Многие годы они были в основном связаны с хоккеем – какие-то слова, ценностные понятия вперемешку с кружочками, треугольничками и черточками. На старости лет он начал записывать и другие вещи. Что чувствовал и что чувствует. Началось с физических ощущений – врач попросил его вести дневник самочувствия, но слова прорастали внутрь. Последнее время он много писал о смерти. Сейчас он достиг того возраста, когда мысли о смерти воспринимают как данность, а не отрицают, как в юности, или вытесняют, как в зрелые годы. Чаще всего Суне писал списки. Инструкции, как что устроено в доме, какие окна заклинивает, если погода меняется, и к каким розеткам не стоит прикасаться, если не хочешь получить незабываемый поцелуй. Какую сторону сада затапливает весной и какие доски на веранде только что поменяли. И о собаке, конечно. У Суне была отдельная тетрадка, куда он записывал все визиты к ветеринару, любимые марки паштета и четкие инструкции на тот случай, если он умрет и о собаке придется позаботиться кому-то другому. Не так давно он попытался сунуть эту тетрадку Адри, но она просто взбесилась: «Ты не умрешь, старый хрен!» – рявкнула она, и разговор на этом окончился.

На признании в любви, самом красноречивом, на какое она была способна.

Банк?

Писать о любви Суне никогда не пробовал. А может, и стоило бы. Что-нибудь о том, сколько любви можно испытать за жизнь, не имея ни жены, ни детей. Сколько любил он сам, без всяких слов, и без всяких заверений пожертвовал всем ради этой любви и все сполна получил обратно. Хоккей не умеет разговаривать, он просто есть. Собаки тоже не разговаривают. Они просто любят тебя.

Банк?

Чертова псина. Непослушная и несносная, дикая, чокнутая, она не давала ему ни минуты покоя, и Суне был ей за это бесконечно признателен. Он оказался не готов к той любви, которую теперь испытывал к своей собаке. И хоть он и говорил «моя собака», но ощущал обратное: это он принадлежит ей. Он – ее человек. Она настолько доверяет ему, что думать об этом порой невыносимо, ибо Суне не уверен, что ему по плечу такая ответственность. По силам ли чувствовать себя настолько нужным. Настолько любимым. И каждое утро, когда нетерпеливые лапы скребли по краешку кровати, а шершавый язык лизал ему лицо, он вновь и вновь поражался этому безусловному приятию. С собаками – как с хоккеем, каждое утро тебе дается новый шанс, все постоянно начинается сначала.

«Как ты его назовешь?» – спросила Адри, когда он в первый раз взял щенка на руки. Суне долго молчал. Он никогда раньше не думал об именах. Внезапно он почувствовал огромную ответственность, тем более что щенок не имел возможности сообщить, какая из кличек ему больше нравится. Так что в конце концов Суне решил не выбирать имя: как и во всякой любви, в этой он обходился без слов. Он выбрал звук. Свой самый любимый. Который всю жизнь слышал на льду, а теперь каждый вечер слышит возле своего дома. Звук, который напоминает ему, что жизнь не окончена, что он еще здесь, что он еще кому-то нужен.

«Банк, – сказал он. – Пожалуй, я назову его Банк».

Банк.

Сейчас Суне ходил вокруг дома и звал, задыхаясь и прижимая руку к груди. Последнее время его как будто постоянно мучила изжога. Но пес не появлялся. Почуяв неладное, Адри тоже вышла и стала звать, так громко, что в доме проснулся Беньи и тоже выбежал на улицу. Может, Банк и упрямое создание, но сейчас время кормежки, а подкрепиться этот маленький толстяк никогда не прочь.

БАНК? БАНК? БАНК?

Банк лежал в кустах за своим любимым деревом. Казалось, он спит. Но его ушки не дернулись, когда Суне подошел ближе, лапы не шевельнулись, маленькое сердце не билось. Он больше не будет грызть его тапочки. Не будет лаять так, что Суне придется попросить его заткнуться. Не будет лизать ему лицо. Банка больше нет.

79

Слезы

Ветеринар уже больше часа молча сидел рядом с Суне у него на кухне. Чтобы занять руки и не начать крушить все вокруг, Адри перемыла всю посуду до последней тарелки и стакана, хотя это и не требовалось. Беньи с почерневшим взглядом ушел в лес. Когда он вернулся, кулаки у него были разбиты в кровь. Он принес камень для надгробия, а кто-то из соседей – инструменты, чтобы выгравировать на нем имя и годы жизни. Суне попросил написать под именем единственную фразу, которую был в силах вымолвить.

Беги вперед.

После уроков Адри и Беньи встретили Алисию на школьном дворе. Она плакала много часов подряд, плакала так, что было непонятно, откуда в ее маленьком теле столько слез, плакала, пока день не угас, съежившись в комок у дерева Банка, отказываясь уходить, что бы ни говорили взрослые. Плакала, пока не упала без сил на снег и Беньи не пришлось унести ее в дом, чтобы она не замерзла насмерть. Он знал, что значит смерть для ребенка, знал, что это такое, когда на тебя наваливается пустота, поэтому не утешал ее. Не обещал жизни на небесах и не лгал про рай. Он сделал то единственное, что, как он знал, может помочь. Дал ей клюшку и прошептал:

– Пойдем. Пойдем поиграем.

Они пришли к ледовому дворцу среди ночи. Адри заранее позвонила вахтеру, чтобы он оставил открытым окно и они могли пробраться внутрь. Беньи и Алисия играли до потери дыхания. Потом лежали посередине поля, прямо на нарисованной морде медведя, и девочка, которой почти исполнилось семь, спросила мальчика, которому почти исполнилось двадцать:

– Ты злишься на Бога?

– Да, – ответил Беньи.

– Я тоже, – прошептала она.

Беньи подумал, насколько безответственным будет рассказать семилетке, что с этими чувствами она запросто совладает в будущем, когда подрастет, но решил, что Адри ему за такое пальцы переломает, и промолчал. Он сказал другое:

– Будет хреново, Алисия, и долго. Некоторые взрослые скажут тебе, что время лечит все раны, но это вообще, блин, не так. Просто ты сама со временем станешь жестче. И боль утихнет, но только самую, самую малость.

– Ты столько ругаешься, – улыбнувшись, ответила Алисия, и уголки ее губ шевельнулись впервые за весь день.

– Да ни хрена, твою мать! – ухмыльнулся Беньи.

И тогда Алисия засмеялась так, что по ледовому дворцу прокатилось эхо, а это значило, что надежда еще есть. Они лежали на льду, и Беньи рассказал, что у Адри в питомнике недавно ощенилась сука, но вместо того, чтобы пообещать Алисии щенка, он спросил, как бы она их назвала. А вместо того, чтобы разозлиться на Беньи и заорать, что ей не нужен никто, кроме Банка, Алисия задумалась. Они сочиняли все новые и новые имена, одно глупее другого, и хохотали до колик. Последние пятьдесят кличек так или иначе все были связаны с какашками, и больше всего Алисии полюбился «Бутерброд с какашкой», потому что ничего противнее и смешнее она в жизни не слышала. Беньи уже с нетерпением ждал, как ему влетит от Адри, когда девочка обкатает это выражение на следующей тренировке.

– А перед игрой ты боялся? – отсмеявшись, спросила Алисия.

– Всегда, – признался Беньи.

– Меня от страха иногда тошнит, – сказала она.

Беньи осторожно протянул свою здоровую пятерню и взял ее за руку.

– Хочешь, научу тебя одному приему? Когда я был маленьким, я ложился на лед, вот так, как мы лежим сейчас. Ночью, накануне игры, я залезал сюда через окно – только не вздумай рассказывать вахтеру!

Алисия кивнула и пообещала молчать.

– А потом? – спросила она.

– А потом лежал тут и думал: «я один-одинешенек на всей земле». Пытался запомнить тишину. Потому что, оставаясь один, я никогда ничего не боялся, мне было страшно только с людьми.

– Мне тоже.

Беньи бесило, что девочка понимает, о чем он говорит. Для этого она была слишком мала. Но он сказал как есть:

– Когда ты один, тебя никто не может обидеть.

Ее пальцы чуть крепче сжали его руку, снизу на них смотрел медведь, сверху – вечность. Тоненький голос устало спросил:

– А потом что?

И Беньи медленно ответил:

– А потом, когда во время игры я снова начинал нервничать, я просто смотрел на потолок и думал, что я здесь один. И в голове все смолкало. Я словно отключал все звуки. Я чувствовал, что, кроме меня, никого нет, и мне ничего не было страшно. Все было хорошо.

Алисия несколько минут лежала молча. Внутри у нее все болело – тут и там, но в ту минуту она не чувствовала боли, потому что рядом лежал Беньи, потому что на дворе была осень, а значит, скоро новый хоккейный сезон и все еще может наладиться. Потолок над ней бесконечен, и она ничего не боится. Почувствовав, что маленькие пальцы расслабились, Беньи понял, что она уснула. Всю дорогу до дома Суне он нес ее на руках. Уложил на диване, а сам лег рядом на полу.

На следующее утро Адри рассказала ему, что по всему участку Суне валялись шарики паштета с крысиным ядом внутри. Причем ни одного у соседей, все только у Суне. Ни Адри, ни Беньи не могли в ту секунду облачить свои самые темные мысли в слова, но оба инстинктивно понимали, что чаще всего правильным объяснением оказывается самое банальное: фанаты «Бьорнстада» и «Хеда» только что объявили друг другу войну, око за око, зуб за зуб. Все знали, что Банк – маскот зеленого клуба. Он даже попал на фотографию в местной газете под заголовком «Командный пес». Так действует тот, кто хочет задеть «Бьорнстад», но боится поднять руку на человека.

В голосе Беньи не прозвучало ни ярости, ни угрозы, он просто холодно констатировал:

– Я убью их. Всех до единого.

В любом другом случае Адри возразила бы ему, но не сейчас. Когда брат и сестра садились в машину, чтобы ехать домой, Суне стоял в кухне у окна и думал: только что кто-то нажил себе врагов в лице этих двух – более неправильного решения в этом лесу и представить себе нельзя.

Почувствовав, как возле его ноги что-то шевельнулось, он хотел было наклониться погладить Банка, но тут же опомнился, преисполненный отчаянием и горем, и чуть не заплакал. Алисия снова дернула его за штанину и, сунув кулачок в его здоровенную ладонь, спросила:

– А можно сделать бутерброды с вареньем?

Ну конечно можно.

Сколько угодно.

80

Банк, банк, банк

Когда Зазубами ушел с могилы Рут на бьорнстадском кладбище в ночь со вторника на среду, он сел в автобус и как ни в чем не бывало поехал в Хед. Маттео остался стоять в темноте, мечтая тоже сделать вид, будто ничего не случилось. Он хотел бы голыми руками убить его, но Маттео всего четырнадцать, а Зазубами – взрослый мужчина. Такого ни за что не одолеть. Потом мы станем говорить про Маттео, что мальчики вроде него совершают преступления, чтобы почувствовать власть, но это неправда. Маттео просто не мог и дальше чувствовать собственное бессилие.

Он поехал домой, но велосипед заносило на снегу, и он несколько раз упал. Цепь снова соскочила, и он поцарапался, когда пытался ее надеть. Кровь текла по руке, но он так вымок и продрог, что сперва этого даже не заметил. Он стонал от досады и гнева, но что толку? Маттео поволок велосипед за собой и от усталости перестал следить, какой дорогой идет. Добравшись до таунхаусов, он услышал, как пожилой человек зовет свою собаку. Хозяин и пес вышли на вечернюю прогулку, привыкшие, что в это время суток улица принадлежит им одним. Маттео не прятался, но они все равно его не заметили.

«Банк! Ко мне! Ну иди же сюда! Молодец, хороший пес! Пошли домой, тебя печеночный паштет ждет!» – весело покрикивал пожилой мужчина.

Маттео знал, кто этот человек. Его звали Суне, и когда-то он был тренером основной команды «Бьорнстада». Собаку он тоже знал, ее фото было в газете, все в Бьорнстаде ее обожали.

Маттео не чувствовал никакой воли к власти, он просто хотел избавиться от бессилия, хотя бы на короткий миг. Он думал о зеленой куртке, в которую был одет Зазубами, на Суне была такая же – он просто хотел отнять у них что-нибудь, чтобы они почувствовали себя в его шкуре. Наверняка они будут горевать по собаке больше, чем кто-либо когда-либо горевал по Рут. В медвежьем городке девушек ценят меньше, чем животных.

Маттео доволок велик до дома, потом прокрался в соседний дом к пожилой паре и сперва думал снова вскрыть их сейф с оружием, но, отказавшись от этой затеи, проник в их кладовку. Он и сам не знал, чего ищет, пока не заметил предупреждающие этикетки на двух маленьких коробочках на верхней полке.

Рано утром в среду он вернулся к таунхаусам и разыскал участок старика. И уже уходил, когда Алисия принялась колотить в дверь Суне, чтобы разбудить его и позавтракать. Алисия и Суне отправились в магазин, а когда вернулись, девочка крепко, всем телом обняла Банка и выпустила в сад. Больше она его не видела.

81

Предупреждения

В Бьорнстаде и Хеде наступил четверг, и все проснулись в гневе. После бури прошла ровно неделя, но казалось, что не один месяц. С последнего жестокого столкновения между городами, повлекшего смерть человека, миновало два года, но скоро оно покажется недавним, словно было вчера. Мы придумаем миллион отговорок – они у нас всегда найдутся, – скажем, что конфликт между городами слишком запутан и что в таких ситуациях не бывает ничего полностью черного или белого. Мы со слегка презрительным вздохом скажем, что ненависть между двумя сообществами, двумя хоккейными клубами, двумя народами не нова и длится уже много поколений подряд. Мы отметим, что дело не в хоккее, а в разности культур, разности традиций и того, чем исторически жили оба города. Мы будем говорить о приоритетах коммуны, об экономических ресурсах и о том, за счет каких отраслей может существовать край. Мы упомянем рабочие места, налоги и то, как власти не понимают, что в таких городах люди хотят лишь одного: чтобы их не трогали. Хотят самоуправления, свободы, хотят охотиться в своих лесах и ловить рыбу в своих водоемах, хотят оставлять то, что производят, себе, а не отправлять на юг страны. Мы приведем подробный отчет о том, сколько локальных конфликтов на самом деле являются последствиями политических решений, которые принимаются в столичных городах людьми, которые никогда не бывали в лесу. В Бьорнстаде скажут, что эти гады на том конце шоссе просто завидуют, а в Хеде скажут, что эти сволочи за лесом – самодовольные лицемеры, возомнившие о себе невесть что. Кто-то вспомнит драку между мальчишками в ледовом дворце, кто-то упомянет разбитую в Хеде машину, потом заговорят о трагедии на фабрике, и тут уже даже самые уравновешенные завопят как безумные. Дискуссия о производственной среде и технике безопасности на фабрике быстро перерастет в обмен политическими лозунгами, на обвинение в дискриминации другая сторона рявкнет: «Так и нечего тут работать! Валите к себе и отнимайте рабочие места у своих!» У всех есть знакомые, которые знают тех, кто знал либо девушку, покалеченную станком, либо ту, которая была в отпуске по уходу за ребенком и чью смену отрабатывала пострадавшая. Все знают братьев, избивших молодых людей на парковке у больницы, либо молодых людей, которых избили. Все в Хеде хотя бы раз встречались с уродами из Бьорнстада – на свадьбе или хоккейном матче, и все в Бьорнстаде хотя бы раз имели дело с придурками из Хеда в ледовом дворце или на работе. Все самое худшее, что мы думаем друг о друге, всегда можно подтвердить какой-нибудь историей, которую мы слыхали от кого-то, кто, в свою очередь, слыхал ее от кого-то еще.

Мы скажем, что у всего этого есть сложная историческая подоплека. Глубокие культурные корни. Что конфликт унаследован через многие поколения. Что если ты не отсюда, то тебе ни за что не понять. Мы скажем, что это сложно, ох как сложно, но ведь на самом деле это не так. Будь Рамона жива, она бы сказала: «Ничего тут сложного нет. Хватит мочить друг друга, чертовы идиоты!»

Но теперь мы сами не знаем, как нам остановиться.

* * *

«Подумаешь, просто собака».

Этого, конечно, никто не сказал, но у Суне чувство было такое, будто соседи именно так и подумали. Жизнь за окном продолжалась, а он сидел у себя на кухне, разбитый на миллион кусков. Когда он вышел забрать почту, кто-то, проходя мимо, сказал: «Сочувствую твоему горю», но Суне нуждался не в таком сочувствии – лучше бы посочувствовали жизни, которую ему придется доживать без этой несносной невоспитанной псины. Без лапок, скребущих по одеялу, без укусов на запястьях. Как он это потянет? Кто съест весь этот печеночный паштет, оставшийся в холодильнике? Пришло несколько эсэмэсок, звонили из правления клуба и один или два тренера юношеских команд, все соболезновали, но не так, как если бы умер человек. Конечно, им было грустно, что Суне грустит, но они не смогут до конца прочувствовать его потерю. Потому что это просто собака. Но как же трудно объяснить, что животное – больше чем животное, когда ты сам – человек, который этому животному принадлежит. Возможно, тут нужно гораздо больше эмпатии, у большинства людей ее столько не наберется. Или больше воображения, что ли.

Потому Суне и удивился, – хотя на самом деле все было совершенно логично, – когда в дверь позвонили и на пороге возник Теему со слезами на глазах. За ним стояла дюжина мужчин в черных куртках. Они протянули ему огромный траурный венок, какие кладут на человеческий гроб, и Теему сказал:

– Это от парней. Мы можем тебе чем-то помочь?

– Спасибо за участие. Но это же просто собака, – прошептал Суне.

Теему крепко хлопнул его по плечу.

– Это не просто собака. Это семья. Все знают, как ты его любил. Мы тоже его любили. Он был нашим маскотом…

Один из мужчин позади него, с татуировкой на шее и на руках и, вероятно, на всех остальных частях тела, сказал с дрожью в голосе:

– Я не так хорошо его знал, но мне будет очень его не хватать. Он был частью клуба!

Суне стоял с венком в руках и горем на лице, не зная, что ответить. Но кто еще способен понять безмерную и нелепую любовь к животному, как не человек, которому всю жизнь твердили, что нельзя так сильно любить то, что он любит: это ведь просто хоккей.

Группировка все очень точно чувствует, все и всегда. Парни знают: скорбь измеряется не тем, что ты потерял, а тем, кто ты есть. У них хорошее воображение. Настолько, что одна мысль об утрате того, без чего они не смогут жить, делает их смертельно опасными.

– Кофе, – сказал Суне без вопросительного знака и прошел в дом.

Черные куртки вошли за ним и сели пить кофе. Один из гостей заметил, что в ванной подтекает кран, и починил его. Другой вымыл чашки. Третий вытер. Уходя, Теему оставил на столе у раковины конверт с деньгами.

– Тут немного, – тихо извинился он.

– Не надо, оставь себе, я… – начал Суне, но Теему добродушно поднял руку:

– Не тебе. Алисии. Мы знаем, что это была и ее собака тоже.

Когда он уходил, Суне сказал ему вслед:

– Теему… мы с тобой не так хорошо знакомы, я знаю, что ты злишься… я тоже чертовски зол, но… не надо мстить за собаку ради собаки, ладно? Банку не очень-то нравились люди, которые дерутся. И я не хочу, чтобы они нравились Алисии.

– Мстить? – невинно спросил Теему. – Кому мстить?

Так что Суне отчетливо понял: кто-то в Хеде дорого за все заплатит.

Беньи и Адри Ович покормили собак в питомнике, молча поели сами у разделочного стола в кухне, а потом остаток дня тренировались в качалке, которую Адри устроила в сарае. Беньи был слабее, чем обычно, заметила она, но заметила и другое: когда он на прошлой неделе вернулся домой из своих путешествий, его глаза были светлее, как будто выцвели на песчаных пляжах. Теперь же они снова потемнели. Выглядел он крепче, но и жестче. До того как вчера ему пришлось поймать на школьном дворе Алисию и рассказать, что случилось с ее любимым псом, Беньи передвигался по дому Адри, как раненая птица. Сегодня он напоминал раненого медведя. Вчера он был хрупок, сегодня – смертельно опасен.

82

Коньки

Утро Петер провел на кухне: пек хлеб и все надеялся, что зазвонит телефон. Раз в пять минут он тыкал в него, проверить, не сдохла ли батарея, но нет, долбаный телефон молчал. Мира даже не заметила, что Петер не явился в офис. Ничего не скажешь, очень нужный работник. Петеру было трудно передать словами, что он чувствует в этой связи: обиду, злость, собственную неполноценность?

Он все пек и пек – господи, куда столько хлеба? – весь разделочный стол был завален буханками. Потом взял свою зеленую куртку и пошел в ледовый дворец. Какая разница, все равно он никому не нужен, а там сегодня тринадцатилетки играют матч – самый классный возраст в хоккее. Каждый из них пока еще самородок, всё еще впереди. Каждый пока еще верит в свою мечту.

Он пришел рано, народу было немного, но кто-то из околачивавшихся там стариков, завидев его, поднял голову:

– Слышь, Петер! Мы слыхали об этом новом игроке… как его там? Александр? Ну и как он?

Петер улыбнулся:

– Мы зовем его Столичный. Он ничего. Сами увидите.

Старики остались довольны.

– Столичный? Хорошее прозвище, такое не забудешь. И Амат вернулся, да? Может, неплохой дуэт выйдет?

Петер довольно кивнул:

– Цаккель свое дело знает.

Промелькнуло ощущение, что все – почти как в прежние времена.

Старики хлопнули его по спине.

– Да ты не скромничай, все слышали, что ты вместе с Цаккель ездил за новым парнем! А если и Амат вернется… Тут точно без тебя не обошлось! Все хотят снова видеть тебя спортивным директором, так что имей в виду – когда надоест подавать жене кофе в Хеде, или чем ты там занимаешься у нее в конторе…

Стараясь не выдать себя, Петер засмеялся в ответ, словно шутка была смешной. Ему это неплохо удалось.

Когда Петер занял место на трибуне, подошел вахтер и сел рядом. Только сейчас Петер узнал о том, что случилось с собакой и что черные куртки решили прийти посмотреть матч.

– Что ж, приготовимся к драке, – обеспокоенно проворчал вахтер, и все это действительно походило на прежние времена.

Даже слишком.

Мира с коллегой сидели в конторе, обложившись высоченными кипами раскрытых папок.

– Что скажешь? – устало спросила Мира.

– Скажу, что нам очень повезло, что в этих бумагах сам черт ногу сломит и ни один нормальный человек не разберет, в чем именно виноват Петер, – попыталась ободрить Миру коллега, но без успеха: Мира прекрасно знала, что совершил ее муж.

– Закрыть глаза на преступление – тоже преступление.

Коллега была права, многие косяки, допущенные клубом, хороший адвокат сгладит в два счета, но подписать бумаги о тренировочном комплексе – это все равно что оставить отпечатки на орудии убийства. Поэтому Мира так и злилась на Петера. Любой дурак поймет: ну не может коммуна купить несуществующее здание, нельзя украсть у налогоплательщиков миллионы и торговать воздухом. Это аморально, это уголовное преступление.

– А ты сказала Петеру, что все знаешь? – спросила коллега.

Мира покачала головой:

– Нет. Он ведь просто скажет, что не понял, под чем подписывается. И я ему поверю. Я… захочу ему поверить.

Коллега слабо улыбнулась:

– Я тоже ему поверю. Он, конечно, кретин, но все же не настолько глуп.

Мира вздохнула:

– Не читать бумаги, которые подписываешь, и есть глупость. О чем он думал? Смогу ли я доказать, что он не совершал преступления, утверждая, что он сама наивность…

Коллега медленно кивнула:

– Знаешь, что я думаю? Я думаю, что газетчики не посмеют это напечатать. Народ взбесится, если они это сделают, Петер для них – святой… а ЕСЛИ напечатают, то, может, никто не станет искать козла отпущения? Может, обвинят во всем правление и политиков, а не конкретного человека…

– А если станут? – спросила Мира, не желая слышать ответ.

– Тогда Петер идеально подойдет на эту роль, – грустно ответила коллега. – Идеально.

Мира хотела ей ответить, но плач слишком уж близко подступил к горлу. Она надеялась, что Фрак придумает, как спасти «Хед-Хоккей», что он найдет достаточно союзников, остановит местную газету и сможет скрыть то, что сделал Петер. Хотя бы скрыть – ибо закопать это даже ей не под силу.

На площадке тренировалась детская команда. Вахтер пошел поменять лампочки и проверить окна и запасные выходы перед матчем подростков, Петер тоже встал. Когда он был спортивным директором, он всегда гордился, что знает все не только про команду, но и про ледовый дворец: что требует проверки и смазки, что нужно поменять или починить. В маленьком хоккейном клубе у всех как минимум три профессии.

– Черт… – Петер расстегнул куртку и сломал молнию.

– Куртка села или живот отрос? – ухмыльнулся вахтер.

– И то и другое, – признался Петер.

– У меня в подсобке плоскогубцы есть. Я починю. Нельзя же так ходить, малыш, – пробурчал вахтер, потому что Петер останется для него малышом даже в восемьдесят лет.

У подсобки стоял Амат с коньками в руке. Увидев Петера, он готов был провалиться на месте от неловкости и так разнервничался, что выронил один конек.

– Поточить? – спросил вахтер с особым недовольством в голосе, которое было припасено у него для самых любимых игроков.

– Только если… если у вас есть время… Мне не… – выговорил Амат. Он столько всего хотел сказать, когда на днях шел к дому Петера, но поскольку так ничего и не сказал, слова как будто вросли в него изнутри.

– Сперва куртку починю, – ответил вахтер.

Но Петер нагнулся, поднял конек и сказал:

– Давай я поточу, Амат. Пойдем со мной, скажешь, как тебе поточить.

И вот трое мужчин, представители трех поколений, стояли у скрежещущего и гудящего станка и тихо спорили о глубине желоба. Вахтер говорил, что желоб должен быть меньше: Амат, похоже, набрал килограммов десять – а Петер, подмигнув Амату, сказал:

– Он только строит из себя умника – он даже не знает, как поменять настройки, он уже лет сто точит все коньки одинаково.

– Для твоих коньков и горсти щебня хватило бы, ты все равно за весь матч и пяти метров не проезжал… – ответил вахтер и пошел искать плоскогубцы получше.

Петер и Амат остались стоять у станка, и Петер, перекрикивая скрежет, спросил:

– Останешься посмотреть матч? Тебе ведь и самому, считай, еще вчера было тринадцать. Знаю, конечно, что это было давно, но иногда кажется, будто…

Амат не сводил глаз с коньков.

– Да. Иногда мне тоже так кажется.

Петер провел пальцем по лезвию.

– Поэтому все и любят смотреть, как играют дети. В этом возрасте кажется, что все еще впереди.

Голос Амата дрогнул, когда он ответил:

– Зря я не послушал вас тогда, весной.

Петер мягко покачал головой:

– Да нет, ты был прав. Ты теперь взрослый человек. Я не имел права учить тебя, как жить…

– Если бы я вас послушал, то, может быть, уже играл бы в НХЛ, – проговорил Амат.

Тогда Петер повернулся и пристально посмотрел на него:

– Когда-нибудь ты обязательно будешь играть в НХЛ. Но не благодаря мне или кому-то еще, а потому, что ты – потрясающий игрок.

Петер протянул ему коньки. Амат взял их и проговорил, глядя в пол:

– Если бы не вы, я бы им не стал.

– Прекрати, у тебя талант от бога, ты… – запротестовал Петер, но Амат тихо и уверенно перебил его:

– Таланта недостаточно. В моем случае недостаточно. Нужен кто-то, кто в тебя поверит. И я не один такой… Вы сделали то же самое для Беньи и Бубу, а теперь вот делаете для Александра… мы вам никто, но всегда чувствовали себя вашими детьми. Вы всегда верили в нас больше, чем мы верили в себя.

Вахтер вернулся. Хлопнула дверь. Станок продолжал скрежетать. Амат смущенно кивнул, пробормотал «спасибо» и вышел. Петер остался стоять, боясь надеть куртку – на груди она теперь уже никогда не сойдется. Вахтер сердито посмотрел на него и пробурчал:

– Ну что ты встал как истукан? Тут коньков еще двадцать пар…

И Петер на несколько часов застрял в подсобке. Давно он не чувствовал себя таким нужным.

Когда Амат вышел из подсобки, ледовый дворец уже наполнялся людьми. От давки ему стало не по себе, поэтому смотреть матч он не остался. На парковке он увидел Зазубами, с сумкой на плече, такого же напуганного толпой, судя по затравленному лицу. Снова пошел снег.

– Зазубами! Пошли куда-нибудь, погоняем шайбу? Может, озеро замерзло? – крикнул Амат, и Зазубами, конечно же, кивнул.

Маттео стоял чуть поодаль среди деревьев и смотрел, как они удаляются.

83

Провокации

Был четверг, и дом в Хеде сотрясали суматоха и беготня по скрипучей лестнице. Тед укладывал сумку – сегодня он играл против команды тринадцатилетних подростков из Бьорнстада. Тобиас был все еще отстранен, поэтому он в кои-то веки мог пойти на матч и посмотреть, как играет Тед, – вот уже несколько лет их матчи почти всегда совпадали. Тесс пошла отвести Тюре к соседям. Тюре, конечно, рассердился не на шутку, но хотя никто еще не знал, что произойдет, инстинкт подсказывал Йонни, что сегодня брать с собой младшего не стоит. И Йонни, и Ханна, как могли, старались не показывать своих чувств, что выходило у них с переменным успехом. Трагедия на фабрике стала тяжелым потрясением для обоих, они даже поговорить о ней не успели, а может, намеренно избегали этой темы. Йонни прибыл на фабрику и распиливал станок, чтобы освободить пострадавшую, Ханна принимала ее у себя в отделении. Сейчас обоих переполняли чувства. Ханна давала им выход, Йонни держал все в себе. Она кипела, он готов был взорваться.

– Пойду отнесу вещи в машину, – сказал он, хотя относить было нечего. Выйдя из дома, он просто сел на водительское сиденье и включил Брюса Спрингстина на полную громкость.

Ханна заглянула в комнату тринадцатилетнего Теда. Он уже надел свой красный тренировочный костюм и, как всегда, собрался раньше всех. В отличие от пятнадцатилетнего Тобиаса. Тот, по своему обыкновению, только проснулся и все еще пытался отыскать два парных носка. Ханна нашла носки и пробормотала первое, что пришло в голову:

– Неужто это твои носки? Похожи на папины! Какой же у тебя размер? Совсем недавно я еще шнуровала тебе коньки…

– Последний раз ты шнуровала нам коньки лет десять назад, мама, – в один голос хмыкнули Тобиас и Тед.

– Нет, это было как будто пять минут назад! – упрямо возразила им мать. – Ну, максимум на прошлой неделе!

Это не вы стали взрослыми, это просто мой мир сжался вокруг вас, подумала она, обнимая своих мальчиков. Сейчас у нее остался только один ребенок, Тюре, которому еще можно было помогать шнуровать коньки, хотя и он уже редко когда ей это позволял. Лишиться и этого – ужасно, потому что те короткие секунды, когда ребенок делает первые шаги на льду, когда выходит на первую тренировку или матч, были одними из редчайших мгновений, когда она чувствовала себя хорошей матерью. Матерью, у которой все схвачено. На одну-единственную секунду. Теперь они со всем справлялись сами – о чем она и мечтала, когда они были маленькими и беспомощными. А теперь она мечтала вернуть прошлое, потому что они выросли и стали самостоятельными.

Тед и Тобиас всю дорогу до Бьорнстада спорили из-за музыки. Тесс назло обоим включила Спрингстина, но Йонни решил, что это она ради него, и млел от сознания собственной важности, пока они не выехали из леса и не увидели очередь из машин, вытянувшуюся до самого ледового дворца.

– Ни фига себе, что происходит? – воскликнул Тобиас.

– Они что, все будут смотреть наш матч? – вырвалось у Теда.

Йонни и Ханна сидели молча, напряженно глядя на толпы народа на парковке. Тут и там кучковались мужчины в черных куртках – обычно они не ходят на детские матчи, но сегодня все было по-другому. Нависшая угроза насилия становилась самосбывающимся пророчеством: только прослышав, что люди из Хеда едут сюда драться, Группировка решила, что должна защитить своих парней в Бьорнстаде, поэтому люди из Хеда решили, что просто ОБЯЗАНЫ приехать, чтобы защитить своих. Никаких провокаций и не требовалось. Ненависть сама катилась, как по рельсам.

Все это плохо кончится, подумала Ханна, но сказала другое:

– Какая классная атмосфера! Смотрите, сколько народу из Хеда приехало, почти домашний матч!

– Это и есть домашний матч, – недовольно пробурчал Йонни.

Во всяком случае, так и было задумано. Игра планировалась в ледовом дворце Хеда и состоялась бы там, если бы не рухнула крыша. И теперь ее перенесли в Бьорнстад, причем на четверг, поскольку другого окна не нашлось. Кто-то в Бьорнстаде, конечно же, позаботился о том, чтобы на табло с анонсами матчей у входа в ледовый дворец команда Бьорнстада стояла первой, как будто это их домашний матч.

– Разве это так уж важно? – возразила Ханна, и Йонни обиженно смолк.

Вслед за другими они ехали между флагштоками с развевающимися наверху огромными зелеными флагами. Снег на чудесной новой крыше ледового дворца искрился на солнце. Все парковочные места поближе к входу были заняты дорогими кроссоверами хоккейных папаш, похожими друг на друга как две капли воды. На заднем стекле каждой – наклейка с логотипом «Бьорнстад-Хоккея». Микроавтобус Йонни проехал между ними, кашляя мотором, как заядлый курильщик, что сорок лет просидел на стойке ресепшена какой-нибудь администрации, выкуривая по сорок сигарет каждый день. Старый кузов трясся и грохотал, внутри надрывался Спрингстин, а где-то чуть в стороне компания подростков скандировала: «МЫ МЕДВЕДИ! МЫ МЕДВЕДИ! МЫ МЕДВЕДИ! МЫ МЕДВЕДИ ИЗ БЬОРНСТАДА!» Небольшая группка детей в красном отозвалась: «ХЕД! ХЕД! ХЕД!» Вся парковка заулюлюкала, после чего первая группа подростков заорала: «ХЕД – СУКИ! ХЕД – СУКИ! ХЕД – СУКИ!»

– Охрененный «Бьорнстад-Хоккей» с его охрененными «этическими нормами»… – еле слышно пробормотал Йонни, и даже Ханна не нашла в себе сил попросить его заткнуться.

Тобиас и Тед выскочили из машины, Тобиас молча взял сумку брата, чтобы тот не застрял в толчее, если вдруг начнется драка. Увидев тренера Теда и остальную команду у входа в ледовый дворец, они двинулись под звенящие в ушах призывы Ханны:

– Сосредоточьтесь на игре! Не лезьте в разборки! Слышите?

Тесс стояла рядом с ней, поглядывая в ту же сторону. Ханна посмотрела на дочь, потом на вход и вздохнула:

– Бубу там?

Тесс счастливо кивнула:

– Можно, я…

– Да-да, беги. Но держись рядом с ним! Хоть будет за кем спрятаться, если начнется драка. Такой здоровяк, ему любой мордобой не страшен.

И Тесс убежала, так беспечно, как будто пришла в парк аттракционов, на который, собственно, и была похожа парковка перед ледовым дворцом. Дочь так весело смеялась, что Ханна почти расслабилась: если не обращать внимания на редкие злобные кричалки, народ был довольно-таки благодушен. Воздух, пронизанный радостным ожиданием, дети с тяжелыми спортивными баулами, открытые багажники с пакетами булочек и термосами с кофе. Последнюю неделю оба города переполняла взаимная ненависть, но теперь казалось, будто все весело потирают руки на морозе и предвкушают, как отогреются теплом спорта. Объятия старых друзей, не видевших друг друга с самой весны, долгое лето, когда все разъехались по дачам и кемпингам, осталось позади, зато сейчас начинается настоящая жизнь. Теперь все будни снова окажутся подчинены логистике: отвезти на хоккей, забрать с хоккея, и каждый вечер сотням семей снова будет о чем поговорить всем вместе, потому что если бы все эти дети не играли в хоккей, то родители никогда бы не занимали столько места в их жизни. Сколько лет таких вот хлопот отпущено Ханне в лучшем случае? Скоро все кончится. Скоро они вырастут. Матери беззащитны перед ходом жизни, потому что отдали своим детям все до последней частички, до последнего клочка кожи, к концу их подросткового возраста ее уже нет вовсе, так что каждая следующая потеря врезается в голое мясо.

– Пойду хот-дог куплю, ты тут будешь? – как ни в чем не бывало спросил Йонни, и, боже, как бы ей хотелось, чтобы его прямо там, на месте, ударило молнией, не насмерть, но почти.

– Хот-дог? Сейчас? – фыркнула Ханна, хотя нашла чему удивляться: ее муж был настоящим утилизатором пищевых отходов. Ханна полжизни «прятала» от него дешевый шоколад на верхних полках, где Йонни мог легко найти его после того, как выпьет пива, – чтобы не шуровал по пьяни и не искал более дорогой, который она прятала поглубже.

Чуть вдалеке она увидела семьи двух игроков из команды Теда и пошла к ним. Йонни пошел за хот-догом. Миг – и семья разделилась в толчее.

84

Адвокаты

Семья Андерсон собралась в ледовом дворце после полудня, никто из них не мог объяснить зачем. Мая и Ана зашли домой поесть хлеба, Столичный приходил за своими вещами, готовясь навсегда переехать на дачу, которая еще недавно была автодомом. Этой ночью он остался там один, Беньи перебрался к сестре по причинам, пока не очень Столичному понятным, но ему было так хорошо среди деревьев у воды, что он решил остаться.

– Пойдешь на матч сегодня? – невинно спросила Мая, когда они столкнулись в кухне.

– Какой матч? – спросил Столичный.

– Тринадцатилетки – «Бьорнстад» против «Хеда».

– Тринадцатилетки? – удивился он. – Это что… какая-то важная игра?

– Когда «Бьорнстад» играет против «Хеда», любая игра – важная, – ответила Мая.

– И вы… пойдете? – спросил он.

– Мы идем прямо сейчас! – заявила Ана.

Они уговорили Лео пойти с ними, и Лео пошел, но с таким видом, будто делает это нехотя и просто позволил себя уломать. По дороге они с Маей и Аной выкурили одну сигарету на троих, и Лео еще никогда не чувствовал себя таким взрослым. Уже когда они добрались до ледового дворца, Мая написала эсэмэску маме:

«Мы хотим матч посмотреть. Приходи?»

Мира, сидевшая в офисе с коллегой среди гор бумаг, удивилась:

«Тринадцатилетки? Не думала, что тебе такое интересно».

И получила ответ:

«Какая разница, кто играет, мама, просто приходи».

Попробуйте устоять перед таким приглашением, если вы – мама подростка. Просто попробуйте.

Никакие хот-доги Йонни на самом деле не интересовали, он просто заметил тележку с дороги, когда сворачивал на парковку, и узнал продавца. Молодой, худощавый парень с всклокоченной бородой. Это был один из парней Льва, Йонни видел его на автосвалке. Вокруг него стояли четверо мужчин среднего возраста в зеленых куртках, один – совсем вплотную, и громко с ним переругивались. Один мужчина возмущенно дергал за тележку с сосисками, парень держал ее, но сдачи не давал, хотя явно мог бы. Сейчас он был в меньшинстве, несмотря на избыточный вес мужчин в зеленых куртках и их жалкие прически над стремительно отступающей линией волос.

Подходя к ним, Йонни расстегнул молнию на куртке, остановился метрах в двух и, кашлянув, спросил:

– Что, какие-то проблемы?

Мужчины в зеленом свирепо обернулись, но быстро поостыли. Причиной тому были, конечно, габариты Йонни, но еще и видневшаяся под курткой футболка с логотипом пожарной команды. Не то чтобы они уважали пожарных – такие люди никого не уважают, но они знали: ссорясь с одним пожарным, ты, скорее всего, ссоришься со всеми. Может, Йонни и стоял там один, но он был не один.

– Здесь нельзя торговать сосисками! – в конце концов вякнула какая-то из зеленых курток с несколько неожиданной для нее дерзостью.

– Нельзя? Торговать сосисками? – засмеялся Йонни. – Ты это серьезно?

– Дети торгуют сосисками в кафетерии! А этот козел за полцены продает! Как наши ребята вообще смогут хоть что-то заработать?

Парень у тележки повернулся к Йонни и, едва сдерживаясь, произнес:

– Я думал, тут свободная страна. И город свободный.

– По-любому это не ТВОЙ город, сука, так что вали-ка ты лучше туда, откуда приехал. И что у тебя вообще за мясо в твоих сосисках? – прошипел один из мужчин. – Крысы и летучие мыши?

Йонни просто посмотрел на него долгим взглядом, пока тот не скукожился, что случается со всеми мужчинами с длинным языком и маленькими кулачками. Кто-то из товарищей потянул его за рукав и виновато пробормотал, обращаясь к Йонни:

– Слушайте… простите… Давайте замнем. Просто наши ребята пытаются там сосисками торговать, чтобы немного денег в командную кассу заработать. Родители возмущаются…

Йонни фыркнул и кивнул на парня у тележки.

– Чем возмущаются? Парковка вам, что ли, принадлежит? Она муниципальная! Он такая же часть коммуны, как и вы!

– Окей, окей, сорри… – сказал мужик, разведя руками.

– Да ты не передо мной извиняйся, дубина! А перед ним! – рявкнул Йонни и снова кивнул на парня у тележки.

Мужики посмотрели на него, как будто ушам своим не веря. Один из них подтолкнул остальных и пробормотал:

– Ладно. Пошли отсюда. Скоро игра начнется. Потом разберемся.

Йонни и парень стояли на парковке, глядя им вслед. Пульс у Йонни участился. Ни один из этих мужчин не был Петером Андерсоном, но каждый из них чем-то его напоминал. И этого вполне хватило.

– Спасибо, – сказал парень.

Йонни обернулся и коротко кивнул:

– Скажи, если опять полезут. Это не их парковка. Решили, что вся коммуна им принадлежит, но это не так.

Дотронувшись рукой до груди, парень поклонился. Короткий жест признательности. В полной растерянности, не понимая, что он должен сделать в ответ, Йонни неловко потеребил замок на куртке и как-то полувзмахнул рукой, как будто отдавал честь. Парень приготовил хот-дог и протянул ему. Йонни покопался в кармане джинсов в поисках мелочи.

– Пожарным бесплатно! – отказался парень.

Йонни благодарно кивнул и, откусывая на ходу, пошел обратно. Офигенно вкусно, констатировал он про себя, сто пудов вкуснее, чем то дерьмо, которое они подают в своем кафетерии.

Ана, Мая, Лео и Столичный околачивались у входа в ледовый дворец, лавируя между группками людей. Исчезнув самое большее на минуту, Ана вернулась с восемью банками пива в полиэтиленовом пакете.

– Как ты… это сделала? – ахнул Лео.

– Просто спросила у одного парня, – ответила Ана так, будто ничего естественнее быть не могло.

– Она может где угодно пиво надыбать, даже на похоронах! – заверила остальных Мая.

– На похоронах ПРОЩЕ всего! – сказала Ана.

Они сели на камнях. Мая дала Лео одну банку, сама выпила две, Ана три. Столичный отказался – вечером тренировка.

– Боишься, влетит от тренера? – поддразнила его Ана.

– Нет. Просто не хочу ее разочаровывать, – выпалил он, не сумев сочинить никакой отговорки.

Мая ободряюще похлопала его по плечу и, включив свой самый выразительный лесной говор, сказала:

– Не хочешь разочаровывать? Да ты, чувак, ошибся городом. Мы здесь довольны только тогда, когда хоть чем-нибудь недовольны.

Столичный смущенно улыбнулся. Мая никогда не видела человека, который так легко смущался практически без всякого повода.

– Я умею разочаровывать. Стараюсь отучаться.

Пиво оказалось неожиданно крепким, к тому же свои две банки Мая выдула почти сразу и чуть было не ляпнула что-то совсем уже неуместное, когда Лео, опередив ее, промычал:

– Меня тошнит…

– АХ ТЫ ГОВНЮК, ТЫ ЧТО, ВСЕ ВЫСОСАЛ? – засмеялась Ана, тряхнув пустым пакетом.

У Лео так кружилась голова, что он не смог ей ничего ответить.

В кои-то веки Мира радовалась, что на дворе минусовая температура и она может спрятаться в толстую куртку с высоким воротником и надвинуть на глаза теплую шапку. Она незаметно проскользнула мимо людей, собравшихся у ледового дворца, послала сообщение дочери, пытаясь выяснить, где она, и слегка обалдела, увидев ее и Ану в кафетерии на кассе. Они стояли в толпе мальчишек-хоккеистов в зеленых куртках и торговали сосисками и шоколадными шариками.

– Привет, мам! – удивленно воскликнула Мая, как будто забыв, что сама ее сюда позвала.

– Мы тут стажируемся! – радостно поведала Ана.

Мира склонилась над прилавком и прошептала, чувствуя их дыхание:

– Вы что… надрались?

– Совсем чуть-чуть! – заорала Ана, уверенная, что говорит шепотом.

– Где Лео? – спросила Мира.

– В сортире! – сдержанно хихикнула Ана, на что Мая откликнулась истерическим хохотом.

Мира очень старалась на них рассердиться. Правда, очень старалась. Но им было так весело, а она так устала и ей так хотелось, чтобы рядом был хоть кто-то из семьи, за кого не надо беспокоиться. Поэтому она обошла прилавок, заставила девочек выпить воды и сама встала торговать сосисками и шоколадными шариками. Как в старые времена.

Тесс и Бубу поднялись в кафетерий: они шли не держась за руки, но настолько близко, насколько это было возможно. Их пальцы то и дело соприкасались и словно нечаянно сплетались друг с другом. Быстрые взгляды, беглые улыбки, все наэлектризовано.

Столичный стоял в углу и ел шоколадные шарики, Бубу остановился поболтать, Тесс обернулась. Она напоминала сейчас своего младшего брата, когда тот на днях увидел Амата.

– Это… это сама Мира Андерсон? Адвокат? – дернув Бубу за рукав, прошептала она.

– Ну да. Мира! ПРИВЕТ, МИРА! – закричал Бубу и помахал ей.

Выражение, которое появилось в ту секунду на лице Тесс, еще долго, до самой старости, будет появляться у нее на лице всякий раз, когда Бубу вот так вот прилюдно ее опозорит. Мира подняла голову и помахала Бубу, а когда встретилась взглядом с Тесс, девочка покраснела так, что Бубу решил, будто она поперхнулась, и уже кинулся было оказывать ей первую помощь, но Тесс громким шепотом устроила ему настоящий разнос – в первый, но уж точно не в последний раз в их жизни. Мира вышла из-за стойки, обняла Бубу и протянула руку Тесс.

– Привет, я Мира…

– Я знаю, я знаю, вы адвокат! – вырвалось у Тесс.

– Да? Откуда ты знаешь? – удивилась Мира.

– Я прохожу мимо вашего офиса, когда провожаю брата в школу. Я видела вывеску. И… посмотрела в интернете… – красная как рак, призналась Тесс.

– Тесс тоже хочет стать адвокатом! – вставил Бубу, потому что еще не знал, что в подобных ситуациях следует помалкивать.

Но это ничего. У него будет много лет впереди, чтобы научиться.

– Я… это еще не точно… но я хочу поступать на юридический. Правда, все говорят, это дико трудно, – смущенно сказала Тесс.

– И хорошо, что трудно. Так и должно быть. Именно поэтому и стоит заниматься правом, – улыбнувшись, ответила Мира и вспомнила свои сомнения, когда в возрасте Тесс мыла по вечерам посуду в ресторане родителей и думала, сможет ли она хоть когда-нибудь утереть нос всем этим мажорам на ее курсе.

– Думаете, я справлюсь? – Вопрос Тесс прозвучал настолько в лоб, что она и сама удивилась.

Заикаясь, она извинилась за глупый вопрос, но Мира мягко взяла ее за руку и ответила:

– Я скажу тебе так, как однажды мне сказала моя мама: есть только один способ это проверить.

Глаза Тесс заблестели, она прошептала, не подумав:

– Я хочу помогать другим девчонкам. Тем, кого изнасиловали или избивают… ну, то есть со мной такого не случалось! Но я знаю про вашу дочь! Я хочу… помогать. Как вы!

Мире вдруг перестало хватать воздуха, и какое-то время ушло на то, чтобы совладать с дыханием.

– Иногда это тяжелая работа, – тихо сказала она наконец.

– У нас в семье у всех тяжелая работа, – прошептала Тесс.

Мира видела, как горят глаза девочки, и подумала: вот что, должно быть, чувствовал Петер все эти годы: вот как выглядит цветущая вишня. Она улыбнулась, медленно кивнула и полезла во внутренний карман за кошельком.

– Вот моя визитка, мобильный номер – на обороте. Звони мне в любое время. Приходи, если понадобится. Если ты правда хочешь этим заниматься… правда хочешь… я обещаю тебе помочь.

Тесс взяла карточку так, словно это был билет на шоколадную фабрику. И с опозданием заметила, что говорит, как чокнутый фанатик:

– Я слышала, ваша дочь переехала и пошла в другую школу в другом городе. Вам было очень грустно?

Уголки губ у Миры задрожали.

– Да. Но еще я очень горжусь ею.

Тесс как будто прорвало:

– Все университеты, где есть юридические факультеты, находятся ужасно далеко, а мама не хочет, чтобы я уезжала.

– Мамы никогда этого не хотят, – созналась Мира.

Тесс хотела задать ей еще тысячу вопросов, но не успела, потому что кто-то на лестнице, ведущей вниз, к ледовой площадке, вдруг закричал:

– ДРАКА! ДРАКА!

А потом до них донесся другой крик, снизу. Мужчины, в панике зовущие своих сыновей, и другие мужчины, бешено орущие друг на друга. А потом топот ног, как бывает, когда бегут от чего-то страшного.

85

Сердца

Тринадцатилетки из «Хед-Хоккея» зашли в раздевалку для команды гостей, но тут же с позеленевшими лицами выскочили в коридор. В раздевалке стояла вонь – удушающий, едкий, отвратительный запах, проникавший в ноздри так быстро, что противостоять рвотному позыву не было никаких сил. Компания мальчишек лет тринадцати-четырнадцати в зеленых свитерах и перевернутых козырьками назад бейсболках истерично захихикала, пока вахтер не увидел, что случилось, и не погнался за ними с молотком в кулаке. Тринадцатилетки из Хеда стояли в коридоре, хлюпая носами. Возможно, это была масляная кислота, а может, залежавшиеся очистки от креветок или тухлое мясо. В Бьорнстаде этот фокус практиковали с незапамятных времен, чтобы вывести команду противника из равновесия. Белый и пушистый «Бьорнстад-Хоккей» со своими рекламными буклетами о том, что они достойны спонсорских вложений, – а ведет себя так по-детски. Все в «Хеде» уже привыкли к этому, никто больше не удивлялся, но обычно такое проделывали все-таки со взрослыми командами. Не с детьми. Но этот матч – другой.

«МЫ МЕДВЕДИ!» – гремело со стоячих трибун. «МЫ МЕДВЕДИ!» – вторило море чернокурточников так, что в коридоре, где стояли Тед и его товарищи по команде, дрожали стены. Тренер пытался объяснить, где им теперь переодеться, но за всем этим шумом его не было слышно. «ХЕД – СУКИ ХЕД – СУКИ ХЕД – СУКИ, УМРИТЕ!» – Тобиас стоял рядом с ребятами из команды брата и видел ужас в их глазах. Они просто дети, выпустить их на лед сегодня вечером – все равно что послать на войну. Тобиас выловил брата.

– Тед!

– Что?

Схватив его за рукав, он прорычал:

– Торт!

Тед неожиданно расхохотался, и его тело в объятиях старшего брата расслабилось.

– Что?

– Ты же так любишь торты! Подумай о торте, и станет легче!

– Совсем рехнулся…

Тобиас серьезно кивнул:

– Не бойся, что бы они ни орали, окей? Будь благодарен, что бы они ни выкрикивали! Хочешь играть в НХЛ? Тогда будь готов играть перед чокнутой публикой, а более чокнутой публики, чем эти психопаты, просто не бывает. Справишься с этим, значит, справишься с чем угодно. Просто иди и играй, и пусть они заткнутся. Каждый раз, когда они будут кричать, забивай. Раздави их. Отними у них все, что они любят.

Тед прислонился лбом ко лбу брата.

– Спасибо, Тоббе.

Тобиас прошипел:

– Не надо благодарить. Иди и забивай. Сделай их. Разбей их гребаные сердца.

Их взгляды на мгновение встретились. Старший брат был жёсток вне площадки, но на льду часто прогибался. С младшим братом все обстояло наоборот. Пока Тобиас защищал Теда по эту сторону борта, ничто не могло остановить Теда на площадке. Им было пятнадцать и тринадцать, но карьера одного заканчивалась, а у другого только начиналась. Тед с ребятами вышли на парковку, чтобы переодеться в машинах родителей, а Тобиас остался стоять в коридоре, сунув руки в карманы. И когда Тед уже готовился к игре, Тобиас развернулся и поднялся на трибуну, к стоячим местам, где собрались фанаты «Хеда». Кто-то из старших узнал его – когда-то они учились в одной школе, и стал кричать и махать, чтобы он шел к ним.

– Это же ты недавно вырубил бьорнстадских пидоров и за это вылетел из команды, да? – спросил один.

Тобиас неохотно кивнул. Кто-то хлопнул его по спине.

– И они еще тебя отстранили! Да тебе медаль надо было дать!

Тобиас, конечно, знал, кто это. Отец всегда говорил ему держаться подальше от таких людей: «Этих придурков хлебом не корми, дай подраться, Тоббе. Не ищи приключений на свою голову – ты станешь старше и поймешь, что в жизни и так достаточно передряг, которые сами тебя найдут…» Но когда эти парни запели и запрыгали, в груди у Тобиаса отчаянно застучало. В ушах зашумело, адреналин закипел в крови. И он тоже стал петь и скакать.

Когда Тед с ребятами вернулись в ледовый дворец, многие из отцов пошли за ними до самого прохода на лед, в бешенстве от того, что их детей унизили, заставив переодеваться на парковке. Они кричали о «неспортивном поведении», а когда парнишка из бьорнстадской команды что-то выкрикнул в ответ, его тут же схватили, и тут уже на защиту своих ребят примчались все отцы «Бьорнстада», и пошло-поехало. Все вспыхнуло в мгновение ока.

Беньи и Адри приехали в ледовый дворец перед самым началом матча. Суне был слишком расстроен и остался дома. Он вышел пройтись по тому же маршруту, что они ходили с собакой. Он еще долго будет так делать. Запыхавшись, он будет всегда останавливаться, хвататься за сердце и шептать: «Беги вперед» – по старой привычке.

Беньи и Адри поднялись на стоячую трибуну. Черные куртки безмолвно обступили их со всех сторон. Адри знала, что многие из них на этой неделе были на лосиной охоте и сорвались только ради того, чтобы посмотреть детский матч. Плохой знак. Для всех.

Рядом с Адри и Беньи стоял Теему. «ПИ-ДО-РЫ!» – орали хедские болельщики, «СУКИ!» – орали в ответ бьорнстадские. Пока это были всего лишь слова, но Теему покосился на Беньи и Адри, проверяя их реакцию. Беньи был непроницаем, как камень: размеренное дыхание и равнодушный взгляд, как будто он то ли сбрасывал обороты, то ли, напротив, к чему-то готовился. Адри же только мельком взглянула на Теему и удивленно проговорила:

– Странно, что ты такой спокойный.

Теему загадочно кивнул:

– Я обещал сегодня не высовываться.

– Кому? – поинтересовалась Адри.

– Клубу, – ответил он.

Он даже своему ближайшему окружению не сказал, что говорил с Фраком. Только велел всем сохранять спокойствие, пока не получат прямого сигнала, и тогда все послушаются – не из страха, а потому что любят Теему. Он знал, это братство, которого здесь никому не понять, но если кто и мог бы, то это Адри. Тем не менее ему было трудно истолковать выражение ее лица сейчас – возможно, потому, что она и сама толком не знала, что чувствует: то ли гордость за Теему, что он и его парни до сих пор не развязали драку, то ли желание, чтобы они уже подрались. За свою жизнь Адри столько раз видела, как люди причиняют зло другим людям, что закалилась и очерствела, но когда зло причиняли животному, все предохранители внутри ее слетали. В голове все разом чернело. В такие минуты она понимала Теему как нельзя лучше.

«ПИ-ДО-РЫ!» – грохотало с одной трибуны.

«СУКИ!» – грохотало в ответ.

Выкрики накатывали с обеих сторон как волны. Обычно на игре между тринадцатилетками трибуны пусты, но это была не обычная неделя. В субботу основные команды обоих городов сыграют первый матч сезона, и у Адри в голове пронеслось: что же выкинут эти парни тогда? На танках приедут?

«БЕЙ, МОЧИ, ЛОМАЙ, ПАЛИ! МЫ БЫ ТРАХНУЛИ ВАШИХ СЕСТЕР, НО ВЫ ИХ САМИ УЖЕ ТРАХНУЛИ!» – орал кто-то на красной трибуне.

«ХЕД – ССЫКЛО! ХЕД – ССЫКЛО!» – скандировали парни Теему, окружавшие Адри.

Красных болельщиков не так много, как зеленых, и, главное, они не так хорошо организованы. Когда они скандируют, то слышны сотни разрозненных голосов, когда же кричат парни Теему, все голоса звучат слитно, как один. Как голос одного-единственного, внушающего ужас человека, готового на все. На трибуне «Хеда» это, конечно же, знали, знали, что они слабее, поэтому сделали то, что делают все болельщики в их положении: ударили противника в самое уязвимое место. Они готовы были на что угодно, лишь бы обидеть, сделать больно, задеть их гордость. Они придумали самый простой способ. И самый жестокий.

Пока Тед и остальные протискивались к выходу на лед сквозь давку, которую устроили их отцы с отцами противника, и, выбравшись на площадку, начали разогреваться, по трибуне «Хеда» прокатился слух: что-то такое про Суне, старого тренера основной команды. Что-то такое про собачку, которая попала на командное фото «Бьорнстада». Вроде того, что маскота теперь оплакивают даже самые страшные члены Группировки.

То, что произошло потом, было невероятно просто и эффективно, спонтанно и очевидно, глупо и разрушительно: парень, стоявший наискосок позади Тобиаса, начал лаять.

– Гав, гав, гав, – затявкал он, и сперва раздалось только несколько смешков вокруг.

Потом кто-то залаял громче:

– Гав! Гав! Гав!

И вдруг залаяла вся красная стоячая трибуна. Сначала в шутку, но через секунду это уже звучало как угроза. Соль на открытую рану. Прямая провокация. Бьорнстадские болельщики не стали отвечать им кричалкой или воем, они сделали кое-что похуже: они замолчали. И тогда смолкло все вокруг.

Трудно объяснить, какие звуки наполняют забитый людьми ледовый дворец, человеку, который никогда там не бывал, но даже хрустящие попкорном родители маленьких детей и уминающие хот-доги пенсионеры довольно быстро перестают слышать фоновый шум. Особенно в Бьорнстаде. Все настолько привыкли, что болельщики на трибунах орут друг другу «СУКИ» и «ПИДОРЫ», что они будто кричали это на иностранном языке – поедатели попкорна и сосисок и ухом бы не повели и, откинувшись на стульях, преспокойно продолжили бы болтать о погашении ипотеки, о внуках и о погоде. Быть может, они слегка избаловались, ведь со времени последней настоящей драки прошло уже больше двух лет. Все забыли, как срывается с места Группировка, поэтому были безмятежны, как дети, жмущиеся носом к стеклу вольера со львами. Крики чернокурточников сродни жужжанию вентилятора, которого не замечаешь, пока не выключишь.

Но в сгустившейся тишине, которая тут же охватила каждого в зале, живут только террор и ужас. Последний раз так было два года назад, но сейчас происходило вновь.

– ГАВ! – крикнул какой-то парень на трибуне красных, чересчур заведенный, чтобы заметить, что все остальные молчат. Кто-то шикнул: «Заткнись», кто-то попробовал кричать что-то другое, но было уже слишком поздно.

– Что будем делать? – спросил у Теему один из его парней, стоявших ниже.

Теему стоял, пристально глядя на трибуну красных с противоположного торца поля. В его глазах не было ничего. Ни эмпатии, ни прощения, ни милосердия. Может, он и думал о том, что пообещал Фраку не начинать разборок на этой неделе, но вообще-то он и не начинал. Фанаты из Хеда приехали в его ледовый дворец, к нему домой, чтобы хвастать, что они убили собаку Суне, а он должен сидеть сложа руки? Еще чего. В его голосе не было ни капли эмоций:

– Насрать. Свернуть им всем шеи.

Чернокурточники перескочили за перегородки и побежали, слаженно, как единое целое. Вся сидячая трибуна затаила дыхание, потом взвыла и пустилась в бегство: семьи с детьми и пенсионеры, спотыкаясь друг об друга, бросились врассыпную. Черные куртки, подобно огромной темной волне, накатили на трибуну, давя хот-доги и попкорн.

Адри схватила Теему за руку и крикнула:

– ТЫ ЖЕ СКАЗАЛ, ЧТО ВЫ ОБЕЩАЛИ КЛУБУ НЕ ЗАДИРАТЬСЯ?

Теему уставился на нее без тени раскаяния и ответил почти сочувственно:

– Клубу? Мы и есть клуб.

И тоже побежал, вместе с Беньи. Адри попыталась остановить брата, но это было бесполезно. Где-то в глубине души она, может, и не хотела его останавливать. Лай на противоположной трибуне смолк, превратившись в возбужденный ропот, но ладони Адри все еще помнили тяжесть маленького собачьего тельца, когда она опускала его в могилу. Может, она и не хотела насилия, но осуждать тех, кто сейчас его совершал, тоже больше не могла.

Отцы, столпившиеся в проходе к полю, почувствовали приближение опасности, как, заслышав отдаленный гул, чувствуют приближение цунами; они заорали детям, чтобы те немедленно покинули лед, началась паника, и хаос в одну секунду охватил весь ледовый дворец.

Тобиас увидел, как черные куртки бегут к ним с противоположного конца ледового поля, он заметил, как его собственная трибуна тут же разделилась надвое: на тех, кто начал отступать назад, и тех, кто кинулся навстречу угрозе. И мама, и папа всегда учили его бросаться в огонь, поэтому он не задумываясь перепрыгнул через ограждение, приземлился на бетон и со всех ног помчался на лед. Он думал только о том, как поскорее увести брата.

Ханна и Йонни побежали вниз с той же мыслью, но давка оказалась страшной, а хаос непреодолимым. Вместе с толпой их оттеснило в угол зала, к раздевалкам – именно там Бубу удалось протянуть руку и коснуться плеча Йонни. Йонни обернулся, и сердце его готово было разорваться на части, когда он услышал крик Бубу:

– ТЕСС СО МНОЙ! НЕ ВОЛНУЙТЕСЬ! ЗАБИРАЙТЕ ТОББЕ И ТЕДА, ВСТРЕТИМСЯ НА ПАРКОВКЕ!

Ханна на долю секунды выпустила руку Йонни, и их тут же будто разнесло в стороны беспощадными подводными течениями – секунда, и они были уже в десяти метрах друг от друга. Из ниоткуда вынырнули мальчики – Тед в коньках и в защите, Тобиас, яростно размахивающий руками, чтобы проложить себе и брату дорогу. Теему и первые черные куртки уже добрались до трибуны болельщиков «Хеда». Те из «красных», кто остался защищать ее, разломали пол и отчаянно колотили досками, пытаясь остановить чернокурточников. Ломались носы, выворачивались челюсти, но черные куртки неумолимо наступали. Кто-то погибнет, пронеслось в голове у Йонни, но Ханна протиснулась вперед и схватила его прежде, чем он додумал эту мысль до конца.

– МАЛЬЧИКИ! ВЫВЕДИ МАЛЬЧИКОВ!

За ее спиной один из отцов «Хеда» рубился с двумя отцами из «Бьорнстада», кто-то заехал ей локтем в висок, и она чуть не потеряла равновесие. Видя это, Йонни раскидал всех, кто стоял у него на пути. Одновременно с другой стороны протиснулся Тобиас. Йонни едва узнал его: пятнадцатилетний мальчик выглядел как взрослый мужчина, лишенный всякого страха. Одной рукой он волок за собой Теда, другой помогал маме удержаться на ногах. В толчее открылся небольшой просвет, и вся семья ринулась к выходу. Мальчики, за ними Ханна, и самым последним Йонни. На ходу он обернулся, и это была ошибка. Он не заметил мужчину, бегущего из подсобки за раздевалками и неожиданно выскочившего из-за угла, они со всей силы сшиблись лбами, и на несколько секунд в голове у Йонни все смолкло. Потом он почувствовал на лбу что-то липкое, но боли при этом не было. Йонни растерянно моргал, глядя перед собой: в глазах стояла вода. Мужчина опустился на колени, из разбитой брови хлестала кровь. Это был Петер Андерсон.

86

Кровь

Кафетерий быстро наполнился перепуганными семьями с детьми, сбежавшими от хаоса. Не размышляя – на это просто не было времени, – Мира просто встала у входа, широко расставив ноги. Наивно решив, вероятно, что будет охранять его, если мужчины внизу вздумают штурмовать кафетерий, хотя тут же сама подумала: «Как, Мира? КАК ты их остановишь?»

И тут кто-то скользнул мимо нее справа, а потом слева. Это были Мая и Ана. Мая пришла защитить маму, Ана – защитить весь мир. Один только раз на лестнице появились два парня, они ринулись к кафетерию с арматурой в руках, и для Аны этого оказалось вполне достаточно: дождавшись, пока один из них приблизится, она дала ему такого пинка в грудь, которого он никогда не забудет. Парень отлетел назад, а его приятель остановился как вкопанный, бешено таращась. После чего принял самое правильное решение в своей жизни и бросился наутек.

– ПРОКЛЯТЬЕ! – заорала Ана, отпрыгивая назад на одной ноге. Было так больно, как будто она сломала эту гребаную ступню. Почему, почему эти мужики такие железобетонные, почему их так больно бить?

Мира утянула девочек в кафетерий и закрыла дверь. Прошло две минуты, и ад снаружи вдруг прекратился, как будто кто-то выдернул провод из динамика. Когда они открыли дверь, в ледовом дворце было почти пусто.

Петер стоял на одном колене, подвывая от боли, кровь заливала глаза. Йонни стоял, склонившись над ним, – не для того, чтобы ударить, а чтобы помочь, но со стороны это выглядело иначе. Теему заметил их с трибуны. Этого было достаточно.

Адри так и осталась на трибуне «зеленых». Убегать ей даже в голову не пришло. Она не собиралась драться, но и удирать тоже. В ней не было ни ненависти, ни страха, только пустота. И только услышав, что кто-то зовет ее, она очнулась и огляделась. Это был Беньи. На руках он держал Алисию. Как он ее разыскал, Адри так никогда и не сможет понять, но где-то между трибунами противников Беньи услышал ее голос и, резко развернувшись против потока чернокурточников, побежал назад.

– Ты что, спятила, что ты вообще здесь делаешь? – заорал он.

– Я хотела посмотреть матч, а Суне не хотел, поэтому я пошла ОДНА! – прошипела Алисия. Она пыталась говорить со злостью, но на самом деле была насмерть перепугана.

Беньи наклонился, взял ее на руки и понес подальше от этой неразберихи, как родного ребенка. Она обняла его так, словно всегда и была его родным ребенком, обвила его, как водоросли обвивают тело, только что поднявшееся из воды. Бешенство Адри сразу стихло, осталось только бессилие. Она выпрямилась, как будто хотела размять спину, а потом быстро провела брата и девочку к одному из запасных выходов. Когда они вышли на парковку и напряжение отпустило, Алисия заплакала, а Беньи и Адри, ни разу не взглянув на бурлящую у входа толпу, продолжили свой путь дальше, в сторону деревьев. Они шли домой к Суне, предпочтя отвернуться от этого беспредела, вместо того, чтобы броситься в самую гущу, позаботиться о ком-то, вместо того, чтобы выместить на ком-то свою злобу. Всю дорогу Алисия не выпускала руку Беньи. Ночью она спала на диване с Адри. Может, в каких-то официальных бумагах они никогда и не будут значиться как родственники, но однажды, через много лет, Алисия будет играть свой первый матч за сборную страны, и когда ее спросят, какую фамилию она хочет нашить на свой свитер, она скажет: Ович.

Петер поднял голову, моргая сквозь заливающую глаза кровь, он видел, как Йонни протянул ему руку и как с трибуны, вооруженный какой-то железной палкой, спрыгнул Теему. Петер собрал все свои силы, но из глотки вырвался только жалкий, судорожный крик:

– Берегись!

Крик был адресован Йонни, не Теему. Заметив нападающего, пожарный в последнюю секунду увернулся от прута. Теему потерял равновесие и упал прямо на Петера, Йонни выиграл несколько секунд и успел отскочить назад, а когда Теему снова оказался на ногах, готовый слепо атаковать Йонни, кто-то встал между ними. Кто-то невысокий и полный, в куртке с расстегнутой молнией, и Теему увидел ствол, заткнутый за пояс, а потом уже, спустя некоторое время, – лицо Льва.

– Пошли! – сурово приказал Лев и оттеснил Йонни назад.

Он уже взялся за пистолет, наполовину скрыв его в ладони и направив дуло в пол. Взгляд был неотрывно прикован к Теему.

Ханна, Тобиас и Тед, стоявшие от них в нескольких метрах, попятились назад за спиной Льва, а Теему застыл на месте, и все вокруг него тоже как будто замерло. Может, это была цепная реакция – кто-то из Группировки увидел, что происходит с их лидером, и тут же остановился, а потом еще кто-то, и еще, и когда часть чернокурточников перестала драться, перестали и все остальные. Давка не прекратилась, но была уже не такой агрессивной. Люди вывалили на парковку, но без прежней паники. Последние выходили уже так, словно покидали кинотеатр. Почти никто, кроме тех, кто стоял рядом со Львом, не видел пистолета. Все произошло мгновенно и рассосалось само собой.

– Добрососедские отношения, да? – обращаясь к Йонни, сказал Лев с почти веселой улыбочкой, когда они вышли под снегопад.

Йонни не ответил, он был слишком потрясен, слишком ослеплен страхом за детей и настолько благодарен Льву за спасение, что даже не подумал о пистолете, который тот уже сунул обратно за пояс. Коротко кивнув друг другу, они расстались, и Лев растворился, исчез между машинами на парковке.

Теему вообще не испугался, он был скорее удивлен. Даже отчасти восхищен. Он словно встряхнулся, как только Лев исчез, будто это все было детской игрой со вполне предсказуемым исходом. Он склонился и спросил:

– Что с тобой?

– Не знаю, – честно ответил Петер.

– ПЕТЕР!!! – раздался пронзительный голос.

– О, черт, теперь тебе влетит, – ухмыльнулся Теему.

Петер никогда не перестанет удивляться его спокойствию. Парень как будто выработал иммунитет к адреналину.

– ПАПА! – закричала Мая. Она бежала рядом с Мирой, а за ними, спотыкаясь, ковылял Лео. Было видно, что его вырвало, но это казалось теперь слишком давней историей, чтобы что-то объяснять Петеру.

– ЧТО СЛУЧИЛОСЬ? – взвыла Мира не своим голосом, так что даже Теему отскочил в сторону, однако все же не утерпел и воскликнул:

– Ой, даже не спрашивай, этому хулигану лишь бы подраться! Мы пытались его удержать, но ты же его знаешь, рассвирепел так, что не остановишь…

Теему всерьез не сомневался, что Мира убила бы его на месте, если бы не Петер, бросившийся между ними. Петер и сам удивился, как легко ему далось вранье:

– Да в столб врезался. Не волнуйся, просто несчастный случай.

87

Личные интересы

Из всех мужчин, собравшихся сегодня в ледовом дворце, только двое были в костюме и при галстуке. Они сидели на разных трибунах, возможно даже не зная о присутствии друг друга. Один из них был Фрак, другой – Ричард Тео, один – владелец продуктового магазина, другой – политик, оба – с одинаково плохой репутацией в своей сфере, так как конкуренты считали, что они не соблюдают правил. А вот и нет, утверждали оба, еще как соблюдают, просто играют не в пример лучше остальных. В ледовый дворец они пришли с разными намерениями. Фрак надеялся взять происходящее под контроль, Тео – просто анализировал. Фрак наблюдал за тринадцатилетками на льду, Тео – за публикой на трибунах. Один смотрел на игроков, другой на избирателей.

Фрак весь день горячо надеялся, что сможет сохранять мир между Бьорнстадом и Хедом достаточно долго, чтобы спасти оба клуба, но увидев, сколько собирается публики, и услышав первый «гав!» с трибуны «Хеда», понял, что все кончено. Неважно, что Теему обещал не задираться. Шансов не было ни у кого.

Когда все началось, Ричард Тео с равнодушным видом взирал на суматоху внизу. Владелец продуктового магазина как одержимый бросился на лед, чтобы они там все не поубивали друг друга, а политик думал, что на самом деле, возможно, именно это и нужно: возможно, спасти оба клуба может не мир, а война. Надо только понять, как обернуть ее в свою пользу.

Ответом стал Петер Андерсон – в этом городе все так или иначе сходится на нем, с улыбкой подумал Тео. Он сидел так высоко, что единственный мог полностью видеть хаос, развернувшийся там, внизу. Когда все бегут в одну сторону, он бежит в другую, чем, как любил говорить он сам, и был обязан своему успеху в политике, но на этот раз даже бежать никуда не требовалось. Он видел, как Петер Андерсон выскочил из подсобки и столкнулся с крупным мужчиной его возраста в майке пожарной команды. Видел, как из брови Петера фонтаном хлынула кровь, но видел и Теему, как тот мгновенно среагировал и бросился туда, словно это его долг – защитить Петера, и как откуда ни возьмись появился Лев, чтобы защитить пожарного. Альянсы, может, и неожиданные, но не лишенные логики, во всяком случае для политика, построившего свою карьеру на странных сближениях.

Когда все стихло, когда драка кончилась и толпа схлынула из ледового дворца, как вода из раковины, Фрак был мокрый от пота, Тео – холоден как лед. Один уже готовился все потерять, у другого вызрела стратегия, как заполучить все, что ему нужно.

Пока Фрак носился по парковке в поисках тяжелораненых, Ричард Тео не спеша вернулся в свой офис. Был чудесный вечер: снегопад, звездное небо, морозный воздух в ноздрях, хруст льдинок под ногами. Он обожал это место – поверить в это было трудно, но он объехал полсвета и нигде не видел ничего подобного. Лес и озеро, дикая природа и снег, ничего лучше этого быть не могло.

Его не удивляло, что город толкает людей на насилие, – он бы и сам пошел на насилие, если бы почувствовал, что кто-то пытается отнять у него его город. Если помнить об этом, Тео сможет решить все проблемы. Именно так он победит.

88

Хулиганы

Бубу и Тесс ждали у микроавтобуса. Йонни и Ханна оставили мальчиков с ними и ушли обратно к ледовому дворцу проверить, нет ли пострадавших и не нуждается ли кто в помощи. Как ни странно, никто не пострадал. Игроки обеих команд были целы и невредимы, ведь они полностью экипировались для матча, а родители и прочая публика получили немногочисленные синяки и ссадины во время давки, а не драки. Мужчины со стоячих трибун преследовали только друг друга. «Хулиганская честь» – так, слышал Йонни, называли это молодые пожарные. У многих из них татуировки с красным быком были гораздо больше его собственной. Эти ребята – пожарные, но в первую очередь они из Хеда, и они не такие, как он. Они яростнее. Или это Йонни постарел. Порой он думал, что мальчишкам, подрастающим в городе его детства, особо не с чем себя отождествить. Каждый хочет чувствовать себя значимым, каждый ищет для себя какой-то смысл, контекст, за который можно уцепиться, но с этим в Хеде все хуже и хуже. «Мы деремся только с Группировкой, мы никогда не трогаем гражданских», – сказал как-то один из его ребят, и Йонни подумал, что в том-то и проблема – они используют слово «гражданские», будто сами являются военными.

Одна за другой завелись машины, и парковка опустела. В других городах, среди других людей паника, возможно, продлилась бы больше, но здесь народ оправился за несколько минут. Многие и раньше видели хулиганские драки, и как только страсти поулеглись, все вернулось на круги своя, а назавтра уже было позабыто.

Единственное, что отличало эту разборку от других, понял Йонни, так это то, что с прошлого инцидента прошло столько времени. Два года после по-настоящему жестокой драки, которая окончилась тем, что банда из Хеда устроила пожар в «Шкуре», а Группировка гналась за ними по лесу. Были разбиты машины, погиб подросток из Бьорнстада. Дальше все словно поняли, что дело зашло слишком далеко, – еще шаг, и будет война. Даже самые отпетые головорезы из Хеда одумались и на следующем матче стали скандировать бьорнстадскую кричалку «Мы медведи». Это была капитуляция, и Теему с парнями ее приняли. Все отступились. На два года. А теперь? Даже если сегодняшняя драка быстро окончилась, Йонни знал, что это либо конец маленького конфликта, либо начало нового, гораздо более серьезного.

С дороги доносился вой сирен, тут и там слышался приглушенный детский плач, но также и размеренные беседы, а кое-где даже смех. Йонни шел впереди Ханны, Тобиас их не видел и как раз успел обернуться к брату и сестре и возбужденно выпалить:

– Вы видели пистолет? Видели рожи этих бьорнстадских уродов? Видели, как они пересрали? Теперь они знают, что будет, если они сунутся к нам еще раз!

Тесс стояла в метре от него, рядом с Бубу. Она грустно покачала головой и прошептала:

– Нет. Просто теперь они решат, что им тоже нужен пистолет.

Ханна ее слов не слышала. А Йонни сделал вид, что не слышал. Но надеялся, что Тесс ошибается. Боже, как он надеялся!

89

Правда

В четверг поздно вечером в приемном отделении хедской больницы собрались все чернокурточники из Бьорнстада. Теему сломал два пальца о чью-то челюсть, кто-то из его парней сломал нос о чьи-то кулаки или локти. Несмотря на это, а может, как раз поэтому настроение у всех было хоть куда, они шутили и распевали непристойные песни. Главным образом они подкалывали Петера, так как бывший спортивный директор был вынужден приехать сюда со своей рассеченной бровью, и медсестры быстро решили посадить всех бьорнстадских в одну комнату во избежание дальнейших драк с Хедом. Каждый раз, когда сестра кого-то вызывала, все члены Группировки слезно умоляли ее: «Примите первым директора!» Потом, округлив глаза, кивали на Петера и шептали: «Пожалуйста, не волнуйтесь за нас, простых смертных, помогите крестному отцу!» Петер просил Теему заткнуть их, но Теему от смеха и слова выговорить не мог.

– Для вас ничего святого нет, вы так несерьезно относитесь к жизни… – пробормотал Петер.

– Как будто это мы подрались с пожарным и нам угрожали пистолетом, – ухмыльнулся Теему. – Может, это ты относишься к жизни слишком серьезно? – ухмыльнулся Теему.

Что Петер мог на это возразить? У одного из парней зазвонил телефон, он кивнул Теему, и они отошли в угол. Что они обсуждали – Льва или хедских фанатов, Петер так и не узнал, потому что в эту минуту его вызвала медсестра и увела зашивать бровь. Врач спросил, что произошло, и Петер сказал, что врезался в столб. Учитывая, каким твердым оказался лоб у пожарного, он был не так уж далек от правды. Закончив, врач без промедления отправил его домой – очередь сегодня выстроилась длинная, поэтому времени на разговоры не было.

Когда Петер вернулся в коридор, Теему встретил его радостной ухмылкой:

– Ну что, крестный отец? Как себя чувствуешь?

– Как будто врезался в столб, – с улыбкой ответил Петер.

Теему доверительно положил руку ему на плечо и тихо спросил:

– Слушай… я бы хотел сегодня открыть «Шкуру». Только для самых близких ребят. Просто пива выпить… как в старые времена. Ты не против? Мы потом приберем, обещаю!

– У тебя же есть ключи? – недоуменно спросил Петер и немного растерялся, когда Теему на это ответил:

– Я знаю. Но если ты против, я не буду настаивать. Просто мне… больше не у кого спросить разрешения.

И Петер кивнул. Теему благодарно кивнул в ответ. Потом один из ребят незаметно протянул букет цветов, и Теему передал его Петеру.

– Ой. Это мне? Ну что вы… – начал Петер, но Теему шепнул ему, избавив от позора:

– Не тебе. Твоей жене.

– Мире?

Теему кивнул:

– Ребята слышали, что она теперь помогает нам как адвокат. Что журналисты сунули свой нос в дела клуба и Мира согласилась нам помочь. Ребята хотели ее поблагодарить.

Петер растерянно заморгал:

– Мира? Помогает клубу? От кого вы это слышали?

Можно было и не спрашивать, ответ был очевиден.

– Ну сам знаешь. Люди говорят.

* * *

Мира сидела на парковке у больницы и ждала Петера. Перед тем как поехать в больницу, они завезли Маю, Ану и Лео домой: Лео вырвало в машине, а Ана засыпала Петера советами, что ему делать в следующий раз, когда попадет в драку, поэтому везти ее с собой в Хед было бы невыносимо. Мира была только рада, потому что вокруг нее, чтобы защитить от возможных нападок со стороны хедских фанатов, припарковались молодые люди в черных куртках, а объяснять что бы то ни было детям ей сейчас не хотелось. Группировка, которая когда-то угрожала Петеру в его бытность спортивным директором, черные куртки, к которым так хотел примкнуть Лео и у которых ей, разодрав пальцы в кровь, удалось его выцарапать, теперь, значит, защищают ее? Она и сама не понимала, как такое стало возможным. Странные времена. Кошмарные дни.

Зазвонил телефон, и, увидев на экране имя коллеги, Мира испытала почти что облегчение.

– Я слышала про драку! Ты была там? Ты цела? – кричала в трубку коллега, явно выпившая.

– Да, да, Петер бровь разбил, мы сейчас в больнице.

– Разбил бровь?

– Говорит, врезался в столб.

Коллега надолго замолчала.

– Это просто бред какой-то – и почему вся эта бредятина случается именно с вами?

Мира вздохнула:

– Даже не начинай. Ты как?

– Хорошо! Я дома! И я порядком надралась! Я тут нашла кое-что. Если Петера будут судить, мы сможем это использовать!

Мира резко выпрямилась.

– Что?

– Мы скажем, что кто-то подделал его подпись! Серьезно, ты видела подпись своего мужа? Он подписывается, как маленький ребенок.

Коллега была права. Прежде чем попасть в НХЛ, Петер дал столько автографов дома, что выучился рисовать свою подпись супербыстро и суперпросто. Несколько минут тренировки – и подделать ее смог бы любой.

– Ты гений!

Коллега заклокотала:

– Скажи! Но короче… сама понимаешь, врать об этом незаконно. Можно и за решетку угодить. Но… на крайний случай. Если все покатится к чертям собачьим.

Мира кивнула со слезами на глазах:

– Спасибо.

– Для вас – все что угодно, ты знаешь.

Во вдохе Миры послышалась дрожь.

– Ты считаешь, я не права? Чисто с моральной точки зрения? Что вот так вот защищаю Петера?

Коллега медленно дышала в трубку – не потому, что сомневалась, а потому, что искала точную формулировку:

– Знаешь, Мира, что касается морали и этики, у меня тут один ответ: все это прекрасно, пока не касается твоей семьи. Ты можешь иметь тысячу принципов, но только пока это не касается твоей семьи. В первую очередь мы защищаем семью, прежде морали и даже прежде закона. Семья – прежде всего. Ты – много кто, но в первую очередь ты – мать. Жена.

Мира прижалась лбом к рулю, и он тут же стал мокрый от слез.

– Спасибо. Спасибо тебе. Я знаю, что уже говорила это, но повторю еще раз – спасибо.

– Вы для меня – тоже семья, – почти оскорбилась коллега.

Голова у Петера кружилась, он дважды прошел мимо Мириной машины, не узнав ее. Когда он попытался втиснуться на водительское сиденье, Мира фыркнула:

– Так я и пустила тебя за руль! Да на тебе бинтов больше, чем на мумии!

И Петер проковылял на другую сторону и сел на пассажирское место. Мира, конечно, бесилась, но это было в порядке вещей. Она всегда злится, когда напугана. Мира из тех людей, кто кидается на собственных детей, если они ушибутся. Так она выражает свою любовь.

– Чертов столб, – попытался пошутить Петер, схватившись за бровь.

Мира посмотрела на него, не заводя машину. И ответила хоть и мягким тоном, но такими словами, которые режут по живому:

– Я не в обиде, что ты не рассказываешь мне всего. Но не пытайся врать. У тебя это плохо выходит, потому что ты никогда не упражнялся, и я люблю тебя за это. Ты единственный на всем белом свете, на кого я могу положиться.

Петер зажмурился, и лицо его пронзила боль.

– Это был… несчастный случай. Я столкнулся с парнем из Хеда, я не хотел рассказывать, боялся, ты не так поймешь…

Мира вскипела:

– Не так пойму? Да ты посмотри вокруг! Вот это теперь наши друзья?

Она указала на черные куртки справа и слева. Откровенно говоря, вопрос относился в равной степени и к ней. До недавних пор она ненавидела хулиганов, но сейчас радовалась, что они заняли сторону Петера, так как это, возможно, отпугнет журналистов, но как прикажете с подобным смириться адвокату?

Петер сидел, собранный и пристыженный. Протянув цветы, он сказал обвиняющим и в то же время виноватым тоном:

– Это от Теему и его ребят. Говорят, ты как адвокат помогаешь «Бьорнстад-Хоккею», и хотели поблагодарить тебя. Может, расскажешь, в чем дело?

И только тут Мира поняла. Парни в черных куртках сидели на парковке не ради Петера, они собрались тут, чтобы защитить ее.

– Я… – начала она, готовая пуститься в объяснения, потому что если ей и было чего стыдиться, так это того, как хорошо она, в отличие от Петера, умеет врать.

Но она посмотрела мужу в глаза: он выглядел, как двадцать лет назад, когда впервые вошел в ресторан ее родителей, продув дурацкий хоккейный матч, первый в своей жизни. Она вспомнила, как была влюблена: в ищущего мальчишку, в хорошего отца, в хорошего мужа. И сказала правду. Всю до последнего слова. Всю разом.

– Когда ты уехал с Цаккель за Александром, к нам домой приходил Фрак. Может, это все он и устроил. Хотел поговорить со мной, но чтобы тебя при этом не было в городе…

Мира сделала глубокий вдох, так, что закружилась голова, а потом рассказала о предложенном ей месте в правлении. О проектах, которые будет вести ее фирма в бизнес-парке «Бьорнстад», о том, что Фрак и другие спонсоры таким образом подкупили ее и теснее повязали с клубом. Чтобы она наравне со всеми стала частью липкой сети услуг и одолжений и спасла клуб, спасая Петера.

– Меня? – жалобно ужаснулся Петер, настолько тихо, насколько позволяли голосовые связки.

Мира спокойно и по порядку рассказала ему обо всех контрактах, которые она видела, обо всех лакунах в отчетности, о несуществующем тренировочном комплексе и обо всех документах, сопутствующих той бумаге, внизу которой стояла подпись Петера.

– То, что последние годы творилось у вас в клубе, это… я даже не знаю, какое слово тут подойдет лучше… по сути, это отмывание денег. Коррупция. Чисто юридически это нарушение закона о бухгалтерском учете и злоупотребление служебным положением. Местная газета выписала журналиста со стороны, чтобы во всем разобраться, и рано или поздно они вытащат на свет все, что вы закопали. Учитывая, сколько тут замешано муниципальных денег… черт, Петер… тебя могут посадить!

Воздух в легких кончился быстрее, чем слова. Ее пальцы на руле дрожали, хотя двигатель еще не был заведен. Петер сидел рядом, мертвенно-бледный, чувствуя, как падает в черную бездну глубиной в тысячи километров. Все, чем он себя ощущал, крошилось на кусочки. Он взмок, он хватал ртом воздух, отчаянно желая опустить окно, но опасался, что тайны, которые здесь прозвучали, выпорхнут наружу. Под конец ему стало так плохо, что он прислонился лбом к бардачку. Только через несколько минут он смог выдавить:

– Тренировочный комплекс? Я… я не знал, под чем подписываюсь, родная, я понимаю, что это похоже на вранье, но, если бы мне кто-то сказал, что это противозаконно, я бы никогда… никогда! Я думал, что просто делаю Фраку одолжение… ведь я подписывал сотни разных бумаг, пока работал в клубе, и, когда он позвонил после моего увольнения, мне стало стыдно, я подумал… боже, родная, да я вообще ни о чем не думал. Какой же я идиот. ИДИОТ! Он сказал, что с муниципалами все улажено, что им просто нужно «имя». Я доверился ему, я…

– Я знаю, – прошептала Мира, но Петер не слушал: он был занят тем, что ставил под сомнение все когда-либо принятые в жизни решения.

Мира подумала, что самым непостижимым и для Петера, и для Фрака стало то, что журналисты застали их врасплох, что оба не ожидали, что их могут разоблачить: словно маленькие дети, увлеченные игрой, которые вдруг обернулись и увидели, что все это время за ними кто-то наблюдал. Кем они себя возомнили? Чем, по их мнению, занимаются журналисты? Неужели ни у кого в клубе не было плана на случай, если все раскроется?

Петер взахлеб продолжал:

– Не понимаю, как я мог быть таким идиотом. Просто НЕ ПОНИМАЮ. Ведь я… я же знал, что часть контрактов с игроками – это серая зона. Что правление и спонсоры, возможно, мухлюют. Но я делал вид, что не замечаю. Убедил себя, что в бухгалтерии я полный ноль, что надо сфокусироваться на хоккее. Но, милая… я бы НИКОГДА не пошел против закона…

– Я знаю! Знаю! Я знаю, что ты невиновен! – неожиданно жестко перебила его Мира.

Беззвучно, на одном дыхании, Петер произнес:

– Как? Откуда ты знаешь? Этого даже я не знаю!

В глазах Миры была лишь усталость, щеки влажно блестели, губы пересохли.

– Потому что я знаю тебя. У меня столько секретов, но ты от меня почти ничего не скрываешь. Я снова начала ходить к психологу, я не говорила тебе, потому что думала, что сама со всем справлюсь. Какое-то время назад он спросил меня, как я себя чувствую, и я сказала: так, как будто тону, а он спросил, что же не дает мне уйти на дно, и я сказала: мой муж. Я сказала… ты. Потому что ты мой берег. Мой воздух. И я не знаю никого, кто так плохо умел бы врать. Поэтому я знаю, что ты не совершал никаких преступлений намеренно.

– Я тебя люблю, ты единственная… ты и дети… вы единственные…

– Я знаю.

Они едва видели друг друга сквозь слезы, сколько ни моргали.

– Что же нам делать? Я должен пойти в полицию и во всем сознаться, я должен… – начал Петер, но Мира покачала головой:

– Нет. Я говорила с Фраком. Он сейчас поднял все свои связи, всех спонсоров и политиков. Мы разрулим это.

– Как? – сквозь плач произнес Петер.

Может, взгляд ее и блуждал, но голос прозвучал твердо:

– Этого я пока не знаю, но ты должен довериться мне, я что-нибудь придумаю.

– Ты не сможешь остановить журналистов, если они… – прошептал он.

Мира посмотрела в окно, на мужчин в черных куртках, и подумала о том, как далеко она может зайти. На что способна. А потом услышала собственный голос:

– Мы убедим газету ничего не писать. Или сделаем так, что они сами не захотят.

– Газета ДОЛЖНА написать, я допустил ошибку… ведь они ПРАВЫ… – ответил Петер.

– Речь не о том, кто прав, – возразила Мира.

– А о чем? – всхлипнул он.

Ответа на этот вопрос у Миры не было. В самом деле, о чем? О том, чтобы занять правильную сторону? Убедить себя, что сражаешься за правое дело? Или в итоге только о том, чтобы выжить? Это и есть единственное, на что мы, люди, способны, когда все уже сказано и сделано: попытаться выиграть любой ценой? Мира не знала ответа, ей всю жизнь предстоит ломать над ним голову, а сейчас она ответила только:

– О том, чтобы защитить нашу семью. Прежде всего. Ты, я и дети – ничего важнее сейчас нет. Я найду способ с этим разобраться, доверься мне.

– Я тебе верю, – прошептал он.

Мира подняла ладонь – невыносимо медленно, как будто движение ломало ей руку, – потянулась пальцами к его пальцам. На лице появилась улыбка – слабая, но упрямая, маленькая акция неповиновения хаосу.

– А когда это кончится, Петер… я, черт возьми, хочу отпуск. Одно-единственное утро, когда меня никто ни о чем не будет просить, окей? Хочу завтрак в отеле с такими вот крошечными рюмочками апельсинового сока и круассанами. Я хочу круассаны, черт меня возьми, окей?

Петер с трудом улыбнулся и от всего сердца пообещал, что ее желание сбудется. По дороге домой в Бьорнстад Мира всю дорогу держала его руку в своей.

90

Наследство

Караван машин с болельщиками «Хеда» возвращался через лес домой. Семьи с детьми, занимавшие сидячие места на трибуне, свернули в одну сторону, к частным виллам, молодые люди со стоячих трибун – в другую, к «Овину». Несколько фингалов, несколько сломанных носов, которые вправят в больнице, но в целом – ерунда, ничего особенного. С баром, который они зовут «Овином», буря обошлась на удивление мягко, чего не скажешь про крышу ледового дворца – как будто Богу пришлось выбирать: отправить своих детей на матч или дать им надраться. Окажись перед таким выбором сегодняшние гости в баре, им бы, наверное, тоже пришлось нелегко.

* * *

Ханна больше не выпивала в «Овине», она была уже взрослая и пила дома на кухне. Йонни сидел напротив. Перед ней была кофейная чашка с вином, перед ним – виски в стакане, который на самом деле был никакой не стакан, а подсвечник, но сказать ему об этом она была не в силах. Тесс пошла наверх уложить Тюре и уснула рядом. Тобиас вырубился у себя прямо в одежде, как будто стресс действовал на него как снотворное. Было уже поздно, за окнами стояла кромешная тьма, но со двора доносился стук. Во дворе Тед забивал шайбы в свете всех карманных фонариков, которые смог отыскать. Звук наверняка разносился на много миль вокруг, но сегодня даже самые вредные соседи не смели жаловаться. Может, у них были другие заботы, а может, они просто решили проявить сострадание: бедняге матч отменили – пусть даст выход адреналину.

– Я должен был это предвидеть. Не стоило нам ехать, – корил себя Йонни.

– Никто не знал, что такое случится, – сдержанно ответила Ханна, но Йонни слышал скрежет ее зубов, похожий на легкое потрескивание подожженного фитиля.

– Я не знаком со Львом, если ты это хотела спросить. Я забирал у него покрышки Бенгта, мы поболтали немного, только и всего. Теему угрожал ему из-за какого-то долга, поэтому Лев нас защитил.

– Защитил? По-твоему, это называется «защитил»? – с вызовом спросила она.

– А по-твоему, – это как называется? – с обидой ответил он, хотя прекрасно понял, что это ловушка.

– Он только все испортил! Это был детский матч, а он пронес пистолет! Где мы, по-вашему, живем? В зоне боевых действий?

Йонни вздохнул. Покрутил стакан. Он уже и сам понял, что это подсвечник, но пусть Ханна даже не надеется, что он сознается.

– Я с ним поговорю…

– С кем тебе надо поговорить, так это с Тобиасом! Ты видел его глаза? Он был похож на… – выпалила Ханна, но остановилась, не окончив фразы, на слове «на тебя».

Потому что это была правда. В гневе их старший сын походил на отца. Йонни качнул стакан, глядя, как виски переливается от одной стенки к другой.

– Он молодец. Первым делом забрал младшего брата. Разве не этому мы его учили?

Ханна вздохнула, склонив голову над чашкой. Да, пожалуй, так и есть. Именно этому они его и учили. Так чего же она злится? Сама-то она хоть понимает? Надломленно и устало, как будто пробуя мысль на вкус, она вымолвила:

– До сих пор даже мысль о том, что Тесс хочет уехать в другой город учиться, была для меня невыносима. Сегодня я в первый раз подумала: хорошо бы она уехала. Подальше от всего этого. Я хочу, чтобы ее мир был… больше.

– В мире за пределами нашего тоже есть насилие. Повсюду найдутся ненормальные, которых хлебом не корми, дай подраться, – фыркнул Йонни.

– Да. Но там она хотя бы избежит насилия, которое передается по наследству, – ответила Ханна.

Йонни поднял голову и уязвленно прошептал:

– По-твоему, я постоянно хочу кого-нибудь убить?

Ханна покачала головой:

– Нет. В последнюю неделю я не раз сама этого хотела.

Тишина сдавила кухню, поглотила весь кислород, Йонни думал пошутить, что Тесс не может унаследовать ничего дурного от своей матери, потому что дерется Ханна отстойно, – но шутить сейчас было неуместно. Он понял, что она хотела сказать. Допил свое виски, поцеловал жену в макушку, поднялся наверх, подоткнул одеяло Тесс и Тюре, а потом зашел к Тобиасу и сел на пол рядом с его кроватью. Сын храпел громко, но его сердце билось тихо-тихо. Окна присыпало свежим снегом, и Йонни чувствовал себя древним, как динозавр. Как и все родители, он мечтал лишь о том, чтобы его детям жилось чуть лучше, чем ему, хоть чуточку легче, но защитить их от мира мы не в силах. Мы от себя-то их защитить не можем. Он закрыл глаза и подумал, что Ханна права: если лежащий в постели мальчик действительно может вырасти похожим на своего отца, то Йонни остается только одно.

Стать лучше.

* * *

Тед пробивал шайбу за шайбой, все жестче и жестче, и в глубине души удивлялся, что никто ни разу не вышел и не отругал его, поэтому, увидев краем глаза маму, он тут же без разговоров выпустил клюшку из рук. Он насквозь промок от пота, хотя на улице был зверский холод. Ханна нацепила куртку Тобиаса и шапку Тесс, а ботинки, Тед почти не сомневался, из его старых. Он уже собрался заверить ее, что заканчивает и сейчас пойдет домой спать, но Ханна, сморгнув, спросила:

– Можно с тобой?

Конечно можно.

91

Следы

Когда, оглядываясь назад, мы будем рассказывать эту историю, то увидим длинную череду событий, связанных цепной реакцией, где все происходило потихоньку, шаг за шагом. Но некоторым из тех, кто оказался непосредственно вовлечен в них, будет казаться, что почти все самое важное произошло разом, ни с того ни с сего, в течение нескольких часов.

Ночь выдалась по-настоящему холодная. Наутро в пятницу главный редактор вышла на улицу еще до снегоуборочной машины. Она пробиралась в редакцию по темноте, в совершенно неподходящей обуви, обещая себе, что если останется тут до конца зимы, то купит себе что-то получше. Поначалу она все оглядывалась, испытывая легкую паранойю: последнее время ей повсюду мерещились черные куртки, но сейчас на улице кроме нее никого не было. Все, кроме журналистов, еще спали. Драка в ледовом дворце была вчера, и главный редактор знала, что двое ее репортеров уже пришли в редакцию и работают над статьями по этой теме. Когда она заступала на должность, оба представились ей как спортивные журналисты, хотя потом оказалось, что один работал в разделе новостей, а другой отвечал за раздел «Семья», но шутка в ее адрес оказалась незатейливой: здесь все журналисты – спортивные, так что привыкай. Хотя она, похоже, так к этому и не привыкла.

Когда она встала утром, отец еще не ложился. Они работали посменно, как рабочие на фабрике. Он всю ночь просидел за кухонным столом, обложившись бумагами и папками, многие из которых она видела впервые.

– Что это? Я думала, ты попытаешься разузнать подробности о беспорядках во время вчерашнего матча? – спросила она, но отец лишь отмахнулся, как будто она снова стала маленькой девочкой.

– Это поважнее будет. Смотри! Тут видно, как на протяжении десяти лет деньги налогоплательщиков тратились на несуществующие заказы и незаконные ссуды в связи с разными муниципальными строительными проектами. Помнишь, здешний муниципалитет так распоясался, что подал заявку на проведение чемпионата мира по лыжным видам спорта? Посмотри на суммы, которые местные предприниматели перевели на счет этой строительной компании. Похоже, взятки политикам. Главным образом вот этой даме, которая возглавляет здесь самую многочисленную партию. А посмотри сюда: кто работает в строительной компании? Ее муж и ее брат!

Главный редактор сварила кофе и попыталась упорядочить записи отца.

– Папа… может, ты и прав, может, это и чревато большим скандалом… но какая тут связь с нашей проверкой тренировочного комплекса и «Бьорнстад-Хоккея»?

– Это куда важнее, чем «Бьорнстад-Хоккей»! Хоккейный клуб – НИЧТО по сравнению с этим расследованием!

Она удивленно уставилась на него:

– Можно спросить, откуда у тебя все эти новые документы?

– Я просто делал свою работу, нашел источник, не бери в голову…

От усталости его глаза косили. Ничего более связного из него вытянуть не удалось. Поэтому она просто отправила его спать.

Она шагала сквозь сугробы, и его слова «Это важнее, чем “Бьорнстад-Хоккей” никак не шли у нее из головы. Всю неделю они искали информацию о клубе и о Петере Андерсоне, а теперь вдруг, за одну ночь, отец взял и перешел на новый уровень? Она так глубоко задумалась, что шла не поднимая глаз, глядя лишь под ноги. И, подойдя к редакции, не заметила мужчин, стоявших у дверей, пока не оказалась слишком близко, чтобы убегать. Однако она все-таки невольно развернулась, рассчитывая скрыться, когда заметила, что куртки на мужчинах не черные, а красные.

– Здравствуйте! – сказал один из них, протягивая здоровую ручищу. Рукав задрался, и под ним мелькнула татуировка в виде быка.

Главный редактор не пожала ему руки, но и не отмахнулась. Другой мужчина дружелюбно улыбнулся. Под глазом у него синел здоровенный фингал – вероятно, напоминание о драке в ледовом дворце.

– Мы тут просто так, на всякий случай! Мы слышали, что вам и редакции угрожали эти уроды из Бьорнстада. Но можете быть спокойны, не волнуйтесь, мы не дадим вас в обиду.

Растерянно поглядев то на одного, то на другого, главный редактор воскликнула:

– Я понятия не имею, о чем вы говорите. Никто мне не угрожал!

Первый мужчина подмигнул, как будто их объединяла общая тайна.

– Понятное дело, вы не можете всего рассказывать. Но нам намекнули, что вы копаете под «Бьорнстад-Хоккей» и что эти психи из Группировки пытаются заткнуть вам рот. Не сдавайтесь! Все знают, что они проворовались, надеюсь, вы им покажете, где раки зимуют! Наши парни будут дежурить здесь и проследят, чтобы с вами ничего не случилось.

Главный редактор так растерялась, что даже не нашлась что ответить. Она, черт подери, еще толком не проснулась, на улице кромешная темень – сколько еще сюрпризов спозаранку приготовил ей этот день? Как выяснится позже, немало.

– Да вы издеваетесь… – пробормотала она, войдя в кабинет и увидев, кто сидит за ее столом, удобно откинувшись на спинку стула.

– Доброе утро! – бодро поддразнил ее Ричард Тео.

Главный редактор вздохнула:

– Так-так. Передумали насчет работы? Не исключено, что у меня найдется для вас вакансия комиксиста.

Тео улыбнулся, приятно удивленный тем, с какой готовностью она пошла на конфликт. Конечно, при первой встрече с ним так поступают многие, но во второй раз люди по большей части ведут себя осторожнее.

– Я ненадолго, обещаю. У вас наверняка много дел в связи со вчерашним инцидентом.

Главный редактор улыбнулась:

– Инцидентом? Интересное определение. Это была массовая драка, спровоцированная хулиганами.

Ричард Тео сильно удивился:

– О нет, что вы, я бы так не сказал. Я был там. И я ни секунды не опасался за свою или чью-либо безопасность. Просто несколько молодых людей с той и с другой стороны не смогли совладать со своей фрустрацией, вот и все, такое везде случается. Полагаю, даже в больших городах?

Последние слова прозвучали так едко, что главный редактор немного смягчилась.

– Когда вы приходили в прошлый раз, вы говорили, что боитесь стычек между фанатами разных клубов. Теперь вы утверждаете, что здесь все – близкие друзья?

Тео развел руками, словно прося прощения:

– Я просто не хочу недоразумений. Не хочу, чтобы люди прочли репортаж в газете и неверно его истолковали. Потому что вот это как раз и может ПРИВЕСТИ к насилию, вы так не думаете?

– Мы просто напишем о том, что произошло… – начала она.

– Петер Андерсон вчера бровь разбил, вы слышали? – поспешно вставил он.

– Нет… нет… я не знала, – призналась она.

– Чистая случайность, могу вас заверить! В давке он столкнулся с другим мужчиной. Но конечно, в Бьорнстаде найдутся те, кто с радостью истолкуют это так, будто на него напали. Вы же знаете, как любят Петера Андерсона в Бьорнстаде. Многие захотят его защитить. Да… кстати… кажется, у вас тоже много защитников? Я встретил у входа ваших друзей!

Тео поправил галстук на идеально выглаженной рубашке. Ее порядком бесило, как свежо выглядит этот человек в столь ранний час.

– Если вы имеете в виду тех мужчин у входа, то я их не знаю… – начала она.

– Ну конечно нет. Но они, похоже, считают, что вам нужна защита. Мне бы не хотелось, чтобы это тоже было неверно истолковано, – кивнув, ответил он.

У главного редактора мурашки побежали по спине, когда она поняла, что происходит. Кто пустил слухи, из-за которых появились эти мужчины.

– Что вы хотите сказать? – прошипела она, взбешенная его расслабленной улыбочкой.

– Если вы напишете о Петере Андерсоне сразу после того, как его, по некоторым слухам, атаковали и избили хедские болельщики, – те самые хедские болельщики, которые сейчас охраняют вашу дверь, вам не кажется, что это будет выглядеть, как будто вы… небеспристрастны?

– Не надо мне угрожать, Ричард. Я журналист. У вас ничего не выйдет.

– Угрожать? Уж чего-чего, а угрожать вам я точно не собирался! Упаси боже, простите меня, пожалуйста! – воскликнул Тео с таким выразительным отчаянием на лице, что его можно было принять за чистую монету.

Он встал. Главный редактор склонила голову набок:

– Это все? Вы пришли сюда в такую рань только ради этого?

Тео сделал вид, что задумался, как будто пытается что-то припомнить, потом мягким театральным жестом хлопнул себя по лбу и добавил:

– Хорошо, что вы спросили: могу подкинуть вам одну новость! Вы слышали, что у «Хед-Хоккея» новый спонсор? Должно быть, вы знаете, что владельцы фабрики спонсируют «Бьорнстад-Хоккей». Так вот в «Хед» теперь вложился другой владелец!

Любопытство главного редактора взяло верх над осторожностью.

– Какой владелец?

– Ваш.

Говоря это, Тео сиял, как отец семейства, только что подчистивший банк в «Монополии». Он сказал, о каком предприятии идет речь, и главному редактору оно было, конечно, хорошо известно. Этому предприятию принадлежала фирма, которая содержала ее газету.

– С какой стати им спонсировать хоккейный клуб в этой глуши? – спросила она, поеживаясь и неловко поправляя одежду.

– Один мой старый, еще со студенчества, приятель сидит у них в правлении. Я позвонил ему и рассказал, что у «Хед-Хоккея» финансовые трудности и что владелец местной газеты сделал бы доброе дело, поддержав его. Ведь у нас тут так принято. Помогать друг другу. Не так ли?

Главный редактор ответила, стиснув зубы:

– А ваш друг знает, что половина подписчиков этой газеты живет в Бьорнстаде?

Тео покачал головой:

– Нет, нет, он ничего про хоккей не знает. Он думает, что это просто спорт.

Ее губы сжались от возмущения и отчаяния.

– То есть вы считаете, что теперь я не посмею копать под «Бьорнстад-Хоккей», потому что это будет выглядеть так, будто я это делаю только потому, что газета спонсирует «Хед»?

Самоуверенность Тео была омерзительна.

– Нет-нет, вы неправильно меня поняли. Я думаю, что вы перестанете копать под «Бьорнстад-Хоккей», потому что только что получили куда более интересный сюжет для расследования.

– Это какой же?

Тео накинул на плечи свое элегантное пальто и, приподняв бровь, спросил:

– А папа вам еще не рассказал?

Он исчез за дверью прежде, чем она успела ответить. Когда она выбежала на улицу, мужчина с татуировкой быка стоял на своем месте. Мысленно она уже столько раз прокрутила в голове ссору с отцом, что, когда он наконец проснулся, проговаривать все это вслух у нее не было никаких сил.

– То есть ты променял все наше расследование о Петере Андерсоне на другой сюжет? – обреченно спросила она.

– Этот сюжет куда более… стоящий, – спросонья возразил он, но она заметила, что ему стыдно.

– Я не ожидала от тебя такого, папа. Я не думала, что ты испугаешься этой битвы.

Отец долго смотрел на нее. Слезы навернулись у него на глаза, и это настолько потрясло ее, что она села.

– Я выбрал битву, которая нам по силам, детка, – прошептал отец. – Я позвонил одному старому знакомому и навел справки о Ричарде Тео, и… он опасен. По-настоящему опасен. Он уничтожил не одну карьеру – просто так, забавы ради. Я не из пугливых, но черт меня дери, детка, что с тобой будет, когда я уеду отсюда, а у тебя во врагах останется этот страшный человек? Он не такой, как остальные местные. Он умнее. У него другие связи. Он не станет посылать хулиганов, чтобы напугать тебя, он пришлет юристов, которые сломают тебе жизнь. Такие, как он, будут охотиться за тобой, используя весь свой арсенал, и не отстанут, пока не отнимут у тебя все и всех, кого ты любишь…

Он никогда не забудет, как ее голос задрожал от разочарования.

– Когда я была маленькая, ты всегда говорил, что журналист, у которого нет врагов, – плохой журналист.

Он кивнул:

– Но ты еще слишком молода, чтобы иметь врагов, детка. Слишком молода для ТАКИХ врагов. У тебя впереди столько всего. А я… черт… я, наверное, уже слишком стар, чтобы драться. Во всяком случае, с такими, как Ричард Тео. Документы, которые он мне прислал, детка, это не шутка. Этот человек всегда и всюду добивается своего. Знаешь, сколько он уже выбил денег для «Хед-Хоккея» – так, по щелчку… Подумай, что он может тебе сделать… Нельзя, чтобы твоя карьера пошла прахом здесь, в этой глуши, просто из-за твоей гордости. Прошу тебя. Не повторяй моих ошибок, не ополчайся на весь мир разом. Подожди, вот устроишься в газету побольше, с большей поддержкой, и тогда атакуешь его, если захочешь. Но я приехал сюда помочь тебе, и это максимум, что я могу сделать. Поэтому хочешь совет? Возьми этот сюжет. Он лучше, чем история про Петера Андерсона. Тут у тебя всего лишь один человек, без особой власти, а Ричард Тео предлагает нам расследовать широкомасштабную коррупцию в самых верхних эшелонах муниципальной власти.

– А если окажется, что это все вранье?

– Тогда будем дальше копать под «Бьорнстад-Хоккей», мы можем…

Дочь спрятала лицо в ладонях.

– Нет, не получится, папа. К этому времени они уже заметут все следы. Да уже сейчас слишком поздно.

Силы оставили ее. Она повалилась на стол. Так чувствует себя проигравший.

92

Острова

Темнело, пятница подходила к концу. Пробираясь между деревьями, Беньи почти не оставлял следов на снегу. Это всегда поражало тех, кто встречался с ним на льду, – сочетание ловкости и силы. Адри любила повторять: просто невероятно, как можно быть таким гибким и так плохо танцевать, на что Беньи отвечал: невероятно, как можно так плохо готовить и быть такой толстухой. В ответ Адри изо всех сил колотила его, и, пожалуй, этого ей будет не хватать больше всего. Адри, Алисия и Суне пошли в питомник посмотреть новых щенков, Беньи ушел из дому – особого плана у него не было, поэтому он спустился к озеру. С мечтами он давно распростился, поэтому просто искал компании. Столичный сидел в раскладном кресле возле автодома, завернувшись в спальный мешок. Он научился сам разводить костер и обрадовался появлению Беньи главным образом именно поэтому: ему было чем похвастать.

– Ты делаешь как Ана, – мрачно заметил Беньи.

– Ее способ сработал, в отличие от твоего, – улыбнувшись, ответил Столичный.

Увидев Беньи, он совершенно не удивился. Такие у них уже сложились отношения: они предугадывали движения друг друга. На льду они были бы непобедимы вместе. Забив на спальник, Беньи сел в самое расшатанное кресло и одобрительно кивнул:

– Не думал, что ты выживешь тут ночью, один. Теперь ты лесной человек.

– Да я в лесу-то не бывал толком – первый раз вот два дня назад, – сказал Столичный.

– Не в лесе дело, – ответил Беньи.

Они смотрели на вечернее небо. Беньи вспомнил, как Рамона однажды сказала: «Мужики боятся телескопов, вы не можете смотреть на звезды, не наделав при этом в штаны, потому что не можете допустить мысли о масштабах Вселенной, не сравнивая ее со своей собственной ничтожностью. Ничто не пугает мужиков больше, чем мысль о том, что все, чем они занимаются, лишено смысла». Озеро замерзало, подступавшая зима сковывала остров – маленький островок, не бог весть что, но с ним у Беньи и Кевина были связаны самые счастливые летние воспоминания: когда, отыграв сезон, они неделями жили тут, словно потерпевшие кораблекрушение моряки. Здесь ничего не было произнесено вслух, но не было и тайн. Беньи ни с кем никогда не испытывал ничего подобного.

Столичный долго смотрел на звезды, а потом сказал:

– Ты был прав. Звезды у вас лучше, чем там, откуда я родом. Выхлопных газов здесь меньше.

Беньи медленно кивнул:

– Но больше ветрогенераторов. То еще дерьмо. Дичь отпугивает.

Столичный засмеялся и, передразнивая его диалект, спросил:

– Дичь? Ты что, охотник?

Беньи улыбнулся этой своей улыбочкой – как будто видел все и всех насквозь.

– Если честно, я предпочитаю рыбалку.

– Когда вы успеваете ловить рыбу? Пятнадцать минут в августе? – спросил Столичный, указав на воду, которая уже покрылась льдом, хотя в мире, откуда он приехал, была еще ранняя осень.

– Мы круглый год ловим. Летом просиживаем по девять часов в лодке и байки травим. Домой возвращаемся ни с чем. Зимой бурим дырку во льду, сидим на стульчике те же девять часов и все завираем. Домой приходим с тем же ничем.

– Много вы врете, – заметил Столичный.

– Не говори. Но иногда жареный петух так клюнет, что приходится говорить правду, – ответил Беньи.

Он принес из фургона пива и предложил Столичному, но тот покачал головой:

– Завтра игра.

Беньи кивнул – если не знать, можно было бы подумать, что он немного завидует.

– Против «Хеда», да? Ты не представляешь, что это значит для местных. И хорошо. Играй так, будто это вообще ничего не значит.

Столичный провел тыльной стороной ладони по щетине – обычно он брился каждое утро, это вошло в скрупулезную рутину из привычек и мелочей, которой подчинялась вся его жизнь, но здесь ему было все равно. Повернувшись к Беньи, он спросил – не презрительно, а просто из любопытства:

– Я слышал, что кричит «Хед» на матчах в адрес Бьорнстада. Тебя это не напрягает?

– Где ты это слышал?

Столичный прокашлялся:

– Кто-то из парней в команде говорил об этом в раздевалке.

Беньи холодно кивнул:

– Почему это должно меня напрягать?

Столичный покопался в себе и нашел нужные слова где-то глубоко внутри. Они прозвучали сипло и натужно.

– Я просто думаю, где ты берешь силы, чтобы… быть другим.

Беньи молча курил – так долго, что Столичный решил уже, что он не расслышал вопроса, но тут прозвучал ответ:

– Лично я люблю курнуть и морду кому-нибудь набить. Но наверняка есть и другие способы. Медитация, может? Я про медитацию много хорошего слышал, но только вот медитировать и траву курить сложновато…

Столичный улыбнулся, проигнорировав сарказм:

– А тебе было сложнее или проще быть собой, когда ты уехал отсюда?

Беньи фыркнул:

– Кем угодно быть проще, когда никто не знает, кто ты такой. И чем дальше ты отсюда, тем проще быть из Бьорнстада.

Столичный откинулся на спинку кресла, ему хотелось спросить еще, но он не посмел, поэтому, сменив тему, признался:

– Вы чокнутый народ. Но закаты у вас роскошные. Я никогда таких не видел.

– Это потому, что ты никогда не видел, чтобы солнце садилось сразу после обеда.

– Ты прав, – рассмеялся Столичный.

Беньи тихо, но так, словно для него это очевидность, сказал:

– Ты нормально тут впишешься. Лучше, чем ты думаешь.

Столичный не подал виду, но для него это значило ох как много. Он никогда никуда не вписывался.

– А что мне остается? Ехать еще дальше на север, пока не найду еще более чокнутых, чем вы?

– К северу от нас чокнутее только Дед Мороз.

Они посмеялись. Беньи пил свое пиво и курил свою траву, а Столичный закрыл глаза, слушая ничто.

– Когда ты в последний раз играл в хоккей? – спросил он наконец.

– Чуть больше двух лет назад, – ответил Беньи.

– А что ты делал вместо этого?

– Путешествовал. Курил. Танцевал.

– Где?

– В Азии в основном.

– Почему там?

– Там почти никто не знает, что такое хоккей.

– Ты нашел, что искал?

– Что ты имеешь в виду?

Голос Столичного прозвучал мягко, но уверенно:

– Никто не уезжает так далеко просто так. Если не ищет чего-то.

Беньи выпустил дым через нос.

– Если бы нашел, то не стал бы возвращаться. А ты нашел, что искал?

– Где?

– Здесь.

Уверенность в голосе Столичного тут же пропала.

– Если честно, я не знаю, чего искал.

Беньи открыл новое пиво.

– Наверное, в этом и смысл поисков?

Столичный молчал невероятно долго. А потом прошептал:

– Давай я… буду платить тебе за автодом.

– Даже не думай. Тогда я стану твоим арендодателем.

– А кто ты сейчас?

Беньи повернулся к нему:

– Твой друг.

И узнал этот взгляд – взгляд человека, у которого никогда не было друга. Столичному столько приходилось врать в детстве, что сейчас его как будто жареный петух клюнул, и он выпалил правду:

– Если бы мне нравились парни, я бы на тебя запал.

Беньи улыбнулся этой своей чертовой улыбочкой, которая в равной мере могла принадлежать как пташке, так и медведю. И сказал:

– Ты уже на меня запал. Только пока не понял этого.

Столичный засмеялся. Беньи тоже. Их смех звучал над озером, до самого острова.

93

Козлы отпущения

Фрак сидел в конторе продуктового магазина. Еще первый сигнал не отзвучал, а он уже схватил трубку телефона.

– Я решил твои проблемы, – коротко сообщил Ричард Тео.

– Что… уже? Как… – пробормотал Фрак, и когда политик объяснил ему, он и восхитился, и немного испугался одновременно.

Найти нового спонсора для «Хед-Хоккея» было таким простым решением. Спасительным для Фрака, разгромным для местной газеты.

– Журналисты больше не доставят нам хлопот. Но мы все еще должны убедить коммуну в необходимости содержать оба клуба. Поэтому твоей приятельнице Мире Андерсон придется сделать нам еще одно одолжение, – продолжил политик.

– Мира? Что одна должна сделать? – спросил Фрак, чувствуя, как в животе все сжимается от недобрых предчувствий.

– То, что, я слышал, у нее получается лучше всего: убедить людей. Только сначала ты должен убедить ее.

– Убедить сделать что?

– Устроить факельное шествие.

Фрак уже хотел засыпать его глупыми вопросами, но у политика не было ни времени, ни терпения, поэтому в виде исключения он просто посвятил его в свой план. Когда он договорил, Фрак воскликнул:

– Это… умно. Может и сработать. Но если Мира провернет это в Бьорнстаде, то кто-то должен провернуть это и в Хеде?

– У меня есть для тебя контакт и адрес, запиши… – ответил политик.

– Окей, окей, какой номер дома, ты сказал? – переспросил Фрак, записывая чернильной ручкой прямо на руке.

– И как ты, возможно, помнишь, у меня было еще одно, дополнительное условие, – заметил Тео, когда Фрак дописал.

– Что ты хочешь? – обеспокоенно спросил Фрак.

– В газете скоро будет опубликовано другое расследование, совсем про другую коррупцию, а в каждой хорошей истории должны быть козлы отпущения.

Фрак попытался сглотнуть, но во рту пересохло.

– И?

– Козлов отпущения я хочу сам выбрать. И ты мне в этом поможешь.

Когда Мира пришла к себе в офис, на скамейке у входа сидел Фрак. Галстук был ослаблен, верхняя пуговица на рубашке под пальто расстегнута.

– Газета отказалась от расследования по делу Петера и «Бьорнстад-Хоккея», – с ходу выпалил он.

Мира вытаращилась на него. Голова шла кругом. Неужто это правда? Она не знала, прыгать ей на месте или упасть и делать снежных ангелов, размахивая в сугробе руками и ногами. В какую-то секунду она хотела броситься Фраку на шею, но это желание, слава богу, быстро прошло.

– Фрак! О, Фрачик, ты серьезно? Мы… я… как тебе это удалось? – задыхаясь, спросила она.

– Много одолжений. Много благодарностей, – признался Фрак без тени гордости.

Мира с таким облегчением плюхнулась рядом, что даже подскочила на месте.

– Но ты уверен, что Петер в безопасности? С ним точно ничего не случится? Точно?

Фрак кивнул:

– Точно. Но я должен попросить тебя об одолжении.

– Все что угодно!

– Не обещай, пока я тебя не попросил.

Мира, прищурившись, посмотрела на него:

– Это что-то незаконное?

Фрак засмеялся. Это был раскатистый, искренний хохот, который зародился где-то в недрах живота и вскоре загрохотал на всю парковку.

– Нет, нет, нет, но черт его знает, может, ты еще пожалеешь, что я не попросил тебя сделать что-нибудь противозаконное…

Он рассказал ей, что ему нужно. О чем попросил его Ричард Тео. Мира ахнула.

– Факельное шествие? Это и есть ваш грандиозный план по спасению обоих клубов? Факельное шествие?

Фрак медленно покачал головой. Потом поднял указательный и средний пальцы:

– Два. Не одно шествие. Два.

И протянул ей записку.

– Кто это?

– Человек, которого ты должна переманить на нашу сторону, чтобы все это сработало.

* * *

«Вы только с виду простой, но на самом деле ужасно сложный человек», – сказал однажды Мире психолог. Это была цитата из книги, которую он прочел, и сопровождалась она длинными рассуждениями о какой-то теории про функции мозга, которая ему очень понравилась, но Мира так и не дослушала до конца. Ее зацепили эти слова: просто сложный, сложно простой. А бывает вообще по-другому?

После встречи с Фраком она сразу поехала домой. И теперь сидела напротив Петера, а их пальцы на столе искали соприкосновения. Она рассказала все, что говорил ей Фрак, и Петер сделал самый длинный вздох из всех, что ей доводилось слышать. Только сейчас оба почувствовали, как устали. Как подкосили их последние события. Теперь, когда они, наконец, могли расслабиться, пришла боль в мышцах; когда напряжение отпустило, подступили слезы. Теперь у них будет много лет, чтобы спорить со своей совестью и раз за разом спрашивать себя: виноват ли ты, если не совершил преступления, а просто молча стоял рядом? Если не остановил то, что мог. Не сопротивлялся, хотя у тебя был шанс. Можно ли в этом случае остаться невиновным? Остаться хорошим человеком?

Никто из них ничего не говорил, но оба думали про Исака. О том, как научились плакать про себя, когда он умер. Тихо, тихо плакали они многие годы, так, чтобы дети не слышали. Думали о том, за что бьются из последних сил, лишь бы только не думать о другом, потому что иначе не выдержать, потому что иначе даже воздух, которым дышишь, причиняет боль: как хочется приникнуть щекой к земле и шептать в траву – чтобы он там, внизу, услышал. Как хотелось броситься в могилу и последовать за ним туда, куда ушел он. Он был такой маленький, такой крошечный, разве можно позволить беззащитному существу отправиться одному в этот мрак? Да его даже на кухне одного нельзя было оставить, а тут вдруг все решили, что они бросят его на кладбище? Ночью? Кто подойдет к нему, если ему приснится страшное и он будет звать их? В чью кровать он придет спать? К чьей ключице прижмется? Как же ненавидели они себя за то, что не смогли умереть вместе с ним. За то, что живут дальше.

Много ли из того, что им удалось потом, было просто попыткой совершить что-то важное, что-то грандиозное, что-то такое, ради чего позволено задержаться на Земле? Чтобы, встретившись на небесах, можно было прошептать: «Маме и папе просто пришлось спасать мир». Много ли? Почти все.

Гордился бы он ими сегодня? Достойную ли они прожили жизнь? Насколько хорошими были людьми?

Они плакали про себя. Тихо-тихо. Потом Петер встал, вымыл руки, зажег духовку и стал печь круассаны. Мира поцеловала мужа, взяла куртку, вышла на улицу и поехала в Хед.

Они – простые сложные люди. «Вы вечно себе что-нибудь где-нибудь придумаете, а потом бьетесь за это насмерть», – недавно сказала ей коллега. Сейчас Мира именно так и собиралась поступить.

94

Женщины

Ханна расчистила снег перед гаражом и навела порядок в саду. Йонни был на работе, дети в школе, повсюду валялись их вещи. Обычно за ними подбирал Йонни, ворчливый педант, но сегодня она взялась за дело сама. То, чего больше всего не хватает, когда у тебя есть семья, – это скука. Скучно уже не будет никогда. Недавно Ханна слышала, как молодые медсестры в больнице обсуждали коллегу, которая изменила мужу, и единственной мыслью тогда было: господи, у кого же находится на это время? Они что, вообще не спят?

Она собрала шайбы с грядок, разложила на просушку оброненные варежки, прислонила к стене дома все клюшки. Уголком глаза она увидела вдалеке автомобиль, он был подороже тех, на которых ездят люди, живущие на этой улице, такой, по которому сразу видно: водитель много о себе понимает. Женщина, сидевшая за рулем, затормозила и вышла, в руке у нее была записка с адресом, она посмотрела на нее, на дома, встретилась взглядом с Ханной, стоявшей за низким забором, и как-то растерялась.

– Простите… вы, случайно, не Ханна?

С клюшкой Теда в руке Ханна двинулась к границе участка. Она знала, кто такая Мира Андерсон, но Мире это было невдомек, так что Ханна решила состроить из себя дурочку.

– А вы кто?

Мира едва сдержала улыбку. В Хеде даже женщины разговаривают так, словно в любую секунду готовы вступить в драку.

– Меня зовут Мира. Я жена Петера Андерсона. Кажется, они с вашим мужем вчера столкнулись в ледовом дворце, стукнулись головами, Петер рассек бровь…

– Это был несчастный случай! – ответила Ханна так резко, что Мира вздрогнула.

– Я знаю, я знаю! Простите, я коряво выразилась. Я знаю, что это несчастный случай. Я не поэтому приехала. Вернее, именно поэтому я и приехала, но это… долгая история. Можно я… начну с начала?

Она судорожно улыбнулась, потерла влажные ладони. Ханна оперлась на клюшку сына и стояла с таким видом, как будто Мира пришла обращать ее в другую веру.

– Валяйте.

Мира перевела дух и начала еще раз:

– Окей. Мой муж и ваш муж вчера столкнулись головами… так что, во-первых, я хочу спросить, у вашего мужа все в порядке?

Ханна не смогла сдержать улыбки:

– С головой? С этой головой с самого начала были большие проблемы. А ваш как себя чувствует?

Мира тоже осторожно улыбнулась:

– Петер? Когда он играл в хоккей, тренер говорил, что это его бетонная башка защищает шлем, а не наоборот. Так что думаю, оклемается.

– Вот и хорошо. Я немного занята, так что, если вы позволите… – кашлянув, сказала Ханна.

Мира понимающе кивнула и посмотрела на бросковую зону Теда.

– Да, да, конечно. Вижу. Сколько у вас детей?

– Четверо. С одним моим ребенком вы уже встречались, – немного раздраженно ответила Ханна, так как думала, что Мира над ней прикалывается.

– Я не понимаю… – выговорила Мира.

Ханна склонила голову набок:

– Зачем вы сюда приехали? Что вам нужно?

– Я… простите… наверное, это какое-то недоразумение. С кем из ваших детей я… встречалась?

– С моей дочерью. Сегодня утром у нее в кармане куртки я нашла вашу визитку.

Ханна тут же пожалела, что сказала это, ей бы не хотелось, чтобы ее приняли за мать, которая шарит в карманах своих детей, но Мира, похоже, ее не осудила.

– Тесс? Это ваша дочь? Я не знала. Прошу прощения. Она просто спрашивала у меня о моей работе. Я…

– А сегодня вы, значит, приехали поговорить о моем муже?

Мира сунула руки в карманы пальто и серьезно кивнула:

– Я понимаю, что это может показаться странным совпадением.

Ханна долго смотрела на нее, выискивая подвох, и, не найдя, сказала:

– Моя дочь хочет учиться на юриста. В ее окружении нет никого, кто бы занимался правом. Полагаю, именно поэтому она обратилась к вам.

В голосе матери Мира уловила ревность. Ей было знакомо это чувство, в ее словах тоже иногда звучали такие нотки, когда Мая упоминала кого-то из учителей в музыкальной школе. Мира знала, каково это – иметь ребенка, который живет в непостижимом для тебя мире.

– Она просто хотела посоветоваться насчет обучения, я…

– Я акушерка. Мы тоже обучались, чтобы получить свою работу, – осадила ее Ханна.

Мира покраснела:

– Я знаю. Я не то хотела сказать. Тесс очень умная и воспитанная девочка. Я понимаю, что это у нее от вас.

Ханна хмыкнула:

– Не надо ко мне подмазываться. Я разозлилась, найдя карточку, но Йонни считает, что я должна отпустить детей. Я стараюсь. Ваш офис находится здесь, в Хеде, так? Если Тесс уедет учиться, она сможет потом вернуться и работать в вашей фирме?

Вопрос прозвучал настолько в лоб, что Мира опешила. Не совсем так она представляла себе этот разговор.

– Конечно. Конечно… ну то есть, если она будет достаточно хорошим специалистом.

Ханна ответила как человек, не смыслящий в юриспруденции, зато знающий все о своей дочери:

– Она будет лучше всех.

Мира тихо засмеялась. Господи, даруй мне самоуверенность хедских мамаш, подумала она, зная, однако, в глубине души, что сама такая же. У них с Ханной было очень мало общего, но они похожи как две капли воды.

– Если у нее будут вопросы, пусть заходит в любой момент.

Ханна кивнула – ревниво, но благодарно. А потом спросила вроде как без враждебности, но и без особого гостеприимства.

– Хотите выпить кофе или перейдете наконец к делу? Зачем вы приехали?

Мира уже собралась напроситься на кофе, но решила не провоцировать Ханну понапрасну. Поэтому объяснила все как можно проще:

– Мои друзья видели, как наши мужья вчера столкнулись в ледовом дворце. Они… волнуются. Петер и ваш муж своего рода символы, каждый в своем городе. Мои друзья опасаются, что люди решат, будто они подрались. Это может привести к еще более страшной драке. И одному из моих друзей пришла в голову идея, что на самом деле наши мужья могли бы помочь восстановить… мир. Полагаю, вы слышали, что муниципалитет хочет закрыть оба хоккейных клуба?

Ханна воткнула клюшку сына в снег, будто решила посадить ее в землю.

– Я слышала только, что муниципалитет хочет закрыть «Хед-Хоккей». Чтобы не вкладываться в ремонт ледового дворца.

– Мои друзья почти уверены, что на самом деле план заключается в том, чтобы закрыть и «Бьорнстад», и «Хед» и открыть некое новое спортивное общество. Мы хотим попробовать повлиять на политиков. Чтобы спасти оба клуба.

Ханна недоверчиво хмыкнула:

– А зачем вам спасать «Хед»?

Мира так глубоко вздохнула, что ей пришлось наклониться и упереться руками в колени. Не глядя на Ханну, она ответила:

– Если честно, то я даже «Бьорнстад» спасать не хочу! Но теперь уж что есть, то есть. Я просто пытаюсь сделать так, чтобы все были довольны, черт возьми!

Мире не хотелось показаться рассерженной, но она ужасно устала. Ханна улыбнулась: так могла говорить только мать.

– Вы с юга? – спросила Ханна.

– Ага, – ответила Мира, по-прежнему не разгибаясь и глядя на снег.

– Это заметно, только когда вы злитесь, в остальном вы говорите как мы, – сказала Ханна.

Это был большой комплимент. Огромный. Мира украдкой взглянула на нее:

– Смотрите, осторожней. Скоро ваша дочь окончит университет и вернется домой с новым выговором.

– Главное, чтобы она не вернулась на такой вот идиотской машине, – ответила Ханна, уничижительно кивнув в сторону Мириного авто.

– В следующий раз, когда поеду к вам, разобью стекло, чтобы не выделяться, – ответила Мира.

Ханна рассмеялась, громко и обезоруживающе. Оперлась о забор. Она долго медлила, прежде чем все-таки поборола неуверенность и спросила:

– Вы, случайно, не знаете одну девушку в Бьорнстаде, ее зовут Ана?

Мира захохотала в голос:

– Вы шутите? Это лучшая подруга моей дочери!

Взгляд Ханны остекленел от напряжения, призванного скрыть нахлынувшие чувства.

– Это она помогала мне принимать роды в лесу во время бури. Я просто хотела еще раз поблагодарить ее.

– Какие роды? – спросила Мира.

– А она вам… не рассказывала?

– Нет, но это как раз очень на нее похоже, – ухмыльнулась Мира.

– Что она принимает роды в лесу или что не рассказывает об этом?

– И то и другое.

Обе тихо рассмеялись. Мира выпрямилась, и спина тут же напомнила ей о возрасте. Ханна посмотрела на свои пальцы.

– Пусть приходит в больницу, когда захочет. Если у нее будут вопросы насчет… моей профессии.

Мира благодарно кивнула:

– Обязательно передам. Из нее получится потрясающая акушерка. Хорошо, если в ее окружении будут сильные женщины. Ей нужны примеры для подражания. Как можно больше.

Их взгляды наконец встретились в зоне достигнутого перемирия.

– Окей. Так чем мой муж может вам помочь? – спросила Ханна.

– Здесь нужны не наши мужья. Нужны мы с вами, – ответила Мира.

95

Песни

Пламя костра подрагивало в темноте, неуемное, как трехлетний ребенок, который никак не хочет ложиться спать. Телефон Беньи завибрировал, он ответил. Звонили Ана и Мая. Они умирали со скуки. Спрашивали, где он. Он сказал, что у автодома, и девчонки тут же заявили: «Мы едем!» Беньи бы с радостью еще немного побыл со Столичным наедине, но уж если говорить о большой компании, то общества лучше не существовало. Он скучал по этим дурехам, похожим на двух обдолбанных белочек, мечущихся по свету, – они проживали сполна каждую секунду своей жизни, и Беньи так надеялся, что это у них навсегда. Что они никогда не перестанут хохотать, уткнувшись друг в друга, и спать спина к спине. Они приехали в лес на машине Аниного отца, и Ана всю дорогу ругалась, что тот по пьяни опять забыл в салоне ружье. Мая позвонила Амату и Бубу и велела им тоже приехать, и те, очевидно, не посмели ей перечить, несмотря на завтрашний матч. Так что Бубу оставил машину на дороге и поплелся вниз, а следом за ним – Амат и Зазубами: если им не отмазаться, то и Зазубами тоже, поэтому, прежде чем ехать к озеру, они сперва сгоняли за ним в Хед. Это был последний вечер, когда они собрались все вместе. Как же они хохотали – потом они будут вспоминать об этом с благодарностью и каждый раз, думая о том дне, смеяться, как смеялись Беньи и Ана, когда курево ударило в голову по-настоящему и они стали отпускать катастрофически нелепые шуточки. Чуть позже Беньи и Амат отошли в сторону по нужде, и, пока они стояли, прислонясь каждый к своему дереву, Беньи сказал другу:

– Слышь, никогда не забывай, что ты из Низины.

– Ты нажрался и обкурился, хрен я стану тебя слушать, – засмеялся Амат, но Беньи с такой силой схватил его за плечо, что тот чуть не повалился в снег.

– Никогда не забывай, что ты из Низины, я сказал. Эти уроды вечно напоминали тебе об этом, так что теперь ты им напомни. Когда будешь играть в НХЛ и кто-нибудь спросит тебя, откуда ты родом, скажи: «I'm from fucking Sänkan!»[13] Окей? Для мелких засранцев, которые играют во дворе у твоего дома, это будет значить все.

Амат пообещал. Там же возле дерева они обнялись. Амат никогда не нарушит своего обещания. Он пошел к автодому, а Беньи так и остался стоять, глядя на озеро, а потом к нему присоединился Бубу, и Беньи справил нужду еще раз, просто за компанию.

– Слышь ты, нечего спаивать Александра, нам с Цаккель он позарез нужен в этом сезоне! – попросил Бубу самым строгим голосом, на какой был способен.

– Ничего не могу обещать. Быть может, спирт спасет его от спорта, – ответил Беньи.

Бубу раскатисто загоготал, и если до этого в лесу и водилась какая-то дичь, то теперь уж точно никого не осталось.

– Я так по тебе скучал, приятель. Надеюсь, теперь ты останешься. Только прикинь, в один прекрасный день ты, я и Амат будем как Петер и Фрак и чуваки из старой команды двадцатилетней давности. Будем сидеть в «Шкуре» – толстые, богатые, весь город наш, – и вспоминать былые времена.

Беньи, кашлянув, выпустив немного дыма.

– Время относительно, Бубу. Вот оно, сейчас, но уже в прошлом… СЕЙЧАС! То, что ты только что сказал, – уже прошло.

Бубу растерянно почесал в затылке:

– Сколько ты выкурил, говоришь?

– Сколько надо! – заявил Беньи.

– Останься на этот раз, окей? – повторил Бубу.

Беньи покачал головой:

– И не подумаю. Но я постараюсь не забыть вернуться домой.

– Блин, я тебя люблю, – прошептал Бубу, и самое прекрасное в нем было то, что он даже не пытался отшутиться: «люблю, но не так, ну ты понял, да?» Этот чудесный великан был способен любить без всяких оговорок, прямо и в лоб.

Беньи улыбнулся:

– Я тоже тебя люблю. Но не так, поэтому не обольщайся.

Бубу снова загоготал. Они вернулись к автодому. Беньи взял себе пива, Бубу тоже – хоть какие-то должны быть у него привилегии теперь, когда он перестал быть игроком и стал тренером. Они чокнулись и посмотрели друг другу в глаза. Все было идеально.

* * *

Ане взбрело в голову спуститься к озеру и проверить, выдержит ли лед. Как всегда, ни секунды посидеть спокойно не могла. Остальные, конечно же, потащились за ней, а что им оставалось делать? Беньи и Мая шли последними, передавая друг другу сигарету. Мая взяла Беньи под руку.

– У тебя радостный вид. Меня это радует.

– У тебя тоже, – ответил Беньи.

Закрыв глаза, она глубоко дышала, рассчитывая, что он не даст ей упасть.

– Как думаешь, можем мы наконец заключить мир с этим городом? Просто вернуться сюда и жить как ни в чем не бывало?

– Может быть, – сказал он.

– Я не знаю, где мой дом.

– Твой дом – огромные стадионы перед стотысячной публикой по всему свету. – Он нежно поцеловал ее в голову.

Она держалась за его руку так, словно боялась, что это в последний раз.

– Делай что хочешь, но обещай, что никогда не причинишь себе вреда.

Его сердце билось так редко, а кровь текла по жилам так медленно, и казалось, будто это действительно стало возможно: заключить мир со всем вокруг.

– Если бы я влюблялся в девчонок, то, может, влюбился бы в тебя, – сказал он.

– Если бы я влюблялась в ослов, – возможно, влюбилась бы в тебя! – ответила Мая, и Беньи расхохотался.

– Когда ты вернешься в музыкалку? – отсмеявшись, спросил он.

Мая вздохнула:

– Не знаю. Перед отъездом я там типа со всеми рассорилась.

– Вот и хорошо! – постановил Беньи.

– Хорошо?

– Да. Твои песни лучше, когда ты злая и одинокая.

– Улетный комплимент!

– Ты сама знаешь, что я прав. Спой мне что-нибудь, – попросил он.

– Я не взяла гитару.

– Ты, похоже, не знаешь, что значить «петь», – заметил он, и Мая раздраженно пихнула его в бок.

– Хватит придуриваться! Ты понимаешь, о чем я! Я не могу петь без гитары. Не могу, и все… Для меня это неестественно.

– Да ты вся – неестественное чудо природы.

– Угу. Кто бы говорил. Самый нормальный человек во Вселенной.

Беньи улыбнулся этой своей улыбочкой. Они беспечно брели к озеру. Ана и мальчики соревновались, кто не побоится выйти на лед дальше всех. Ана, конечно же, выиграла. Мая положила голову на плечо Беньи и пообещала:

– Я спою тебе завтра.

После этого она будет петь ему каждый вечер.

* * *

Далеко, в темноте, в стороне от них, на льду стоял мальчик. Он слышал смех Аны и остальных ребят, когда те шаг за шагом пробирались по льду. Когда Зазубами поскользнулся и захохотал, слышно было, как он доволен. Маттео стоял один и смотрел на них, чувствуя, как его захлестывает злость. Он почти упивался ей. Когда ребята поднялись к автодому, Маттео двинулся вперед и шел до тех пор, пока лед под его ногами не стал напоминать пергамент. Он остановился, стараясь перенести на ноги как можно больше веса. Тихо подумал про себя: «Если лед треснет, я умру. Но если нет – умрете вы».

Лед выдержал.

Маттео вернулся домой и залез в подвал к соседям. Сегодня вечером их дом был пуст, свет не горел – вероятно, пожилая пара уехала, поэтому Маттео расхаживал по их жилищу и рассматривал их жизнь. Представлял себе, кем бы он был, имей он рядом таких людей. На комоде в спальне стояли фотографии их единственного внука, светловолосого мальчика, постоянно веселого и хохочущего. На последней фотографии он был в хоккейной форме: зеленый свитер великоват, в глазах восторг. На рамке выгравирована дата. Маттео долго смотрел на нее. Запоминал. Потом спустился в подвал, нажал на кнопки кодового замка, и оружейный шкаф открылся.

96

Факелы

Идея Ричарда Тео была простая, но не примитивная. Мира и Ханна, стоя по разные стороны забора, пожали друг другу руки – юрист и акушерка, представительницы разных городов. Потом Мира поехала домой, а Ханна отправилась по соседям. Она начала с главных сплетников, ни слова не сказав о том, чья это затея, и скоро все выглядело так, словно произошло само собой.

В Хеде зазвонили телефоны. Когда Мира вернулась домой и начала обзванивать соседей, то же самое произошло и там. Слова, с которых все началось, были так просты – просты, но не примитивны.

* * *

Коммуна хочет закрыть оба наших хоккейных клуба. Неважно, любите вы хоккей или нет, вы должны этому воспрепятствовать. Потому что клубы – это лишь первый шаг, дальше политики отберут у вас остальное. Сперва они снесут ледовый дворец в Хеде и заменят его домами, жить в которых будет не по карману никому из тех, кто здесь вырос, потом они застроят весь лес, и мы не заметим, как наши города срастутся. В конце концов не будет ни Бьорнстада, ни Хеда, потому что сперва они создадут новый хоккейный клуб, а потом создадут новый город. Если позволить политикам решать, как нам смотреть хоккей, то скоро они будут решать, как нам жить. Они не уважают ни нас, ни нашу историю, они просто хотят превратить наш край в свой банкомат. Не дайте им этого сделать!

Никто не помнил, кто первый это сказал – Ханна, Мира или кто-то другой. Но это воззвание повторялось из уст в уста, пока не достигло каждого. Ричард Тео сидел у себя в офисе и ждал. Остальные политики закончили свои дела на сегодня и ушли домой, но он знал, что скоро они в панике примчатся обратно. Но поздно, возможность упущена. Хватило бы и десятка людей, но вышли все до единого. Это был тот редкий случай, когда события последней недели, каждое крошечное звено их цепной реакции так или иначе затронули каждого из соседей.

Фрак поднял флаги перед бьорнстадским ледовым дворцом, и караван машин тронулся в путь. Друг за другом ехали товарищи по работе, товарищи по команде, друзья детства и семьи с детьми. За каких-то несколько часов воззвание достигло всех до единого, от стареньких пенсионеров до младенцев в колясках. Явился даже Теему со своими парнями – впервые в жизни они сменили черные куртки на одежду других цветов. Теперь они смешались с толпой и ничем не отличались от нее. Хоккейные болельщики. Граждане. Избиратели. У опушки леса машины остановились, все вышли и выстроились в ряд. Чтобы раздобыть факелы, понадобилось несколько часов, последние народ изготавливал сам из веток и рабицы. А потом лес загорелся.

Главный редактор увидела это с крыши редакции, куда поднялась с отцом. Ричард Тео стоял один у окна своего офиса. Его никогда не спросят, как ему удалось сложить все детали пазла, но, если бы спросили, он бы ответил: «Опыт научил меня, что люди редко заводят себе больше одного врага зараз». Поэтому, вместо того чтобы смотреть, как города воюют друг с другом, он дал им одного общего врага. Политиков. «Потому что политиков ненавидят все, даже сами политики», – сказал бы он, если бы кто-то его спросил. Но его никто никогда не спросит, потому что все выглядело совершенно спонтанно. Как народное движение. Низовое. Что называется, корни травы. Как будто перемены сами вырастали из земли.

Факельное шествие из Бьорнстада двигалось бесконечной полыхающей змеей к зданию муниципалитета. Факельное шествие из Хеда, такое же многочисленное и также состоявшее из семей, соседей и хоккейных болельщиков, поджидало в двух сотнях метров. Они встретились прямо под окном у Ричарда Тео – он был единственным политиком, задержавшимся на работе, а следовательно, первым, кто мог выйти им навстречу.

– Я понимаю ваше разочарование. Поверьте, я разделяю его! – заверил он слушателей в первых рядах, хотя они даже не успели выдвинуть свои требования.

Большинство даже не успело сообразить, что никаких требований они даже не сформулировали, но это было неважно, Ричард Тео сформулировал все за них. Он залез на ограждение и толкнул речь. Простые слова:

– Я слышу ваши просьбы! Я обещаю, что другие политики их тоже скоро услышат! Они хотят иметь одну команду, один город и в конечном счете – одну-единственную партию. Они хотят, чтобы все думали одинаково. Но я поддерживаю ваше требование, что в двух городах должно быть два хоккейных клуба, не из любви к спорту, а из любви к демократии. У нас есть право выбирать, кого любить, но также право выбирать, кого ненавидеть! Человека можно сломить, обуздать и даже посадить за решетку, но заставить полюбить нельзя. Мы вправе презирать людей, которые отличаются от нас. Мы вправе определять себя. Наши чувства и наши границы не продаются. Это наши города и наш образ жизни. И это… наши хоккейные клубы.

Последние слова он произнес медленно, как будто только что их нашел. Когда он сказал «хоккейные клубы», где-то далеко в бьорнстадской шеренге раздался одинокий голос – на улице было слишком темно, чтобы разглядеть, кто это, но голос выкрикнул:

– НАС НЕ ПОСТАВИТЬ НА КОЛЕНИ! КТО ПЫТАЛСЯ – ОБОСРАЛСЯ!

Скоро то же самое скандировала шеренга из Хеда. Это был классический военный клич двух городов, кричалка, которая звучала с обеих трибун, но сейчас она была адресована другим ушам. Потому что люди редко заводят себе больше одного врага зараз. Остальные муниципальные политики, разумеется, слишком поздно осознали всю серьезность факельного шествия, кто-то не появился вообще, а кто-то имел неосторожность смешаться с толпой в надежде сойти за кого-то еще. Но вместо кого-то еще стал никем. Это был конец их власти и начало власти Ричарда Тео. В кармане его пальто лежал листок с речью, но он смял его: читать до конца не понадобилось. Он хотел сказать, что каждый хоккейный клуб – как корабль Тесея из греческого мифа, в котором одна за другой были заменены все сгнившие доски, так что в итоге от него не осталось ровным счетом ничего и философы спрашивали себя: «Это все еще тот же корабль или другой?» Точно так же, доска за доской, ремонтируются ледовые дворцы, пока не обновится все, уходят спонсоры, тренеров увольняют, игроки стареют и уступают место более молодым. Все меняется. Единственное, что в хоккейном клубе вечно, – это его болельщики. «Вы и есть корабль» – так думал завершить свою речь Ричард Тео, но не успел, потому что кто-то крикнул: «Нас не поставит…» – и этот финал был намного лучше. Намного, намного лучше. В результате два города стояли каждый в своей шеренге с факелами и скандировали одну и ту же кричалку про то, как они ненавидят друг друга, демонстрируя единство мнений относительно своего права на полный разрыв. Такого финала не смог бы придумать даже политик.

* * *

В редакции местной газеты главный редактор и ее отец пили пиво. Через несколько дней они опубликуют серию разоблачительных статей о коррупции в сфере политики и экономики коммуны. О лидере самой крупной партии – по странному совпадению самой могущественной противнице Ричарда Тео, и о том, что ее муж и брат работают в серой строительной компании. Газета напишет о масштабных махинациях в связи с заявкой на чемпионат мира по лыжному спорту и о продолжающейся уже несколько лет стройке конференц-отеля. Но о тренировочном комплексе не будет сказано ни слова. Одни могущественные люди лишатся власти, другие попадут в тюрьму – только не те, про которых изначально думала главный редактор.

Правда, все материалы выйдут с запозданием. Об этом пока не знают ни она, ни ее отец и никто другой. Сперва им придется написать о других новостях. Более важных. Более страшных.

* * *

В лесу у автодома звякнул телефон.

– Это твой? – спросила Мая.

– Я свой выключил, еще когда вы с Аной приехали, – сказал Беньи, ведь кто кроме них мог написать ему что-то клевое?

Телефон звякнул снова, и Мая сказала:

– Это точно не мой! Все, кого я знаю, здесь!

– Факельное шествие? – вырвалось у Бубу, стоявшего чуть в стороне.

Склонившись над его телефоном, Ана воскликнула:

– Вы что-нибудь знаете про это гребаное факельное шествие? То есть стоит мне на ОДИН вечер уехать из города, как там сразу что-то ПРОИСХОДИТ?

Телефон Амата тоже дзынькнул – писала его мама. Потом телефон Маи – сообщение от Лео: «Мама устроила мегадемонстрацию. У всех факелы? Придешь домой??»

Мая и Ана сели в машину Аниного отца и поехали в город. Мая держала ружье. Бубу поехал следом, Беньи, Амат, Столичный и Зазубами набились к нему. Бьорнстад был пуст, но они добрались до Хеда как раз вовремя, чтобы присоединиться к шествию. Сперва они не поняли, что происходит, но вскоре в свете сотен факелов увидели плакаты с наспех написанными лозунгами: «Два города – две команды!» Увидели зеленые свитера, а потом, чуть в отдалении, – красное шествие. Мая шла бок о бок с друзьями детства с таким чувством, будто ей позволили еще немного побыть ребенком. Еще несколько минут. На одну-единственную ночь она снова почувствовала себя дома. Почти никто из ее одноклассников по музыкальной школе не понял бы этого, но для людей, шагающих теперь плечом к плечу, город не просто место, где они родились, – город их дом. Так же как хоккейный клуб не просто клуб – он объединяет всех, кого ты знаешь. Это клуб твоих бабушек и дедушек, твоих родителей, а еще в городе есть бар, когда-то принадлежавший сумасшедшей старухе и славному мужичку, так вот, это и их клуб тоже. Это клуб твоих соседей, твоих друзей, и девчонки на кассе продуктового магазина, и механика, который чинит твою машину, и учителя, который учит твоих детей. Это клуб юристов и спортивных директоров, пожарных и акушерок. Хоккейный клуб – это девочка, с которой вы играли в лесу и все детство спали спина к спине, девочка, которая и хоккей-то не любит. Клуб – это самый красивый, самый чокнутый парень с огромной улыбкой, вмещающей в себе все самое темное и самое прекрасное. Хоккейный клуб играет не за себя, он играет за нас. Если вы приедете сюда играть против «Бьорнстада», вы будете иметь дело не с пятью игроками и вратарем, вы будете иметь дело с целым городом. Поэтому так много сегодня горело факелов. Здесь были все.

Когда они дошли до здания муниципалитета, какой-то политик сказал громогласную речь об их праве ненавидеть друг друга, но ближе к концу ночи настроение в толпе было скорее радостное. Ана раздобыла пиво, и, чтобы дать ей спокойно выпить, Амат вынужден был сесть за руль машины ее отца. Когда он попытался втолковать ей, что у него нет прав, Ана прошипела: «Тебе, чтобы пить кефир, тоже права нужны? Три педали и руль! Понимаю, конечно, что ты мал еще, но что тут сложного?» От пива она становилась не слишком-то обходительной, но Амат послушался и сделал, как ему велели. Бубу с остальной компанией поехал следом. Они высадили Зазубами у его дома и чуть не заорали на весь квартал «БЬОРНСТАД – ЧЕМПИОН!» просто так, из вредности, но Мае удалось их заткнуть. Она знала, каково это, когда тебе бросают камни в окно, что это делает с человеком. Зазубами вылез на тротуар, посмотрел на нее, и вдруг в его глазах мелькнула глубокая, непонятная ей скорбь, а может быть, даже стыд.

– С тобой все в порядке? – спросила его Мая.

Зазубами смущенно кивнул, глядя на снег. Мая была в зеленой отцовской шапке, низко надвинутой на уши. Когда она протягивала ему руку через окно, глаза ее сверкнули.

– Не дай им завтра забить ни одной шайбы, окей? Ни одной, понял, чувак?

Зазубами снова кивнул. Мая улыбнулась. Машины развернулись и поехали домой, а Зазубами так и стоял на улице, не сказав ни слова из тех, которые хотел бы.

* * *

Когда все машины вернулись в Бьорнстад после факельного шествия, Мира посмотрела на Петера, сидевшего на пассажирском сиденье, и сказала:

– Советую вам с Теему открыть сегодня «Шкуру». Откройте ее для всех. Людям это нужно.

Так они и сделали. На улице выстроилась длинная очередь. Даже Мира пошла туда и, сев рядом с Фраком, выпила стакан пива – всего один. Петер пил пережженный кофе, а Теему отплясывал на столе с голым торсом и в зеленом шарфе на голове. Все Овичи встали за стойку. Беньи вытирал стаканы и передавал их дальше, своей сестре Кате, которая работала в хедском «Овине» с таких лет, когда ей еще и пить было нельзя, а она уже наливала спиртное тамошним пьяницам. Вторая сестра, Габи, стояла на кассе, пока ее ребенок играл на полу в телефоне, а третья, Адри, расхаживала по бару и делала то, что у нее получалось лучше всего: советовала мужикам заткнуть пасть, пока она им сама ее не заткнула.

В конце вечера Фрак сидел один в дальнем конце бара. У него осталось перед Теему еще одно невыполненное обещание. Мира передала нужные ему бумаги, а сам он продал свои дорогие наручные часы и положил деньги в конверт. Дождавшись, когда все уйдут и Беньи домоет посуду и выйдет на улицу покурить, он подошел к сестрам и сказал:

– Я к вам с деловым предложением.

* * *

Автосвалка в Хеде казалась пустынной, но там было полно внимательных глаз и ушей. Кое-где за шторками вагончиков горел слабый свет, а от калитки к маленькому домику ковылял пес, такой старый, что на полпути забыл, куда шел, и вернулся, чтобы начать сначала. У дома остановилась машина, из нее вышла Адри и принялась стучать в дверь, пока к ней не вышел Лев.

– Да?

– Вы Лев?

На нем были тренировочные штаны и застегнутая не на ту пуговицу фланелевая рубашка. Глаза смотрели заспанно, но с любопытством.

– Да?

– Я приехала вернуть Рамонин долг, – сказала Адри и протянула конверт с деньгами, который ей передал Фрак.

Адри и подумать не могла, что станет деловым партнером этого пижона в костюмчике или выкупит вместе с ним самый захудалый бар к югу от Северного полюса, но жизнь, скажем так, никогда не устает преподносить нам сюрпризы. Рамона не оставила завещания, но Фрак с помощью Миры разрулил все юридические вопросы касательно ее наследства – как с арендодателем, так и с банком. Единственное, что им требовалось сейчас, это договор со Львом. А он, к сожалению, заинтересованности не проявил.

– Я не хочу деньги, да? Я хочу бар.

Они встретились взглядами. Вид у Адри был безумный. Льву это очень понравилось, она напоминала его племянниц, те тоже все до единой были психопатками.

– Наш бар – это не просто бар. Если вы хотите именно наш бар, значит, вы ищете проблем на свою задницу, – ответила она.

Кончик его подбородка задумчиво двигался из стороны в сторону, как старый метроном. Лев внимательно выслушал ее угрозу, потом подтянул треники и сказал:

– Алкоголь, да?

Адри выдержала его взгляд в течение нескольких долгих, настороженных минут. Она знала, что Лев, в отличии от нее, вооружен. И все же прошла за ним в дом. Он разлил спиртное из бутылки без этикетки. Адри посмотрела на него и спросила:

– А стаканов побольше нет?

Она сразу ему очень понравилась. Очень. Чокнутая баба.

– Кофейная чашка, да?

– Лучше уж так, чем эта подставка для яйца, – пробормотала Адри, кивнув на стопку, которую он ей выставил.

Они выпили. И немало выпили. Потом они разговаривали о том о сем, кружа вокруг да около истинной темы разговора, как два борца, проверяющие длину удара противника. Лев спрашивал про лес и про город, Адри спрашивала про свалку и утилизацию металлолома. Они говорили о шайках, орудующих в этих местах время от времени и ворующих все, от топлива и инструментов до целых бытовок, которые они вывозят на грузовиках по ночам. У него с ней было много общего, оба ненавидели воров, хотя и его, и ее часто называли ворами. Не черные и не белые, они были серые и смирились со своей природой. Лев спросил, охотится ли она, и Адри взглянула на него так, будто он спросил, ест ли она еду. Ну конечно охотится. Лев рассмеялся и сказал, что охотился везде, во всем мире, кроме этой страны.

– Здесь одни правила, да? Можно охотиться только тогда-то и тогда-то, только на таких-то животных, только этим оружием, всё правила, правила, правила…

Адри горько засмеялась. Бюрократия с лицензиями на оружие кого хочешь с ума сведет, а последнее, кем хочется стать, это сумасшедшим, потому что тогда лицензию не получишь.

– Да ты и сам знаешь. Каждый раз, когда в столичных городах группировки начинают мочить друг друга, политики сразу кричат о том, чтобы запретить охотничье оружие. Можно подумать, они там с нашими ружьями бегают. Да у них контрабандные стволы, твою мать… – вздохнула Адри.

Мужчина на другом конце стола понимающе улыбнулся:

– Охотник – самый опасный гангстер в этой стране, да?

Он разлил еще.

Она откинулась на спинку стула.

– Если спросить чиновников, то похоже на то. Жалуются на нехватку полицейских ресурсов, когда семнадцатилетние мальчишки играют в войну у них под носом, зато, когда люди здесь в свое свободное время идут в лес, чтобы расставить лосям солонцы, они штурмуют наши охотничьи избушки, просто чтобы проверить, что мы не забыли запереть оружейный шкаф или, боже упаси, не обидели волка…

Он хрипло засмеялся. Она замолчала, залпом осушила стакан, со стуком поставила его на стол и взглядом дала понять, что болтовня окончена. Он не возражал, и сказал поэтому:

– Рамона была мне должна. Это долг, да? Я хочу бар.

Адри уставилась на пустой стакан, колеблясь на грани между дипломатической выдержкой и вспышкой ярости. Ближе ко второму. Но только она подняла взгляд, как дверь веранды открылась и внутрь скользнула черно-белая собачка, подошла тихонько и положила голову Льву на колени. Он нежно погладил ее. Адри знала все, что о нем говорили, о наркотиках и об оружии, которое ходило на этой свалке, но эту собаку он гладил сейчас так, будто она была последним распустившимся ландышем на земле.

– Что за порода? – спросила Адри.

– Это, как вы там говорите? Шавка чистокровная! – засмеялся Лев.

Собака как будто уснула сидя, положив голову ему на ладони.

– Ты с ней хорошо обращаешься? – спросила Адри.

– Лучше, чем с людьми. Ты тоже такая, да?

– Да.

Он грустно погладил псину.

– Была хорошая сторожевая собака. В молодости. А теперь? Почти слепая. Почти глухая. Просто добрая. А что делать? Даже друзей у меня таких не было, как она. Понимаешь?

Адри кивнула. Она понимала. И, допив последнюю каплю спиртного, сказала:

– У меня есть хорошая сторожевая собака. Лучше не бывает. Только что ощенилась. Я привезу тебе двух щенков. Могу их обучить. Но деньги ты примешь, а про бар забудешь, на том порешим. Понял?

Лев долго взвешивал ее предложение и, улыбаясь, смотрел на нее.

– А Теему? – спросил он.

– Теему тебя пальцем не тронет, если я ему скажу, – ответила она.

Лев засмеялся. Они выпили еще. Пожали руки. После этого бар «Шкура» перешел во владение Овичей, и первым делом Адри поехала туда и подняла цены на пиво. Если Рамона сидела на своих небесах и видела это, то она наверняка подпрыгнула на месте и пустилась в пляс.

97

Преступники

Здесь история о Бьорнстаде и Хеде могла бы и закончиться, но ведь истории о городах не имеют конца. Кончаются только истории про людей.

Прошло два с половиной года с тех пор, как Кевин изнасиловал Маю. Два года с тех пор, как она уехала из Бьорнстада. Ее история положила начало всему тому, что случилось потом, она изменила хоккейные клубы, повлияла на политические решения и встряхнула целый город и половину леса. На плече у Маи не было татуировки в виде бабочки, но могла бы и быть, потому что Мая вполне могла бы быть Рут. Они были во многом похожи, так похожи.

Их отличало друг от друга только одно: всё.

Рут умерла, Мая была жива. Рут уехала из Бьорнстада на полгода раньше, чем Мая. Рут бежала, Мая переехала. Рут никогда не будет играть на гитаре перед тысячами слушателей или спать спина к спине с лучшей подругой в автодоме, или смеяться так, что эхо зазвенит между деревьями на рассвете в один из первых дней зимы. Рут забыта, ее словно никогда и не было, как будто то, что с ней случилось, не имеет никакого значения.

«Их всегда двое – одно видимое, другое нет», – говаривала Рамона. Она понятия не имела, кто такая Рут, да этого никто особо не знал. Ее история ничего не изменила. С нее ничего не началось. Зато кое-чему она положит конец.

Потому что одним из самых страшных деяний, которое мы когда-либо совершим в этом лесу, будет попытка внушить нашим дочерям, что девочки вроде Рут – исключение. Только это не так. Исключение – это Мая. Наши дочери не побеждают никогда. А те, с кем это все-таки случается, кому удается добиться хотя бы малой толики справедливости, сами себя зовут «выжившими». Потому что знают правду о таких, как Рут.

* * *

Много лет назад в Хеде росли два мальчика. Со временем они стали друзьями – других друзей у них не было, и сравнить было не с чем. Один довольно-таки рослый, другой – довольно-таки мелкий, один – совершенно бесстрашный, другой – боялся всего на свете. Маленького чморили на улице за то, что он последним научился ездить на велосипеде, последним научился читать, последним – кататься на коньках. Большой мальчик отгонял обидчиков – не потому, что был сильнее или опаснее всех, а потому, что от него никто не знал, чего ждать. Мальчишки на улице прозвали малыша «придурком», а здоровяка – «психопатом». Потому что он был без тормозов – это все уже и тогда знали.

Днем друзья играли в лесу, а вечером смотрели кино дома у малыша. Он жил один с мамой, и здоровяку это нравилось: у здоровяка было четверо братьев и двое сердитых родителей, и смотреть телевизор у него дома не представлялось возможным. Малыш мечтал, чтобы у него тоже было четверо братьев и два родителя. Зависть – участь почти всех детей.

В первый раз, когда они встретились, здоровяк протянул малышу руку и сказал: «Меня зовут Родри». Малыш пожал руку, но не знал, что полагается делать дальше, потому что с ним еще никогда никто не знакомился. Родри ухмыльнулся: «Я буду звать тебя Зазубами, потому что ты всегда держишь язык за зубами! Это не страшно! Зато я сам разговорчивый!»

Это Родри научил Зазубами кататься на коньках. Они вместе пошли на свою первую хоккейную тренировку в Хеде, и Родри решил, что Зазубами должен стать вратарем: «Тебе не надо хорошо кататься и можно не бояться, что тебя побьют, потому что в хоккее вратаря защищает вся команда! Есть такое тайное правило, даже если они считают тебя придурком, на льду ты просто вратарь!» Это был лучший подарок – спрятаться под щитками и шлемом и просто участвовать в игре. Они играли вместе несколько лет. Родри о многом мечтал, но талант имел невеликий, у Зазубами все обстояло наоборот.

Они встречались каждый день после школы. Летом не разлучались ни на миг. Игры всегда придумывал Родри. Чаще всего они играли в войну. Он мечтал стать героем, часами мог фантазировать, сочиняя истории о том, как спасает детей из горящего дома или беззащитных женщин из лап кровожадного убийцы. Приятели часто сидели у Зазубами в подвале, рассматривали школьный фотоальбом и обсуждали, каких девчонок Родри особенно хотел бы спасти и как бы они его потом благодарили. Девчонки, конечно, не знали, кто такие Родри и Зазубами, но скоро, не сомневался Родри, они поймут, как заблуждались.

Будь Родри одареннее, спорт, возможно, сделал бы из него героя, но он чувствовал, что тренер не дает ему ни единого шанса проявить себя. На лед всегда выпускали богатых, популярных, симпатичных парней. Невыносимая несправедливость, с которой Родри никак не мог смириться: парни, с которыми и так хотели переспать все девчонки, в придачу лучше всех играли в хоккей. Поэтому как-то раз на тренировке Родри подрался с одним игроком, а когда тренер полез их разнимать, то попал под горячую руку – Родри двинул ему так, что сломал челюсть. «Этот парень вообще без тормозов, он всегда такой был, он всегда был психопатом!» – подтвердил другой тренер, который жил на одной с Родри улице, и Родри вышвырнули из клуба. Зазубами остался. Такой тихий, такой незаметный – никто и не задумывался о том, что они с психопатом до сих пор лучшие приятели. К тому же Зазубами был вратарем, а вратаря трогать нельзя.

Родри по-прежнему приходил по вечерам к нему домой. Ждал его у ледового дворца после тренировок. Зазубами играл в хоккей все лучше и лучше, но этого почти никто не замечал. Родри становился все опаснее и опаснее, но этого тоже никто не замечал. Они стали подростками, и однажды Родри приехал в ледовый дворец на мопеде. Он сказал, что мопед достал ему один из братьев. Еще у него были сигареты. Скоро благодаря Родри Зазубами узнал все про наркотики, хотя сам ничего не употреблял. Родри частенько сидел у него на кровати и маниакально, часами рассуждал обо всем, что видел в Сети: о политике, о заговорах, о порнографии, об оружии, о химии. Он мечтал сам изготовить метамфетамин. Хотел на нем разбогатеть. Нужно для этого немного, говорил он. Они смогут производить меф прямо у Зазубами дома. Дома у Родри ничего бы не вышло, братья все бы поотнимали. Еще он говорил о девчонках – как и раньше, в младшей школе. Родри еще ни с кем не переспал, но скоро – сто пудов – переспит. Слова, которые он использовал, говоря о девочках, постепенно менялись. Так, что сразу и не заметить. «Эта, миленькая» стала «симпотной», потом «сексапильной», на смену «красивым глазам» пришли «мощные сиськи», а «вредина» стала «сраной сучкой». Скоро он сидел у Зазубами в комнате и, тыкая пальцем в альбом, отмечал, одну за другой, самых отпетых сучек в школе. Рассказывал, кто из них с кем трахался на вечеринках, на которые их с Зазубами никогда не звали. Самые отвратные сучки были, разумеется, хоккейными сучками, потому что трахались только с хоккеистами. Что нечестно. Ведь хоккеисты и так уже самые крутые, сильные и популярные. У них и так уже все есть. Однажды, сидя на кровати у Зазубами в комнате, Родри проповедовал: «Это феминизм во всем виноват! Это из-за него мужики оказались в полной жопе! Это же биология, пойми ты! Баба должна сидеть дома, рожать детей и заботиться о доме, а мужчины должны строить общество и защищать семью! Женщины говорят, что им нужно равноправие, но на самом деле они хотят властвовать над нами, понимаешь? Им не нужны парни как мы. Потому что мы лузеры. Поэтому мы вымрем. Потому что телки сейчас хотят трахаться только со свиньями. Им нужны только самые подлые мужики. Хоть они и говорят про свободу, биологически они хотят, чтобы над ними кто-то доминировал. Это в их природе заложено. Они хотят, чтобы их прижали к стенке. Знаешь, сколько девчонок фантазируют о том, чтобы на них напал грабитель в маске? Они не мечтают о героях. Это только в кино так. На самом деле героям девчонки никогда не достаются!»

Зазубами не отнесся к его словам всерьез. Или просто не понял. Он кивал, желая порадовать своего единственного друга. Когда наркотики выветрились из организма Родри, он начал потеть, потом его прошиб озноб, и Зазубами дал ему свою красную тренировочную толстовку. Друг уснул на полу возле кровати Зазубами. Он спал там и на следующий день, потому что его братья попали в передрягу с какими-то парнями в городе, и теперь дома могут быть проблемы, сказал он. Во второй вечер, прежде чем уснуть, Родри поделился с Зазубами очередной фантазией: они вдвоем остановят этих парней, убьют их и станут героями.

На следующий день они стали героями по-настоящему.

* * *

Рут уехала из страны два с половиной года назад, сразу после того, как все узнали историю Маи и Кевина. Мая обратилась в полицию, и весь город ополчился на нее. Рут не стала ждать, чем все кончится. Несколько месяцев назад она прошла через то же самое, она знала, что делает этот лес с девочками вроде нее и Маи.

Убей. Закопай. Молчи.

Последние два с половиной года своей жизни Рут кляла себя за две вещи: что оставила младшего брата Маттео в этом жутком доме с этими жуткими родителями и что забыла там свой дневник. Связаться с Маттео она не смела, боялась, что родители узнают, где она. Дневник она вела до последнего дня, а когда уехала, возвращаться за ним было поздно. Она гадала, найдет ли его кто-нибудь, и горячо надеялась, что этим человеком не будет ее брат Маттео. Она желала ему настоящего детства – чтобы он катался на велосипеде, играл в компьютерные игры и если и видел насилие, то только в комиксах. Она считала недели и месяцы до того дня, когда Маттео исполнится восемнадцать и она сможет вернуться и забрать его. Но сделать этого не успела. Шести лет разницы между ними оказалось слишком много. Может, он и не поехал бы с ней?

Они обожали друг друга с детства, но у них никогда не было ничего общего. Кроме того, Маттео досталось то, что не досталось Рут: любовь матери. Мать всегда была там, где он, а Рут же не выносила и избегала ее. Мать со всеми ее неврозами: фобией затхлого запаха, из-за чего дом проветривался до глубокой заморозки; убежденностью, что соседи следят за ними; страхом, что местные собаки – это дьявол в зверином обличье. Этим страхам не было конца. А отец сидел в другой комнате, обложившись книгами, физически еще с ними, но мыслями все дальше и дальше. Как будто пытался вызвать у себя душевную болезнь, чтобы сбежать. Рут ненавидела эту его способность и одновременно ей завидовала.

Каждые выходные они проводили в своей церкви, битком набитой другими семьями, такими же непохожими на всех, как семья Рут. Семьями, где было столько же правил, столько же запретов, где с детьми говорили только о страхе Божьем и никогда – о любви. Однажды Рут крикнула матери: «Вы говорите, что мы должны служить Господу, но это все равно что быть рабами!» У матери тогда случился очередной истерический припадок; даже много лет спустя Рут не могла сказать наверняка, настоящие ли они или мать притворялась. Однако Рут не раскаялась, только ругала себя за то, что огорчила Маттео.

Она ушла из дому, хлопнув дверью, но в тот же вечер вернулась. Бежать ей пока было не к кому. В школе она ни с кем не дружила, все девочки там были идеальными куколками, идеально одетыми, с идеальными родителями и идеальной жизнью. Они шушукались у Рут за спиной: «сектантка», «семейка фриков». В конце концов это стало обыденностью и больше не причиняло боли. Рут хорошо научилась держаться в тени, не высовываться и мечтала лишь о том, как перетерпеть школу и дожить до восемнадцати, когда можно будет уехать куда подальше и выбрать себе другую жизнь. Во всяком случае, она думала так, пока не встретила свою первую подругу. С того дня все переменилось. По иронии судьбы они познакомились в церкви. В Хед приехала новая семья, они пришли в церковь, и их дочь оказалась ровесницей Рут. Звали ее Беатрис. Они сразу сблизились. Обе ненавидели запреты и правила, обе чувствовали себя пришельцами с другой планеты. При первой возможности Рут стала ездить на автобусе в Хед, и, когда родителей Беатрис не было дома, они вместе слушали музыку, красились и смотрели запретное кино. Это время стало лучшим в жизни Рут. Таких друзей, как в подростковом возрасте, у нас не будет никогда. Даже если мы сохраним их на всю жизнь. То, что было тогда, не повторится.

Когда им исполнилось шестнадцать, их позвали на вечеринку в Хеде. Они пили и курили, как все остальные подростки, и Рут впервые почувствовала себя почти что нормальной. Она даже поцеловалась с одним мальчиком, потом оказалась на диване в темной комнате, где он попытался овладеть ею, но не справился со своим инструментом. Рут нервно засмеялась, и он рассвирепел. Выскочил из комнаты и убежал домой. На следующий день Беатрис сказала ей, что он разболтал на всю школу, что переспал с ней и что в постели она отстой. Так Рут узнала, что правда для мальчиков ничего не стоит. Слух о том, что она была на вечеринке в Хеде, дошел и до школы в Бьорнстаде, и какое-то время идеальные бьорнстадские девочки не могли толком решить, как ее называть: «хедской сучкой» или «сектантской подстилкой». На семнадцатилетие Беатрис подарила ей классные наушники, чтобы Рут не слышала одноклассниц. Вечером они пили в лесу самогон, и Беатрис счастливо прошелестела ей в ухо: «Черт, какой кайф быть пьяной! Ой-ой-ой, как я сейчас пописаю! Как верблюд!» Рут захохотала так, что повалилась на землю. Таких друзей, как Беатрис, у нее никогда больше не будет. Таких друзей просто не бывает.

На другой день, когда Рут возвращалась из школы, пришла эсэмэска, написанная в такой панике, что кровь застыла у нее в жилах: «Родители нашли мой тайник!!! Они позвонили твоим!!!!!!» Последний отрезок до дома Рут бежала, но было поздно. Мать всю комнату вверх дном перевернула и нашла все. Стринги, сигареты, противозачаточные таблетки – что страшнее в глазах матери, Рут не знала. Но у Беатрис было еще хуже, потому что отец нашел ее телефон и все сообщения от мальчиков. Не прошло и недели, как Беатрис уехала из Хеда, ее отправили к родственнице в еще более крошечный город почти за тысячу километров оттуда. Их родители действительно долбанутые сектанты, подумала Рут, девочки в школе правы.

* * *

Идея, как всегда, принадлежала Родри. «Поехали на мопеде в Бьорнстад! Найдем там пару телок! Ты знал, что все бьорнстадские сучки хотят парней из Хеда? Это потому, что у бьорнстадских парней такие маленькие члены. Это генетическое!»

Зазубами ехать не хотел, но и отказывать тоже. Не хотел огорчать друга, когда у него такое хорошее настроение. Поэтому они надели свои красные куртки, чтобы девчонки сразу увидели, что они из Хеда, и поехали. Никаких девчонок они, конечно, не нашли, было слишком холодно, поэтому они просто остановились на обочине в лесу около озера. Родри пил пиво и рассказывал, про что читал. В то время он интересовался религией. Он все говорил, говорил, и позже Зазубами подумает, что самое страшное в Родри – его интеллект. Что, несмотря на свой ум, он окажется в состоянии совершить то страшное, что ему скоро предстоит совершить.

Было поздно, вместе с темнотой пришел резкий холод, и они уже собирались повернуть назад, когда Зазубами взглянул на озеро и увидел на льду ребенка. Тот даже не стоял, а лежал, распластавшись в панике, чтобы распределить давление на лед. У берега собрались дети постарше и выкрикивали издевательские угрозы. Зазубами побежал к мальчику, Родри сперва не понял зачем, но потом сообразил и увидел свой шанс стать героем.

– ВЫ ЧТО ТВОРИТЕ, УРОДЫ? – заорал он, и когда дети на берегу убежали, он хотел пуститься следом и прибить их, но Зазубами остановил его и указал на мальчика на льду.

Это Родри придумал снять куртки и свитера и связать их в веревку. Зазубами был полегче, поэтому он подполз к мальчику как можно ближе, кинул конец, и они вытащили Маттео в безопасное место. От холода и страха у него зуб на зуб не попадал, но им удалось все же узнать его имя и где он живет. Зазубами поехал на его велосипеде, а Родри, усадив мальчика сзади, медленно покатил следом на своем мопеде.

Дома была только сестра Маттео. Она выбежала на улицу и так крепко обняла брата, что чуть не задушила его. А потом от всего сердца поблагодарила мальчиков в красных куртках.

– Рут! – представилась она, протянув руку.

– Родри, – улыбнувшись, ответил Родри.

Через три года Рут умрет в другой стране, за много тысяч километров оттуда. Он там никогда не бывал. Но это он окажется виноват в ее смерти.

98

Камни

В каждом городе есть странные названия, о происхождении которых уже никто не помнит. Бьорнстадские Низина и Холм, районы, прозванные так, вероятно, в силу их топографии, в какой-то момент стали так официально именоваться на табличках и указателях. Никто уже и не помнил, как так вышло. И кто их так прозвал.

В субботу рано утром в дверь дома, где жила семья Андерсон, постучали. Громко, но не агрессивно. Сжатая в кулак рука, коснувшаяся деревянной поверхности, принадлежала человеку поверженному, человеку, который почти победил, но еще имел гордость стоять на пороге с высоко поднятой головой.

Петер открыл дверь, и на главного редактора дохнуло ароматом свежих круассанов. В руках она держала картонную коробку и удивилась запаху не меньше, чем Петер ее появлению.

– Здравствуйте… я… – начал Петер.

Они не были знакомы, но он, конечно же, знал, кто она. Не настолько их лес велик.

– Хочу вам это оставить, – бесцеремонно сказала главный редактор, пихнув коробкой его в грудь.

Коробка была легче, чем он ожидал. Он заглянул в отверстие в крышке и увидел внутри бумаги.

– Что это…

Она медленно вдохнула, чтобы не закричать:

– У вас хорошие друзья, Петер. Могущественные. Я ненавижу коррупцию в этих богом забытых дырах, но, выходит, теперь я тоже к ней причастна. Ричард Тео просил меня отдать вам все это как доказательство того, что мы не будем ничего о вас писать. Тут все, что мы накопали на вас и на «Бьорнстад-Хоккей».

Петер открыл коробку. Главный редактор полагала, что он включит дурачка или выйдет из себя – пожалуй, больше всего она надеялась на последнее, это подняло бы ее самооценку. Но вместо этого он заморгал влажными глазами и сказал:

– Значит, вот это все – моя вина.

Главный редактор невольно попятилась.

– Ну… да, можно, наверное, и так сказать. Уж не знаю, хорошо это или плохо, но в каком-то смысле я рада, что не испортила вам жизнь. Я знаю, что ваша дочь прошла через ад. Похоже, вы хороший отец, так что, полагаю, вам пришлось пережить не меньше. Я слышала, вы делаете много хорошего для молодежи в этом городе. Что, пожалуй… перевешивает.

Петер видел по ее глазам, что это не совсем так. Она все еще жалела, что не смогла его прижать. Посадить за решетку. Он виновен в мошенничестве, а она из тех людей, кто не может жить спокойно, зная об этом. Она развернулась и пошла к машине, а он вдруг крикнул ей вслед:

– Скажите… как вы думаете, можно ли искупить свою вину, не отсидев срока?

Она оглянулась через плечо:

– Что вы хотите сказать?

Петер смущенно кашлянул:

– Я знаю, в чем мое преступление. Что я отвел глаза. Не задавал вопросов. Притворился, будто не чувствую, что что-то неладно. Не вмешивался. Что я… промолчал.

Главный редактор сделала глубокий ровный вдох и почти успокоилась. Справедливость как будто немного восстановлена, может быть, удастся жить с этой победой.

– Как там вы говорите? «Внутри простор, а дверь на запор»? – спросила она.

– Да. Думаете, так я смогу оправдаться? Немного приоткрыв дверь? – искренне спросил он.

Главный редактор оказалась совершенно не готова к такому повороту беседы. Она принялась судорожно перебирать в голове аргументы и выводы, и в итоге сказала:

– Мой отец обожает историю. Средние века главным образом. Когда я была маленькая, то во всех путешествиях он всегда таскал меня по церквям и рассказывал про каждый камень, который нам попадался. Помню, он говорил, что если какой-нибудь важный человек сильно согрешил, то он мог построить большой собор и тем искупить свои грехи перед Господом. Конечно, для священников это просто был способ отжать немного денег на их помпезные постройки ради удовлетворения своего тщеславия, вроде того, как в наши дни хоккейные клубы используют коммуну для постройки ледовых дворцов, но когда я была маленькая… не знаю… мне казалось, что все это довольно красиво. Мне нравилось, что могущественные люди в конце жизни смирялись и обращали деньги в камень.

Петер стоял, глядя в ящик. Бумаги в нем намокли.

– Спасибо.

Главный редактор прикусила губу. Потом прошептала:

– Заслужите свое прощение.

Она уехала, со слезами злости на глазах и пакетом свежих круассанов на пассажирском сиденье.

99

Жертвы

Когда Беатрис исчезла, Рут снова осталась одна. На этот раз ей было тяжелее, ведь она знала, что бывает по-другому. Родители стыдились ее настолько, что даже не заставляли ходить в церковь, – быть может, хотели, чтобы все решили, будто они тоже отослали свою дочь куда подальше, – так, очевидно, следовало поступить в их случае. Отправляясь в благотворительные поездки, они оставляли дома и Маттео – ведь там они встречались с людьми из других общин и боялись, что Маттео расскажет правду о сестре. В один из таких дней, когда они остались дома без родителей, Рут взяла компьютер, припрятанный братом, чтобы отправить сообщение Беатрис. Маттео было всего одиннадцать, но он легко подключил его к соседскому вайфаю. Рут хоть убей не понимала, как он смог это провернуть, но Маттео только пожал плечами и сказал, что почти все люди используют в качестве пароля имена своих детей и внуков, поэтому он нашел в интернете имена соседей и наобум подставлял все возможные комбинации, пока не сработало. «Ты гений!» – воскликнула Рут, и Маттео покраснел. Потом он взял свой велосипед и поехал кататься, чтобы дать сестре спокойно поговорить с Беатрис. Он думал, что она этого хочет, он всегда полагал, что мешает ей, а она даже не заметила, что он исчез.

Когда спустя несколько часов она увидела в окно, как он вернулся, дрожащий от холода и перепуганный насмерть, на мопеде незнакомого парня, она в панике выбежала из дома и стиснула его в объятьях. Парни в красных куртках рассказали, что случилось. Они казались добрыми, но чудаковатыми, один говорил без умолку, второй все время молчал. Разговорчивый сказал, что его зовут Родри, а его друга – Зазубами, потому что он всегда держит язык за зубами.

«Вы хоккеисты?» – спросила Рут, кивнув на их куртки. «Да!» – выпалил Родри. «А жаль. Хоккеисты меня дико достали», – улыбнувшись, сказала Рут. И с той минуты Родри стал одержим ею.

После этого он приезжал на мопеде из Хеда и курсировал у нее под окнами. Он слышал, что ее родители какие-то религиозные фанатики или вроде того, поэтому звонить в дверь не решался, но катался взад-вперед по улице в надежде, что она дома и увидит его. Однажды она перестала притворяться, будто не замечает его, и прокралась на улицу. Он отвез ее в лес сразу за городской чертой, где они с Зазубами нашли заброшенный сарайчик и устроили в нем эдакий чилаут, чтобы проводить там свободное время. Зазубами читал комиксы, а Родри познакомил Рут с наркотиками, которые она никогда не пробовала. Когда ее вырвало, они с Зазубами ухаживали за ней. «Ничего, ну не зашло тебе, не волнуйся, пройдет», – прошептал Родри и осторожно отвел ее волосы в сторону, чтобы не испачкались. Потом он отвез ее домой, и когда она спрыгнула с мопеда, попытался поцеловать, а когда она не далась, крепко сжал ее запястье, так, что она вскрикнула. «Неприступную из себя строишь, мне это нравится», – сказал он. Она не знала, что ответить, ей было так противно, и голова все еще так кружилась, что она просто пошла домой и легла спать.

Он начал писать ей, иногда по пятьдесят сообщений в день, и она не знала, что делать. Она спросила Беатрис, но Беатрис ответила, что с парнями такое бывает. Ну, озабоченные они. Что тут странного? Ведь он вроде добрый и, возможно, просто не знает, как вести себя с девушками?

Рут колебалась. Как-то раз, дня через два, когда она возвращалась из школы домой, было так холодно, что она решила не идти пешком, а подождать автобуса. На остановке стояло несколько идеальных девочек. Увидев ее, они захихикали. «Классный шмот, это что, у вас, у сектантов, форма такая?» – сказала одна, и остальные громко засмеялись. «Им папаши запрещают одеваться по-другому, чтобы не соблазняли парней, – хотят сами их трахать!» – прошипела другая, и девочки захихикали тише, но истеричнее. Рут, готовая сквозь землю провалиться, одновременно мечтала впечатать их морды в стекло остановки. Вдруг кто-то окликнул ее, и, подняв голову, она увидела Родри. Он сменил мопед на кроссовый мотоцикл. По крайней мере, Рут казалось, что это называется именно так. Родри сказал, что мотик достался ему от брата. «Хочешь со мной на вечеринку в Хед?» – спросил он. Рут посмотрела на идеальных девочек, увидела, как они перепугались, каким опасным он им показался, и просто ради удовольствия увидеть, какие идиотские станут у них лица, запрыгнула на мотоцикл. Родри газанул, и они умчались.

На вечеринку он приглашен не был, но позвали всех хоккеистов из «Хед-Хоккея», а поскольку с ними был Зазубами, никто их появлению не удивился. Это был большой дом кого-то из мажоров, и народу набилось столько и все так надрались, что никому и дела не было до того, кто он такой. Родри подносил Рут выпивку – она и не видела, что он там подмешивал в стаканы. Она почувствовала себя странно. Он шептал ей в ухо, какая она красавица. Что он влюблен в нее. Что хочет, чтобы ей было хорошо. Она не поняла даже, как они оказались в той комнате, и вообще, был ли это все тот же дом и все та же вечеринка. Он начал стаскивать с нее одежду, а она кричала «нет». Кричала, чтобы он не трогал ее. Но музыка грохотала так громко, а он был такой тяжелый. Она потеряла сознание, надолго ли – она не знала, но очнулась уже без одежды. В глазах сверкали вспышки света. Она чувствовала себя чудовищно, но когда попыталась уползти, он схватил ее за глотку и прошипел, что убьет и ее, и брата. Она оцепенела от ужаса. Для нее акт насилия так никогда и не кончился, для него – даже не начался. До конца жизни ему ни разу и в голову не пришло, что он насильник. Он думал, что он герой.

Когда же он наконец выдохнул, застонал и расслабился, она воспользовалась этим, напряглась всем телом, отбрыкнулась и вскочила, но действие наркотиков еще не прошло и она еле стояла на ногах. Шатаясь, она ринулась к двери, пытаясь натянуть трусы и застегнуть блузку. Она слышала за спиной его голос, она не знала, был это смех или что-то другое. Позднее она не могла вспомнить ни как выглядела та комната, ни сколько времени там провела, но она никогда не забудет, что, выбравшись в тесный коридор у лестницы, увидела Зазубами. В его глазах был ужас и стыд. Он слышал ее крик, в этом она не сомневалась, но не посмел ничего сделать. Он оцепенел – так же, как оцепенела она там, внутри, пока Родри делал свое дело.

Рут бросилась бежать. Голова кружилась, сердце стучало, ноги подкашивались. Когда она спустилась вниз, вечеринка еще продолжалась, кто-то свистнул ей вслед, кто-то крикнул: «Прощай, девственность? Как мило! Повторить не хочешь?» Расталкивая локтями пьяных подростков, она выбралась на улицу и только там поняла, что она полураздета, но холод казался ей спасительным. Она онемела. По дороге домой у нее так стучали зубы, что она не могла даже плакать.

* * *

Рут написала в дневнике:

В начальной школе, когда мальчишки бьют нас на переменах и таскают за волосы, девочки обращаются за помощью к взрослым, а те говорят: да вы им просто нравитесь!! Так мы приучаем мальчиков к тому, что у них есть на нас право. Потом мы взрослеем, и тогда они насилуют нас, и если мы не считаем это КОМПЛИМЕНТОМ в свой адрес, то мы просто чокнутые сучки, так? Они бьют и убивают нас, но это просто потому, что мы им нравимся. Что тут непонятного?

На следующей странице было написано:

С тем парнем из Хеда я даже не переспала, но он рассказал всем, что трахнул меня, а значит, я уже шлюха. А шлюху нельзя изнасиловать.

На одной из последних она призналась:

У меня нет ни единого шанса ничего доказать, раз даже родители мне не верят. С какой стати мне поверит полиция? Или кто-то еще? Вы не поверите мне, пока Родри меня не убьет.

А на самой последней дрожащей рукой было выведено:

Вы всегда думаете, что должны говорить со своими дочерями о мальчиках. Нам нельзя носить короткие юбки, ходить одним, напиваться и влюблять их в себя. Но не надо говорить с нами о мальчиках, мы и так уже все знаем, потому что это нас, черт возьми, они насилуют!!!! Лучше говорите с вашими ублюдками-сыновьями!!! Пусть они говорят друг с другом, пусть останавливают друг друга. Воспитайте вы хоть одного парня, который станет директором в какой-нибудь школе и поймет наконец, что когда мальчики таскают девочек за волосы, то виноваты мальчики. Расскажите своим сыновьям, что, если у них хоть раз ВОЗНИКЛО СОМНЕНИЕ, что девушка, с которой они переспали, этого не хотела, значит, она действительно этого не хотела!!! Если ты не понимаешь, хочет этого девушка или нет, значит, ты никогда не спал с человеком, который этого хочет. Хватит говорить со своими дочерями. Мы и так все знаем.

* * *

На следующее утро Рут так рвало, она думала, что умрет. Она почти надеялась на это. Ей хотелось залить себе в голову едкую кислоту, чтобы стереть все воспоминания о прошлом вечере. Его запах изо рта, его руки повсюду на ее теле, его внутри себя. «Я люблю тебя, – шептал он. – Не строй из себя неприступную! Я знаю, ты хочешь! Я знаю, ты трахалась с другими парнями!» – шипел он потом. А потом угрожал, что убьет ее и Маттео. И тогда она замерла. Просто пыталась выжить.

Ближе к обеду пришло первое сообщение: «Спасибо за вчерашний вечер, красотка!!» – писал он. Она не поняла. Он что, издевается над ней? Угрожает? В следующей эсэмэске было: «Люблю тебя. Увидимся сегодня вечером? Целую!!» Так продолжалось несколько часов, пока Рут не взяла телефон и, все еще с дурной от похмелья головой, не написала: «Я этого не хотела. Я была пьяна. Я блин этого не хотела». Он ответил: «Прекрати!! Хотела еще как! Разве тебе не понравилось? Я могу потренироваться!!! Приходи в сарай, повторим!!!» Она написала: «Забудь об этом, мерзкий ублюдок, я заявлю на тебя в полицию».

Телефон молчал несколько минут. Потом пришло фото. Потом еще одно. На снимках она была в одежде, но она знала, что сразу после того, как они были сделаны, ее раздели. Через минуту Родри позвонил. Сперва она не посмела снять трубку, но он звонил и звонил, пока она все-таки не решила ответить. В его голосе не было никаких чувств, как у автоответчика, когда ждешь телефонной очереди: «Тогда я выложу все фотки, где ты голая, и все узнают, что ты маленькая шлюшка». Вот что это были за вспышки. Он фотографировал ее, пока она была без сознания.

Она не могла дышать. Не могла думать. Она выключила телефон и спряталась под кроватью, как будто это могло хоть что-то изменить. Она не смела выйти из дома – вдруг он стоит на улице и поджидает ее. Она не могла спать. Не могла есть. Она лежала на полу и плакала, плакала.

Ночью он начал присылать новые сообщения. Требовал, чтобы она с ним встретилась. «Я отдам тебе фотки, я не буду их никому показывать, просто приходи!!» – писал он. Она не посмела ему отказать. Они встретились в сарае в лесу за чертой города, и самое жуткое было то, каким мягким он вдруг стал. Почти испуганным. Он шептал, что раскаивается, что любит ее и что не понял, что она не хотела. Он тоже был пьян, сказал он. Не знал, что делает, оправдывался он. Но ведь и она тоже виновата, заметил он. Зачем пошла с ним на вечеринку, если она его не хотела? Просто использовала его? Просто хотела трахнуться там с кем-то другим? Чем он ее не устраивает? Что с ним не так?

Он коснулся ее щеки, и Рут задрожала от ужаса, а он истолковал это как проявление любви. «Будет хорошо. Я буду осторожен. Обещаю», – сказал он и начал целовать ее в шею. «Просто отдай мне фотографии», – прошептала она. И он обещал, что отдаст. Обещал, обещал и обещал. Если она просто переспит с ним еще один раз, добровольно, он сотрет все фотки. Он все удалит у нее на глазах.

И она согласилась. Он стер некоторые фотографии. Но не все. В последующие дни он писал ей ночью, и ей приходилось проделывать все снова и снова. У него были наркотики, и она принимала их, просто чтобы выдержать, забыть все и потом просто бежать домой. Он истолковывал это как проявление любви.

В конце концов он упал перед ней и плакал, он говорил, что ничего не может с собой поделать. Это она его заставляет. Это она во всем виновата. Он взял ее за запястье, а она стряхнула его руку и бросилась бежать. Он гнался за ней через лес, но она была быстрее его. Когда она добежала до дома, Маттео спал в своей постели, и она подумала: черт с этими фотографиями, пусть они попадут в Сеть, надо просто избавиться от Родри, она должна защитить брата. На следующий день она пошла в полицию.

Она сидела в маленькой комнатке, перед ней стоял стакан воды, но она не могла пить – слишком дрожали руки. Ей было семнадцать. Полицейские предложили позвонить родителям. Она не захотела. Полицейские все говорили и говорили, кто-то входил, кто-то выходил из комнаты. Рут как будто плыла в безвоздушном пространстве. Кто-то спросил ее, была ли она под воздействием наркотиков. Они заверили ее, что, если она скажет правду, они помогут ей и ничего плохого не случится. Она допустила ошибку, поверив им на слово. Призналась, что переспала с Родри несколько раз. Призналась даже, что чуть не переспала с другим парнем на другой вечеринке, но у него не встал. Показала сообщения от Родри, показала фотографии, которые он послал ей, но полицейские увидели на них только девочку семнадцати лет, в одежде, пьяную и веселую. Которая как будто сама хочет. Ничего из написанного Родри не указывает на угрозы. Скорее, наоборот, все выглядит так, будто он раскаивается? Как будто между ними произошло недоразумение?

Рут возмущалась, но уже не знала, как им объяснить. Она и вспомнить-то всего не могла! Даже не знала, что он подсыпал ей в стакан! Полицейские спросили, почему она не заявила раньше. Боялась – вот и все, что она смогла ответить. Полицейские сказали, что понимают ее и что все-таки лучше будет, если она позвонит родителям. Они пообещали, что сами поговорят с ними. Что все будет хорошо. И она допустила еще одну ошибку, снова им поверив.

Она помнила лицо матери – там, в этой комнатке. Оскорбленное. Как будто Рут обидела ее. Помнила отца, смущенного и напуганного, словно мечтающего любой ценой оттуда выбраться. «Мы не утверждаем, что ты врешь, детка, но ты же сама должна понимать, как это все выглядит?» – произнес чей-то голос, и Рут только через несколько минут поняла, что это голос ее матери. Конечно, она знала, что мать ненавидит ее, но настолько? Слова застряли у нее в горле, по щекам покатились слезы. «Он изнасиловал меня, мама!» Поглядев на полицейского, мать многозначительно вздохнула. «Увы, думаю, нам лучше поговорить с нашей дочерью дома. Мы можем приехать завтра? Она у нас немного мифоманка. Да еще наркоманка, как вы поняли. В комоде у нее одни стринги и противозачаточные таблетки, так что вряд ли это был первый мальчик! Небось расхотел с ней встречаться, и тогда она пожалела и придумала всю эту историю? Вы же знаете, девочки в ее возрасте вечно чудят!»

Мысли закружились водоворотом, Рут уже не контролировала свое сознание. В конце концов ее вырвало прямо на пол. Она помнила, что один из полицейских, молодой человек, верно почуявший неладное, положил прохладную ладонь ей на лоб, дал воды и прошептал: «Может, придешь завтра, когда тебе будет полегче, и попробуешь объяснить все еще раз? Слишком уж все запутано. Но может, нам удастся разобраться завтра, когда ты чуть… успокоишься?»

Рут не помнила, как выходила из отделения. И как ехала домой. Единственное, что она запомнила, это слова папы, когда они поворачивали на их улицу: «Ты только имей в виду, этот мальчик может обвинить тебя в клевете. То, что ты затеяла, опасно. Ты можешь испортить ему жизнь». Когда они вышли из машины, ее мама сделала то, что почти никогда не делала: взяла руку дочери, нежно и осторожно, почти как настоящая мать. «Пойдем, детка, пойдем домой, приготовим что-нибудь поесть. Помолимся Богу, чтобы указал тебе путь. Господь поможет нам. А потом мы обо всем забудем. Я считаю, что в выходные ты можешь снова пойти с нами в церковь. Тебе сразу станет легче».

В полицию Рут больше не ходила. Молодой полицейский в отделении ждал ее. Возможно, потом он клял себя, что ничего не сделал. А может, сумел это вытеснить. Такие, как он, просто пытаются делать свою работу. Все они говорят, что просто следуют закону. Только законы написаны не ради таких девочек, как Рут. Они написаны против них.

Шли недели. На людях Рут старалась быть как можно незаметнее. Оставаясь одна, она расцарапывала себе руки. Как ни странно, ее мать была с ней добрее, чем обычно, как будто любовь – это взятка: если дочь согласится не болтать про эти глупости, может, у них снова будет идеальная семья? Словно она когда-то у них была. Отец с ней почти не разговаривал, только как-то раз сказал: «Будем надеяться, полиция не станет звонить этому мальчику. Ведь он может подать на нас в суд. Как мы расплатимся?»

Будь у них родственники, Рут отправили бы к ним, как Беатрис, но родители порвали со всеми родными, когда подались в религию. Теперь они были заложниками друг друга. По ночам Родри продолжал присылать ей сообщения. Вскоре он стал писать о том, как уютно им было в их «домике», – так он теперь называл сарай в лесу, и Рут начала понимать, что он выдумал целую параллельную вселенную, где все, что случилось, было историей любви. Однажды вечером она увидела его на улице возле своего дома. В другой раз он проехал на мотоцикле мимо ее школы. Ей начали приходить сообщения с анонимных адресов в социальных сетях о том, что она «маленькая самодовольная шлюшка, которая возомнила о себе невесть что». Она знала, конечно, что это он, но как она могла это доказать? Кто бы ей поверил?

Через несколько месяцев по школе распространился слух о том, что Кевин сделал с Маей. Или, вернее, о том, что Мая сделала с Кевином. Рут услышала об этом в столовой, все обсуждали это. Маю Рут не знала, та была на несколько лет ее младше. Но после той вечеринки девочка заявила на Кевина в полицию, и Кевина из-за этого сняли с решающего хоккейного матча. Все просто взбесились.

Рут глаза поднять боялась – так ей было страшно, что кто-нибудь по ее виду догадается, что пережила она сама. Она столько раз прокручивала в голове обвинения во лжи, которые предъявляли ей полицейские и родители, что уже сама почти поверила, что они правы. Может, все не так страшно? Может, она сама виновата?

Ночью она читала комментарии в Сети про Маю. Что она шлюха. Что она все придумала. Что хорошо бы ее кто-нибудь прикончил.

Той весной Рут исполнялось восемнадцать, и она решила, что должна уехать отсюда куда подальше. И уехала.

100

Стаканчики с соком

Было субботнее утро. Мира уехала в офис, просто посидеть и посмотреть в окно, и чуть не до смерти перепугалась, когда из приемной ее вдруг окликнул голос Маи. Когда она выбежала, дочь раздраженно проворчала:

– Ну и хоромы, неужели поменьше офиса не нашлось? Да у вас тут можно рок-концерты устраивать!

Мира неуклюже бросилась Мае на шею, счастливая, что та именно сегодня огорошила ее и выставила идиоткой, но дочь только рассердилась на эти нежности, потому что чуть не выронила корзину для пикника. Ана привезла ее на машине, чтобы помочь доставить термос с кофе и круассаны от Петера, а главное, крошечные стаканчики для апельсинового сока. Мая сидела на полу, скрестив ноги, как в детстве, когда Мира соглашалась устроить пикник прямо дома, поскольку терзалась, что слишком много работает, а Мая прекрасно знала, как этим воспользоваться.

– После выходных поеду домой. Ну… то есть… обратно в школу, – сказала Мая, злясь на себя, что сказала «домой».

Но Мира понимающе улыбнулась:

– Тебе очень не хочется?

Мая жалобно кивнула – как можно позволить себе только при маме:

– Да. Чувство поганое. Я типа все мосты сожгла, когда уезжала. Но надо все-таки вернуться и сражаться дальше. Наверное, Беньи прав: когда я счастлива, мои песни хуже.

– Бедная ты моя, ужасно, что тебе приходится так тяжко, – прошептала Мира.

– Это нормально, мама. Так и должно быть – трудно, – улыбнувшись, ответила Мая.

– Знаю, знаю, но я… я хочу, чтобы ты всегда была счастлива!

– Не волнуйся.

– Я твоя мать, хочу и волнуюсь!

Мая улыбнулась – непонятно было, то ли она сейчас отпустит какую-нибудь шуточку, то ли расплачется.

– Мне очень жаль, что то, что Кевин сделал со мной, так подкосило вас с папой.

Теперь уже Мира чуть не заплакала:

– Милая, ну что ты, вовсе нет…

Мая кивнула – такая взрослая и сильная, такая честная и уязвимая:

– Нет, мама. Любовь – это как донорство. Ты, папа и Лео отдали мне частички своего сердца, легких, скелета, чтобы помочь залатать мою боль. А теперь сами едва держитесь на ногах, едва дышите. Я так часто думаю об этом, о девочках, у которых ничего этого нет. Я чувствую, что смогла пережить это только благодаря вам. Как же справляются все те, у кого нет такой мамы, как ты?

Попробуйте не разрыдаться, услышав такое от дочери.

Просто попробуйте.

101

Могилы

Зазубами слышал все. И все помнил. На той вечеринке, когда Рут кричала «нет» и умоляла Родри остановиться, он стоял под дверью спальни, но не ворвался внутрь. Перед тем как все это произошло, Родри предложил Зазубами поучаствовать. «Ты чё, соглашайся! Поделим ее!» – ликовал он, но Зазубами в панике замотал головой. По его глазам было видно, что он хотел бы сбежать оттуда. Взгляд Родри на секунду почернел, он впился пальцами в его глотку и прошипел: «Стой тут и сторожи. Если сбежишь, убью».

Зазубами стоял в коридоре. Он никак не вмешался, но он все слышал. Когда Рут выскочила из комнаты, он посторонился, а она пробежала мимо него, к дверям и прочь. Следом вышел Родри, он вплотную приблизился к Зазубами, так что их лбы соприкоснулись, и пригрозил: «Если расскажешь кому-нибудь, я скажу, что ты в этом участвовал!»

Много месяцев после этого Зазубами жил как во сне. Он так много тренировался, что по вечерам вырубался от усталости. Только так он мог перестать думать, только так он мог уснуть. Всякий раз, когда он просыпался, он ненавидел свет. Ненавидел картинки, которые, возвращаясь, мелькали перед глазами. Ненавидел свой слабый голос и свое трусливое сердце.

Родри постоянно звонил ему и писал сообщения, а когда Зазубами не отвечал, присылал фотографии Рут. Зазубами тут же все уничтожал, но он знал, что это значит. Родри хочет сделать его соучастником.

Иногда по ночам Зазубами шел к озеру в надежде, что лед под ним треснет. Два раза он чуть было не повесился, но не хватило духу. Единственное место, где он мог забыть обо всем, была хоккейная площадка, поэтому он только и делал, что тренировался, благодаря этому он и добился в хоккее таких результатов.

До него тоже дошли слухи о том, что случилось с Маей Андерсон. О том, как Кевина не допустили к игре и как весь Бьорнстад взбунтовался. Зазубами был на несколько лет младше Кевина, команда его ровесников должна была играть против «Бьорнстада», но игру отменили, потому что тренеры боялись беспорядков. Только Зазубами, как всегда, об отмене никто не предупредил, поэтому он стоял один на остановке и ждал автобуса домой в Хед, когда увидел на другой стороне Рут. Оба были в шоке. У обоих перехватило дыхание.

* * *

Рут ходила в центр опустить письмо в почтовый ящик. В интернете она нашла церковь, которая помогала «подросткам в беде», и написала им заявку. Она шла мимо ледового дворца и, взглянув на автобусную остановку, оцепенела – точно так же, как оцепенела тогда, на вечеринке. С тех пор она не встречала Зазубами. Она не знала, что хочет ему сказать. Не знала даже, что он думает про Родри. Может, тоже, как и все, считает, что она этого заслуживает.

Поэтому, собравшись с духом, она просто крикнула через всю улицу: «Передай, пожалуйста, Родри, чтобы оставил меня в покое! Он победил! Мне никто не поверил! Пусть просто оставит меня в покое!»

Зазубами ничего не ответил. Он стоял на месте, разрываясь на тысячу кусков. Рут пошла домой, заперлась у себя, а через два дня ей позвонила женщина из церкви. Рут ей такого наплела про свои «беды», что женщина заплакала. Она выдумала все от первого и до последнего слова, потому что правде не верил никто.

Рут уехала из города, только в той церкви она так и не появилась. Когда все поняли, что она бежала за границу, скрываться ей оставалось недолго, лишь до совершеннолетия, а потом она будет свободна. Уходя из дома, она взяла все наличные, которые были у родителей, – мать очень кстати считала банки заговором атеистов и дьяволопоклонников, – сумма не бог весть какая, но ее хватило на поезд и паром и на первые неуверенные шаги на свободе. Рут приехала в чужую страну, первые ночи были суматошными, но она обзавелась друзьями, и оказалось, что не такая уж она странная, как ее считали дома. Вернее, ее странность была как раз такой, как надо. Она хотела написать Маттео и все рассказать, но не смела и только высчитывала месяцы до того, как ему тоже исполнится восемнадцать и она сможет его забрать. Она познакомилась с двумя девочками, которые работали в кафе, и те дали ей свой компьютер. Осмелившись один-единственный раз выйти в Сеть, она увидела сообщение от Беатрис. Подруга писала, что помирилась с семьей, но ушла из церкви, познакомилась с молодым человеком и обручилась. Они собирались купить небольшой домик. Беатрис выбралась из темноты и была счастлива, и Рут подумала, что, значит, оно того стоило. Хотя бы одна из них теперь счастлива. Рут закрыла компьютер и больше никогда не открывала. Девочки из кафе позвали ее на вечеринку. Они танцевали. Ей было хорошо, она не чувствовала взглядов окружающих, не чувствовала стыда – впервые за целую вечность. Мир перед ней открылся. Все было возможно. Впервые за два с половиной года она хохотала, заменяя внутри себя новой дощечкой каждую сгнившую, как на том корабле из древнегреческого мифа, пока не превратилась в нового человека. Ее вселенная стала такой огромной, что детство показалось ей выдумкой. Она тысячу раз думала написать брату, но так и не написала. Она ходила на вечеринки, танцевала, и однажды наркотики сделали с ней свое дело. Это произошло мгновенно, в движении, под лампами на дискотеке. Сердце просто перестало биться. Рут умерла прежде, чем подкосились ноги. Фельдшеры из скорой сказали ее друзьям, что она не успела почувствовать боли.

* * *

Для Маттео сестра не умерла. Ее убили. Он принял свое решение еще до того, как нашел ее дневник и понял, что выгнало ее из дома, какую боль она пыталась заглушить наркотиками и что стало причиной передозировки. Однажды в церкви своих родителей он услышал, как одна женщина сказала: «Если планируешь месть, рой две могилы». Мама Маттео отругала эту женщину, потому что та думала, что цитирует Библию, хотя в Библии такого не говорится. Может, именно поэтому Маттео и запомнил эти слова.

Сейчас он планировал вырыть не две могилы, а три. Одну для Родри, за его преступление. Одну для Зазубами, за то, что не помог Рут, хотя мог. И одну себе.

* * *

История Маи могла запросто кончиться так же, как кончилась история Рут. Но кое-какие мелочи изменили ход событий. Мама, готовая драться, любящий папа, брат, вставший на ее защиту, лучшая подруга, ополчившаяся на весь мир. Старая ведьма – хозяйка бара, которая пришла на встречу членов правления хоккейного клуба и поддержала девочку. И, в придачу ко всему, свидетель, в конце концов не побоявшийся заявить о том, что видел.

Только и всего.

Амат рассказал обо всем, что видел, и, хотя Кевина не наказали, город больше не мог закрывать глаза на его преступление.

Однако каждый раз, когда мы рассказываем эту историю, мы совершаем новые прегрешения, потому что делаем вид, будто это нормально, – поступить так, как Амат. Это не так. Так не делает почти никто. Нормально – поступить так, как Зазубами. Он – это все мы.

Однажды утром в двери дома в Хеде, где жил Зазубами, постучали. Это был Родри. Глаза исступленно горели, он поднес нож к его горлу и прошептал:

– Если ты кому-нибудь скажешь, что случилось, я приду сюда и убью тебя и твою мать! Понял?

Зазубами кивнул, не смея вздохнуть. Его мама сидела в комнате рядом и решала кроссворд. Взгляд Родри бешено блуждал, он постоял секунду, потом выбежал на улицу, сел на мотоцикл и уехал. Потом кто-то рассказывал, что брат Родри попал в тюрьму, и Родри воспользовался случаем и свалил. Он переехал в другой город, в нескольких часах езды от Хеда, и поселился в квартире брата.

В последнем своем сообщении он писал: «Подумай о том, что случилось с Кевином. Тебе никто не поверит. Ты так же виновен, как я. Нас обоих посадят, и ты никогда больше не сможешь играть в хоккей».

В начале следующего сезона, когда бьорнстадский вратарь Видар погиб, Зазубами представилась возможность сменить клуб, перейти из «Хеда» в «Бьорнстад». Первая тренировка с Цаккель стала лучшим мгновением в его жизни, до сих пор он и не подозревал, что живет. Цаккель, казалось, понимала его. Она видела не того, кто он есть, а того, кем он может стать. Зазубами даже не знал, что одарен, а она сделала из него звезду. По утрам он приходил на площадку первым, вечером уходил позже всех. Он тренировался и тренировался. Впервые обзавелся настоящими друзьями. Он стал наконец жить.

Заслуживал ли он этой жизни? Если его нельзя простить, то можно ли ему… жить? Играть в хоккей? Смеяться. Или быть счастливым, хотя бы на короткий миг. Заслуживает ли он пощады? Справедливо ли это? Правильно ли?

Он не знал. И никогда этого не узнает.

* * *

В ночь на субботу, когда факельные шествия кончились, когда все разошлись по домам и оба города уснули, Маттео нашел в оружейном шкафу соседей три охотничьих ружья. Он искал и патроны, но их нигде не было. Он закрыл шкаф, вылез через окно, побежал домой и, завернув оружие в старые свитера сестры, спрятал в платяном шкафу. Потом поискал в интернете, где бы раздобыть боеприпасы. Но вместо этого попал на форум, где кто-то задал вопрос, не дававший покоя ему самому: «Можно ли убить человека из охотничьего ружья?» Один из первых ответов был анонимный: «Конечно можно, если ты хороший стрелок. Но лучше раздобыть пистолет – из пистолета человека убьет любой дурак. Особенно если после этого хочешь застрелиться сам. Ты этого хочешь?» Маттео не знал. Правда не знал. Хотел ли он этого?

После долгих сомнений он тайком выбрался из дома, зажав сверток под мышкой, и поехал на велосипеде через лес в Хед. Велосипед заносило, он без конца падал, но ни разу не выругался. Ему больше не было больно. Он даже злобы не чувствовал. Его поглотила пустота, пустота теперь была его спасением.

Когда он добрался до Хеда, ноги его едва слушались, но на земле валялись прогоревшие факелы, снег был утоптан, поэтому он больше не падал и крутить педали стало полегче. Добравшись до автосвалки, он увидел, что в вагончиках горит свет, и сразу направился к одному из них и постучал. Открыл бородатый парень лет двадцати. Он не успел ничего сказать, так как голос за спиной у Маттео спросил:

– У нас закрыто, да?

Маттео обернулся и встретился взглядом со Львом. Рядом стояла черно-белая собака, она смотрела на Маттео и нюхала воздух. Стараясь придать голосу твердости, Маттео сказал:

– У меня есть три охотничьих ружья. Вы можете обменять их на пистолет?

Брови Льва сдвинулись, губы сжались в полоску, скулы напряглись.

– Пистолет? Здесь пистолетов нет.

Маттео упорствовал, как ребенок, неспособный осознать всю опасность ситуации.

– Я был на матче! Я видел вас в ледовом дворце! Я видел, у вас был пистолет! Я просто хочу… я тоже хочу купить пистолет! Ну соглашайтесь же! Это очень хорошие ружья!

Лев поправил золотую цепь на шее и задумчиво посмотрел на него.

– Тебе пистолет… зачем? Стрелять в кого-то, да? Плохая идея, мой друг. Очень плохая, малыш, окей? Езжай домой. Ложись спать. Ходи в школу. Живи хорошую жизнь.

Маттео завелся с полоборота:

– НИКАКОЙ Я ВАМ НЕ МАЛЫШ! ВЫ СОГЛАСНЫ НА СДЕЛКУ ИЛИ НЕТ?

Лев был совершенно спокоен, но под его взглядом четырнадцатилетний мальчик попятился и упал, споткнувшись о велосипед.

– Никакой сделки. У нас закрыто, да? – повторил Лев, решительно указав на калитку позади себя и задержав ладонь в воздухе, словно давая понять, что дальше вместо предупреждения последует оплеуха.

Маттео всхлипнул, в отчаянии от собственного бессилия, рывком поднял велосипед и поспешил прочь, но поскользнулся на льду, выронил ружья, с трудом сдерживаясь, чтобы не закричать и не расплакаться. И подумал: если бы не его миссия, он бы убил Льва. Потому что никакой он не малыш. И скоро все это увидят. Но тут он услышал другой голос чуть в стороне, у забора, помоложе, чем голос Льва:

– Эй. Приятель? Поди сюда.

Если Лев не продал бы оружие четырнадцатилетнему ребенку, то не все его подчиненные были столь же щепетильны. Маттео вернулся домой в Бьорнстад, взял в придачу к трем старым ружьям все родительские наличные и свой компьютер и взамен получил пистолет, который вполне мог сгодиться, чтобы начать и довести до конца задуманное.

В субботу рано утром в саду одного из частных домов он нашел мопед, который какой-то избалованный подросток поленился поставить в гараж, несмотря на клятвы, данные родителям. Маттео проник в дом через подвальное окно, прокрался в прихожую и нашел на крючке ключ. Он проехал много десятков километров, в темноте мопед заносило на льду, несколько раз он чудом избежал аварии. Он чуть не погиб. Никто не был так близок к гибели, как он.

На рассвете он въехал в предместье большого города. Там он остановился и стал ждать возле серого высотного дома, пока пальцы не потеряли чувствительность и он едва мог прикоснуться к спусковому крючку. Когда на улицу вышел Родри, сонный и взъерошенный, Маттео выждал, пока тот усядется в машину. На секунду он заколебался, не последовать ли за ним – просто чтобы узнать, куда он поедет. Есть ли у него работа? Друзья? Есть ли в его жизни кто-то, кто его любит? Ничего этого Маттео не узнает. Он бешено тер пальцы, чтобы восстановить кровообращение, а потом вышел на парковку и встал у машины, так, чтобы Родри его увидел. Он хотел убедиться, что убийца сестры его узнал. А потом трижды выстрелил в стекло. Убедившись, что Родри умер, Маттео сел на мопед и поехал домой, в Бьорнстад. На полпути мопед сломался. Маттео стоял на обочине и махал попутным автомобилям, но те, кто видел его, не останавливались, а те, кто мог бы остановиться, его не видели. Среди встречных машин был полицейский автомобиль. История эта могла бы закончиться совсем иначе, если бы полицейские не проехали мимо, но они спешили по вызову: в городе на парковке кто-то устроил стрельбу. Если бы они остановились, никто бы не погиб, кроме Родри.

На обочине, чуть не доезжая, притормозила фура и помигала фарами. Маттео побежал к ней. Шофер никак не ожидал увидеть четырнадцатилетнего мальчика, одного на дороге, и довез его почти до самого Бьорнстада, хотя ради этого пришлось сделать большой крюк. Он никогда не узнает, чем это обернулось.

Маттео добрался до дома перед самым началом матча. Он взял дневник сестры и поехал на велосипеде через город. Остановился у дома Андерсонов. Постоял там, до последнего раздумывая, не бросить ли дневник им в ящик. Он знал, что случилось с Маей, знал, что ее мама адвокат, – быть может, они могли бы предать огласке историю Рут? Как-то добиться справедливости? Но не посмел, слишком боялся, что кто-нибудь найдет дневник и догадается, что он задумал, и попытается остановить его.

К тому же, в отчаянии осознавал Маттео, он не мог поступить так со своей матерью. Потеряв обоих детей, она сможет найти опору в собственных невероятных фантазиях. Лишить ее этого, вынудить узнать, что на самом деле произошло, он не мог.

В чьем-то саду чуть дальше по улице он нашел незапертый сарайчик, взял мотыгу и поехал на велосипеде к озеру. Там он прорубил во льду отверстие и опустил дневник в воду. Вернувшись в город, он оставил велосипед и пошел за потоком людей к ледовому дворцу – один в многотысячной толпе. Неприметный. Невидимый.

* * *

Было утро субботы, предстояла первая игра сезона. Оба города долго ждали этого дня, и лес радостно встрепенулся. В воздухе не пахло насилием, все спокойно выдохнули, потому что после факельных шествий снова воцарился мир. Пусть хрупкий, и все же – короткая передышка для всех. Сегодня мы все оказались как бы на одной стороне. Сегодня – просто хоккей.

Амат вышел из дома с сумкой на плече. Мама поцеловала его в макушку. Он пересек парковку и пошел от Низины к ледовому дворцу, как миллион раз ходил раньше. Сколько это шагов? Сколько десятков километров? Сможет ли он измерить расстояние до своей мечты, когда она наконец-то сбудется?

Кто-то окликнул его по имени, и Амат так удивился, что сперва не сообразил, с какой стороны. Он обернулся, и из-за тяжелой сумки чуть не потерял равновесие.

– Привет? Что вы здесь делаете? – увидев Петера, воскликнул он.

Петер стоял, сунув руки в карманы и глядя куда-то за горизонт.

– Тебя жду. Хочу кое-что показать. Есть время?

– Сейчас? У нас сбор перед игрой…

– Я знаю. Прости. А если я тебя подвезу? Это быстро! Успеем!

Его лицо светилось таким неподдельным энтузиазмом, что Амат не смог устоять. Обойдя многоквартирные дома, Петер повел его дальше в сторону леса по краю старого гравийного карьера и остановился у широкого открытого поля, где когда-то собирались построить супермаркет. Потом говорили, что, возможно, это будет поликлиника. А одно время кто-то даже мечтал о небольшом торговом центре. Ничто из этого, конечно, не сбылось – в этой части Бьорнстада никто ничего не строит. Может, город и расширяется, но не за счет Низины.

– Смотри! – сказал Петер, указав в абсолютное никуда.

– Не понял… – сказал Амат, видя перед собой только снег и гравий.

Но Петер видел нечто другое. Он видел искупление.

– Я столько раз думал о том, как трудно тебе было пробиться в основную команду. Почти невозможно. Ты бы ни за что не справился, но ты… уникальный. Этот мотор в тебе, твое сердце, я никогда ничего подобного не встречал. Я не хочу, чтобы каждому ребенку, который придет в хоккей после тебя, пришлось проходить через то же самое, чтобы хоть чего-то достичь. Я хочу, чтобы следующему малышу из Низины было… полегче. Хотя бы чуть-чуть.

– А пустырь тут при чем? – спросил Амат. Он был растроган, но по-прежнему ничего не понимал.

Петер улыбнулся:

– Я хочу построить здесь ледовый дворец. Небольшой, просто такое место, где можно тренироваться, где можно… проводить время. Мы бы открыли школу катания, собрали малышовую команду, у нас было бы место для дополнительных тренировок. Коммуна хочет построить суперсовременный тренировочный комплекс возле ледового дворца, но я думаю, мы могли бы построить кое-что и тут тоже. Конечно, намного меньше, просто классический… крытый каток. Но на этот раз я внимательно прослежу, чтобы все документы были в порядке. Я попрошу всех своих друзей о помощи. Думаю, у тебя тоже много друзей. В Низине живет много квалифицированных рабочих, правда? Кое-кого и сам знаю. Думаю, они не откажут, если мы их попросим. Мне кажется, мы справимся – ты, я и еще несколько человек. Может быть, в один прекрасный день у Низины будет своя команда? Почему бы нет? Почему бы нам не помечтать об этом? Не знаю… по-твоему, это глупо?

Амат долго стоял молча. Его грудная клетка поднималась и опускалась в такт дыханию. Потом он достал из сумки телефон и направил камеру на гравий.

– Нет. Не глупо.

– Что ты делаешь? – спросил Петер.

– Фотографирую. Чтобы показать избалованным соплякам у меня во дворе, откуда я родом. Через несколько лет, когда они вырастут и у них будет свой ледовый дворец, который они будут воспринимать как нечто само собой разумеющееся…

Амат вдруг стал выше, будто за ночь вытянулся так, что перерос Петера. Петер рассмеялся. Сейчас все это было лишь мечтой. Он даже не знал, смеет ли верить, что сможет ее осуществить. Но Бьорнстад – особенная точка на земле. Потрясающий город. Здесь так много мест с чудны́ми названиями, о происхождении которых уже давно никто не помнит.

Через несколько лет никто и не вспомнит, почему ледовый дворец за многоквартирными домами и гравийным карьером, в самой бедной части города, стали называть собором. Но человек, в чьих мечтах он родился, и мальчик, который однажды забьет свой первый гол в НХЛ, этого не забудут. Через несколько лет этот мальчик появится на телевидении:

«Do you want to say something to everyone watching in your hometown? How do you pronounce it? Bjoernstat?» – спросит его интервьюер по ту сторону Атлантики.

А Амат посмотрит в камеру и ответит: «No. I'm from Sänkan»[14].

102

Лучшие друзья

Пикник, который Мира и Мая устроили в адвокатской конторе, удался на славу, с дурацкими шуточками и беззаботным смехом, но уют был нарушен, когда у входной двери раздались грохот и звон разлетевшихся по полу осколков, а следом череда ругательств, прокатившаяся эхом по всему зданию. Они вскочили и сбежали вниз. На пороге, перед расплывающейся красной лужей, стола Мирина коллега.

– Это было мое ЛУЧШЕЕ вино! – прошипела она. – Какого черта тут такой высокий порог?

– Что ты здесь делаешь? – Мирин голос звучал встревоженно и растерянно одновременно. – Мы же не собирались сегодня работать?

Коллега демонстративно приподняла пакет с тремя уцелевшими бутылками.

– Я и не буду работать. Я прихожу сюда иногда, чтобы побыть одной.

– Ты же вроде… и так одна живешь? – осторожно спросила Мая.

– И что, поэтому я не могу побыть одна? – воскликнула коллега.

Мая засмеялась:

– Можно мне немного вина?

Коллега налила себя и Мае. Мире пришлось воздержаться – она приехала в офис на машине. Сама виновата, сказала коллега. Когда они с Маей прикончили бутылку, Мира тихо спросила:

– Можно я скажу? Я тут… кое о чем подумала.

Коллега и Мая подняли на нее глаза, в которых мерно покачивалось по полбутылки на каждую, и сказали:

– Мм…

Мира говорила медленно, как будто слова хотели сорваться с поводка, а она их не пускала:

– Я говорила с одной девушкой. Немного младше тебя, Мая. Ее зовут Тесс. Она хочет изучать право, и ее мама спросила, можно ли ей будет работать у нас, когда она закончит университет. Я сказала: да, конечно, но я соврала. Потому что Тесс хочет помогать женщинам, которые стали жертвами насилия. Она хочет защищать тех, кому никто не помогает. Хочет бороться за… за…

Мая дотронулась до ее руки.

– За следующую девочку, которая окажется на моем месте, – сказала она.

Мира кивнула, глядя на руку дочери:

– Но мы здесь этим не занимаемся. Больше не занимаемся. Мы теперь работаем ради денег. Ради интересов предпринимателей и больших фирм. И я… больше не хочу это делать.

– Ты о чем вообще? – в ужасе воскликнула коллега.

Мира посмотрела ей в глаза:

– Я люблю тебя. Я не знаю, как бы я ходила на работу, не будь тебя. Но я должна делать что-то… другое. Я отдаю тебе фирму, я перепишу на тебя свою долю, Фрак только что передал нам все дела, связанные со строительством бизнес-парка «Бьорнстад»… Проблем с деньгами у тебя не будет. Обещаю.

– Но ты-то чем займешься? – в замешательстве спросила коллега.

И тут Миру как прорвало:

– Открою адвокатскую фирму поменьше. Чтобы там могли работать такие, как Тесс, и сражаться за других девочек, которые окажутся на месте Маи. Чтобы никто не делал вид, будто на Мае… все закончилось. Чтобы мужики не делали вид, будто обо всем позаботились: набросали новый закон об этике, приплели несколько отговорок про оскорбление чести и достоинства и красивых слов в газете, напечатали парочку рекламных буклетов – и все, будто этого достаточно. Я хочу, чтобы такие, как Тесс, приехали сюда и сражались, чтобы мужики не забывали, что эта работа не должна прерываться ни на секунду. Она навечно. И когда они будут ратовать за «справедливость», чтобы защитить своих сыновей, я хочу, чтобы кто-то стоял тут и кричал им: «Какая справедливость? В чьих интересах?» Когда начнут говорить, что «надо защищать и мальчиков тоже, нельзя же впадать в крайности», пусть кто-нибудь крикнет им: «Где, ГДЕ проходят границы дозволенного?» Я не хочу, чтобы они… черт… кто-то должен постоянно напоминать им, что проблема не в девочках! Что это – не последний случай! Кевин – не последний мужчина!

Мая и коллега кивнули. Мира ошалело смотрела на них, не понимая, почему они не удивляются.

– Окей. Я с тобой, – коротко сказала коллега.

Мира растерянно покачала головой:

– Нет, нет, ты не поняла. Я не собираюсь зарабатывать деньги. Я передаю тебе фирму, и если ты будешь вести дела бизнес-парка «Бьорнстад»…

Коллега недоуменно взирала на нее:

– И что, по-твоему, я буду делать? Останусь тут и разбогатею? Да я даже к дорогим винам равнодушна. Я с тобой. Навсегда.

Мая сидела рядом, смотрела на двух обнимающихся теток и думала, что когда она состарится, по-настоящему состарится, то будет такой же чокнутой, как они. Мира выпила вина, не думая о последствиях, в итоге Мае пришлось вызывать Ану. Та приехала сразу, без всяких вопросов. И хотя никто из четверых не любил хоккей, они все-таки решили поехать посмотреть матч.

Мира закрыла офис. Через несколько месяцев она передаст ключи и все дела подчиненным и продаст свою дорогую машину. Первый офис новой адвокатской фирмы будет располагаться у нее дома, на кухне. Однажды женщины всей страны узнают их имена. То, что они построят, будет тоже своего рода собором.

* * *

В Хеде Йонни наводил порядок в микроавтобусе. Он никогда не мог понять, от кого больше мусора – от детей или от Ханны. Каждое утро с ними – все равно как проснуться на мусорной свалке после урагана. Он стоял, согнувшись, с ручным пылесосом, когда к нему подошла Ханна и, ущипнув за заднее место, прошептала на ухо:

– Будь осторожен сегодня. Постарайся не ввязаться в драку и не покалечиться, потому что, когда ты вернешься домой и дети лягут спать, я займусь с тобой сексом и калечить тебя буду только я! Понятно?

Йонни засмеялся. Ханна была безумно красивой женщиной. Красивой, безумной женщиной. Соблазнительно пританцовывая, она ушла в дом собирать детей – они поедут на матч с ним, а она поедет на работу. Когда в дверях появилась Тесс, Ханна остановила ее и протянула Мирину визитку:

– Ты… уронила. Из куртки выпало.

Тесс улыбнулась, простив мать за вранье.

– Ага, «выпала».

Ханна дышала, крепко стиснув челюсти:

– Мне пока… трудно принять то, что ты выбираешь себе в кумиры других женщин. Для меня это… очень тяжело. Но Мира сказала, что ты можешь заходить к ней. А когда-нибудь она даже возьмет тебя на работу. Я…

Больше она не смогла ничего сказать, потому что, когда тебя душат в объятиях, говорить невозможно. Тесс прошептала:

– Дурья башка! Ты всегда, всегда будешь моим самым главным кумиром!

* * *

Адри въехала в лес и остановила машину на пригорке недалеко от автодома. С ней была Алисия. Сбежав вниз, девочка бросилась на шею Беньи.

– Привет, лучшая подружка, – прошептал Беньи.

– Привет, лучший друг, – захихикала она.

Они отправились на матч вместе и предложили прихватить Столичного, о чем он успел пожалеть: прежде чем они выбрались из леса, Алисия засыпала его миллионом вопросов. «Ты хорошо играешь? А насколько хорошо? А удар у тебя сильный? Ты быстрее кошки? Обычной кошки, не какой-нибудь там суперкошки, а просто типа беспородной! А ты быстрый? Беньи, а кошка с какой скоростью бегает? А мы можем как-нибудь вместе потренироваться? Может, сегодня? Ты можешь сегодня? Сколько тебе лет? Пятьдесят? Беньи, «Хед» сильный клуб? Мы их обыграем? На сколько? В смысле – не знаю? Скажи ПРИМЕРНО!!!» Вопросам не было конца. К концу поездки у Столичного голова шла кругом. Рассмеявшись, Беньи сказал Алисии:

– Хочешь зайти в раздевалку и поздороваться с Аматом и остальными ребятами?

Алисия уставилась на него раскрыв рот, как будто он предложил ей поздороваться с Человеком-пауком и Чудо-женщиной. Когда они входили в ледовый дворец, Беньи держал ее за руку. Поначалу она сопротивлялась, но на трибунах уже было полно народу, в уши ударил гул голосов, и, дойдя до раздевалки основной команды, Алисия от волнения приросла к полу.

– Слушай, – прошептала она, – давай не пойдем, я не хочу, ничего страшного!

Беньи чуть сжал ее руку.

– Подними глаза, – сказал он спокойно. – Есть только ты и я на всем свете. Мы одни. Нас никто не обидит.

Они стояли там, пока гул в ее ушах не смолк. Все стихло. Бояться было нечего. Когда они входили в раздевалку, Алисия все еще держала Беньи за руку, так крепко, словно в последний раз.

* * *

Цаккель сидела у себя в кабинете и заканчивала последние приготовления к матчу. В дверь вежливо постучали, и вошел Столичный. Цаккель подняла голову:

– Да?

– Я… – растерянно подбирая слова, начал он, – просто хотел сказать… спасибо. Спасибо, что поверили в меня и дали мне шанс, я… и не думал, что смогу задержаться в таком месте, как это. Но сейчас я чувствую себя больше дома, чем… у себя дома.

– Да? – повторила Цаккель со свойственной ей эмоциональной вовлеченностью.

– Как мне сегодня играть? Чисто тактически? У вас есть какие-то пожелания? – кашлянув, спросил Столичный.

Цаккель ненадолго задумалась. Потом сказала:

– Удиви меня.

Она никогда ему этого не расскажет, это не в ее стиле, но за все годы тренерской работы мало кто из игроков так ее радовал, как он. Мало кто так часто ее удивлял. Кто играл бы столь необычно.

Столичный пошел в раздевалку. Пока ему все казалось непривычным, однако он останется и проживет в этом городе много лет. Он купит небольшой дом недалеко от того места, где сейчас стоял автодом Беньи, будет подолгу сидеть в лодке и возвращаться домой с пустыми руками. Научится травить байки, только врать о себе больше не будет. Со временем мать переедет к нему. «Переедет», может, и не совсем верное слово: скажем так, однажды она навестит его и останется навсегда. Как выяснится, она тоже – лесной человек. Это не всегда очевидно, пока не окажешься в лесу.

* * *

Бубу стоял в коридоре у раздевалки. Тесс наскоро поцеловала его и ушла, чтобы не мешать. Тесс переедет и будет учиться далеко отсюда, но, доучившись, вернется и поступит на работу к Мире. Ханна не ошиблась: Тесс действительно станет блестящим юристом. Бубу будет и дальше помогать отцу в автосервисе и еще несколько лет проработает помощником Цаккель, но, когда они с Тесс поженятся и у них родится первый ребенок, он перестанет тренировать основную команду и перейдет в детскую, потому что тренировки у них начинаются раньше, а значит, он всегда успеет домой, чтобы приготовить ужин к возвращению жены. Однажды он будет тренировать и собственных детей.

* * *

Хряк сел на свое место, гордый как петух. Хоть он и расположился на бьорнстадской трибуне, какой-то человек из Хеда не поленился и поднялся к нему. Это был Йонни – он протянул свою ручищу, и Хряк после некоторых сомнений пожал ее.

– Хороший парень твой Бубу, – сказал Йонни.

Хряк кивнул, сперва удивленно, потом с благодарностью:

– Тесс он все равно не достоин.

Йонни едва заметно улыбнулся:

– Да уж. Тут ты прав. Но мы все не заслуживаем своих жен.

Хряк подвинулся. Что Хряк, что Йонни – оба здоровяки: вдвоем они заняли почти три сиденья. Полжизни назад они как заведенные рубились друг с другом на льду, но теперь им предстояло породниться, а следовательно, каким-то образом и подружиться тоже. Но для начала хорошо бы снять напряженность. К счастью, неподалеку сидели Ана и Мая. Хряк перегнулся и спросил, не найдется ли у Аны пары банок пива. Проносить пиво в ледовый дворец, конечно, запрещено, но если бы Ана никогда не делала ничего запретного, она бы из дому не выходила. Да она бы тогда и дома не смогла находиться. Хряк и Йонни тайком потягивали пиво из бумажных стаканчиков – не потому, что Йонни опасался охранников, а потому, что боялся Ханны.

– Что ж, приходите на обед, – решительно заявил он.

– Бубу будет рад, – коротко ответил Хряк.

– Надеюсь, готовить-то ему, – ухмыльнулся Йонни.

И Хряк засмеялся. Они чокнулись. Они сидели рядом и почти десять минут говорили о хоккее. Пока не разругались. Однажды они станут дедушками. Непросто будет их внукам выбрать любимую команду. Ох как непросто.

* * *

В коридоре у раздевалки показался Амат с баулом на плече. Он остановился рядом с Бубу, и они крепко обнялись.

– Это наш последний сезон вместе, потом ты уйдешь в профессиональный хоккей, – сказал Бубу, чувствуя комок в горле.

– Ты каждый сезон так говоришь, – улыбнувшись, ответил Амат.

Но Бубу окажется прав. Остальные игроки уже собрались в раздевалке, Амат сел между Столичным и Зазубами, и, пока они переодевались, Амат спросил:

– Не хотите потренироваться завтра?

Они кивнули.

– А может, прямо сегодня, вечером? – предложил Столичный. – После матча вы заняты?

Так и порешили. На трибунах тысяча голосов как один скандировали: «НАС НЕ ПОСТАВИТЬ НА КОЛЕНИ! КТО ПЫТАЛСЯ – ОБОСРАЛСЯ!» Обе стоячие трибуны кричали одну кричалку, в волнение пришел весь лес. Лицо Зазубами было непроницаемо, но его колени безостановочно тряслись.

– Волнуешься? – спросил Столичный.

Зазубами пристыженно кивнул.

– И зря. Шайбы им все равно не видать, – ухмыльнулся Столичный так, словно уже заразился лесной гордыней.

«НАС НЕ ПОСТАВИТЬ НА КОЛЕНИ!» – орали люди на стоячих местах – политикам, власть имущим, всему свету.

– Я и забыл, что они так орут, – сказал Амат.

– В жизни такого не слыхал, – признался Столичный.

– Это ты еще на лед не вышел. Похоже на ураган, – ответил Амат.

– И что с этим делать, есть идея? – спросил Столичный.

И тогда всех удивил Зазубами – главным образом самого себя, когда вдруг улыбнулся и сказал:

– Победить.

Они засмеялись. В раздевалку, держа Алисию за руку, вошел Беньи. У нее были вопросы к игрокам.

Много, много вопросов.

* * *

Цаккель спустилась из своего кабинета, походила взад-вперед перед раздевалкой. Она нервничала, такое с ней нечасто случалось, и поэтому выкурила куда больше сигар, чем обычно. Вахтер ругнулся и пошел открыть дверь запасного выхода, чтобы не сработала пожарная сигнализация. Закрыть ее он забыл.

* * *

Отец Аны сидел перед дочерью. Он был трезв. Ана звонила его товарищам по охоте, и те сказали, что вчера он не выпил ни капли, так как помнил, что сегодня идет с дочерью на матч. «Будем надеяться, перед следующей охотой он все-таки хлопнет стаканчик-другой, – проворчали они, – потому что, когда он трезвый, он лучший охотник в Бьорнстаде, а это нечестно по отношению к нам». Ана наклонилась и спросила его:

– Ты на машине приехал?

Он кивнул, но горячо заверил ее:

– Да, но я не пил! Клянусь!

Он так боялся подвести ее, так боялся ее опозорить. Но Ана улыбнулась, и тогда он тоже улыбнулся, улыбкой, которая предназначалась только ей. А потом Ана спросила задумчиво:

– Папа. Ты ружье, случайно, в машине не оставил?

Он вытаращил глаза:

– Я не… я не был пьян… я просто спешил!

Ана устало покачала головой:

– А машину хотя бы запер?

Он встал и тут же пошел по рядам к выходу, чтобы поскорее закрыть ее. Ана окликнула его. Когда он обернулся, готовый выслушать очередной выговор, Ана крикнула на всю трибуну:

– Я люблю тебя, папа!

Он не идеален. Но он ее отец. И она никогда не будет его стыдиться.

103

Вопросы

Матч вот-вот начнется, но он так и не будет сыгран. Вместо матча начнется все то, в чем мы никогда не перестанем раскаиваться. Каждый человек, присутствовавший тогда в ледовом дворце, до конца жизни будет прокручивать в голове те минуты и спрашивать себя: «Мог ли я что-то сделать? Хоть что-нибудь – крошечное, микроскопическое, хоть как-то повлиять на то, что случилось? Мог ли я его остановить?»

Мы вступали в ночь, когда каждому из нас предстояло усомниться в том, что мы делали, в том, кто мы есть и что за общество мы построили. Ибо что все это такое? Всего лишь сумма принятых нами решений. Результат наших действий. По силам ли нам пожать посеянное?

Этот хоккейный матч так и не будет сыгран, и многим из нас будет казаться, будто мы навсегда остались в этом ледовом дворце. Мы навечно погрязнем в этом кошмаре. Мы – любители рассказывать истории, – прибегаем к сказкам, чтобы соединить вместе события своей жизни, чтобы объяснить, за что мы бились, чтобы оправдаться за то, что нагородили. Но сказки обнажают как лучшие наши стороны, так и худшие – и сможет ли одно хоть когда-нибудь перевесить другое? Наши триумфы – затмевают ли они наши ошибки? За что мы в ответе? В чем виноваты? Сможем ли мы завтра взглянуть на себя в зеркало? А друг другу в глаза?

Нет.

После того, что случилось, – не сможем.

104

Раскаяние

Лев сидел на веранде своего домика у хедской автосвалки. Черно-белая собака лежала возле его ног. Вечер выдался холодный, воздух был свежий, грудь теснило от одиночества. Лев мастерски скрывал это от ребят, которые на него работали, в противном случае он не смог бы их контролировать. Его всегда поражали взрослые мужчины, демонстрирующие страх, – это была неслыханная привилегия, позволительная разве что домашнему кролику, который сроду не видел ни одного хищника. Там, откуда Лев был родом, страх не выказывают, даже если от него рвется сердце. Поэтому он и выбрал Хед. Он много где пожил, но решил обосноваться в этом лесу, потому что местные жители тоже научились выживать и были не менее опасны, чем он сам. Тут он, пожалуй, не будет так уж выделяться, как там, откуда его прогнали, – быть может, тут ему позволят тихо жить своей жизнью. Что-то построить.

Он агрессивен, но если спросить почему, он скажет: потому, что он ненавидит насилие. Пистолет он носит для того, чтобы никого не убить. Лучше отпугнуть человека, чем подпустить слишком близко. Это помогло ему выжить, но в то же время сделало одиноким. Он нечасто позволял себе прислушиваться к чувствам, но эта Адри, которая приходила сюда и выторговала у него «Шкуру», что-то взбаламутила в нем, вышибла какую-то дверь у него в груди. Она напомнила ему племянниц. Ради них-то он и вкалывал. Ради их детей. Своих у него не было, почти вся его семья погибла в войне, которую остальной мир и войной-то не называл. Он видел, как хорошие люди оказывались способны на великое зло и как плохие люди несли в себе свет. Так было везде: куда ни посмотри, все любят слишком сильно, ненавидят слишком прямолинейно, прощают слишком редко. Но большинство людей хотят того же, чего и он: жить в мире, слышать, как ближе к ночи стихает биение сердца, и немного зарабатывать, чтобы содержать тех, кого любишь.

Он выстроил свой бизнес вокруг автосвалки, чтобы посылать деньги племянницам и их детям. Однажды он, возможно, построит большой дом, где они смогут жить вместе. Хороший ли он человек? Нет. Это он точно знал. Он совершил много такого, в чем следовало бы раскаяться, но почти ни о чем не жалел, – не это ли верный признак зла? Чтобы защитить семью, мужчина может совершить дурной поступок, может пойти на насилие, чтобы защитить то, что было построено для семьи. Возможно, надеялся он, в один прекрасный день его внучатые племянники и племянницы станут юристами и директорами. Возможно, в один прекрасный день они обустроятся в городке вроде этого, и их присутствие там будет таким же естественным, как присутствие Петера Андерсона в Бьорнстаде, и им не придется все время просить прощения и кого-то благодарить, не надо будет воровать или побираться. А пока? Пока Лев будет делать то, что должен.

Что же до раскаяния, то он сожалел лишь об одном. О мальчике. Амате. Обо всем том, что случилось на драфте в НХЛ. Амат напомнил Льву младшего брата, в другом лесу и в другое время. Они точно так же играли в хоккей. Поэтому, что бы ни говорили Петер Андерсон и другие, Лев помогал Амату не из алчности. Да, была корысть, но не больше, чем у Петера Андерсона. Лев помог ему, потому что увидел в нем человека, которого когда-то любил, и теперь жалел, что не увидел того, кем он был на самом деле: просто ребенком. Там, где Лев вырос, мальчиков возраста Амата не было, потому что в этом возрасте их уже считали мужчинами. Там, где царит насилие, детство – всего лишь короткий миг. А бывает, что и мига-то нет. Лев был не из тех, кто легко признает свои ошибки, но теперь он понимал, что лучше бы он спросил Амата, чего тот больше хочет: известности или денег. Сам он не сомневался, что к известности могут стремиться только люди, которые уже богаты, но для мальчика все могло выглядеть иначе. Возможно, он хотел чего-то такого, чего Льву было не понять.

Раскаяние? Да, несмотря ни на что, Льву было о чем пожалеть. Он жалел, что не слушал. Жалел, что не поехал на матч. Он бы хотел еще раз увидеть Амата на льду. Увидеть, как он летает по полю, точь-в-точь как когда-то брат. Это удивительная игра. Восхитительная забава.

Он закрыл глаза. На улице зашуршал гравий. Чьи-то шаги. Тяжелое дыхание.

Из вагончика выбежал один из его ребят с горящими от бешенства глазами. Он выскочил через калитку и со всех ног помчался по дороге к дому Льва и неистово заколотил в дверь. Лев открыл, жутко раздраженный, с рюмкой водки в руке.

Так он узнал, что натворил один из его работников. Что он продал тому мальчишке, который приходил к ним и хотел купить пистолет. Чуть раньше в тот же день кто-то из людей с автосвалки видел Маттео в Бьорнстаде. Они ездили в город торговать хот-догами перед матчем и видели, как мальчишка шел в сторону ледового дворца. «Он был мрачнее тучи», – сказал работник. Лев сел за руль и поехал через лес. Так быстро еще никто никогда не ездил.

* * *

Когда отец Аны вышел из ледового дворца, на парковке никого не было. Матч должен был вот-вот начаться, вдалеке по дороге, сильно превышая скорость, мчался старый американский автомобиль, видать, боялся опоздать к началу. Отец Аны дернул ручку своей машины и со стыда чуть на месте не провалился – дверь была открыта. Ружье, разумеется, лежало в салоне, он забыл его, как и предрекала Ана, но забыл не по пьяни, а, что хуже, по старости.

Он уже хотел спрятать его под сиденьем, запереть машину и вернуться в ледовый дворец, когда увидел, как вдоль фасада крадется одинокая фигура. Сперва он лишь краем глаза заметил какое-то движение – как в лесу, когда не сразу разберешь, животное это или человек, и руководствуешься инстинктом. Интуитивно понимаешь: что-то не то, движение какое-то неестественное. Отец Аны всю жизнь провел в лесу и знал, как выглядит страх, как выглядят погоня и бегство.

Он прошел между машинами и теперь увидел четче: мальчик заглядывает в окна и дергает ручки дверей. Потом заметил открытый запасный выход. Дверь вела в коридор к раздевалкам. Вообще-то и она должна была быть заперта, но вахтер приоткрыл ее, чтобы выпустить сигарный дым.

Мальчишка бросился к двери, и только тут Анин отец увидел у него в руке пистолет. Он не успел и крикнуть, как тот уже скользнул внутрь. Все произошло так быстро – невероятно, жутко, беспощадно быстро.

Американская машина резко затормозила на парковке. Анин отец схватил ружье и побежал в ледовый дворец.

* * *

Зазубами сидел на скамейке в раздевалке. Вошел Маттео. Сперва никто не увидел пистолета, но потом все будио увидели его одновременно. Сперва кто-то подумал, что это шутка, так неестественно смотрелось оружие в руке четырнадцатилетнего мальчика, но потом они увидели его глаза. В них не было ничего. Если там, внутри, когда-нибудь и был человек, то теперь он исчез. И грянул первый выстрел.

БАНГ

А потом второй и третий.

БАНГ БАНГ

Раздался крик. Все бросились врассыпную. В душевые, к туалетам. Куда угодно, лишь бы скрыться. Забились под раковины и за двери. Никто из тех, кто там был, не забудет чувство, когда перестаешь думать, что умрешь, и вместо этого точно знаешь, что так оно и будет. Что это конец. Многие говорят, что, когда человек умирает, у него перед глазами проносится вся жизнь, но большинство из нас успевает подумать о чем-то совсем незначительном: один-единственный человек. Маленькая рука в твоей руке. Смех. Дыхание на твоей ладони.

БАНГ

* * *

Зазубами знал, что умрет. Это в него целился Маттео. В ту секунду, как мальчик вошел в раздевалку, Зазубами понял, это конец, и замер на месте, зажмурившись и надеясь, что все произойдет быстро. Что будет не слишком больно. Но никакой боли он не почувствовал. Он ждал, что грудь разорвет на куски и он упадет на пол, но ничего этого не случилось. Когда он открыл глаза, все вокруг было в крови и на полу лежали двое.

* * *

Алисия шныряла по раздевалке, как маленькое стихийное бедствие. Вопросы, вопросы, вопросы. То ей свитер подписать, то про коньки рассказать, то объяснить, как вот так вот хитро обклеить клюшку. Амат обнял ее, и вдруг она чуть не лишилась чувств. Беньи сидел на скамейке в другом конце раздевалки. Он успел расслабиться, откинуться назад, он почти задремал. Он не заметил, как вошел Маттео. Он не видел, что Алисия стоит посреди раздевалки. Прямо перед Зазубами.

БАНГ

* * *

Ханна была в больнице. Она не слышала криков в коридоре, не знала, что страшные вести пришли из ледового дворца, где сейчас находилась ее семья, не слышала надломленных голосов коллег. Не слышала, как разбивалось на мелкие осколки сердце каждой медсестры и каждого врача, по цепочке передававших известие. Она ничего не знала, потому что была в операционной и делала свою работу. На этот раз работы было в два раза больше.

Это жестокая шутка, как будто Бог решил напомнить, что может обходиться с нами как хочет. Или наоборот, искупление.

В ту минуту, когда в ледовом дворце оборвались две любимые жизни, в руках Ханны бились два новорожденных сердца. Близнецы. Новая жизнь, новое детство. Лицо матери, прячущееся и снова выглядывающее из-за ладоней: ку-ку, а вот и я. Щекотка и хохот – такой, что трудно дышать. Деревья, по которым можно лазить. Лужи и слишком большие, не по размеру, резиновые сапоги. Лед на озере. Миллион порций мороженого. Варежки на батарее. Приглушенные окрики родителей – когда те разговаривают по телефону, а в доме играют в мяч. Качели. Лучшие друзья. Первая любовь.

Этот день принесет с собой немыслимое насилие и бесконечную благодать. Самый большой наш страх – маленький человек. И то и другое – наше.

* * *

Как нам рассказать про Алисию?

Ведь все наши сказки – о ней. Те, что здесь начались, и те, что закончились, она причастна к каждой.

БАНГ

Маттео стоял в дверях, она не поняла, что у него в руке. Она видела лишь темноту, та возникла, как дым, окружила ее, Алисия слышала только крики и грохот падающих предметов. Вокруг нее бегали люди.

БАНГ БАНГ

Первый выстрел прошел слишком высоко. Маттео был не готов к резкой отдаче, руки его слишком дрожали, поэтому он опустил пистолет и снова нажал на спусковой крючок. Второй и третий выстрелы попали в цель. Прямо в сердце. Смерть наступила мгновенно, еще до того, как тело упало на пол.

БАНГ

Врассыпную бросились все, кто был в раздевалке. Кто-то побежал в туалет, кто-то в душевые, кто-то пытался выбраться через окно. Все, кроме Беньи. Потому что он из тех, кто бросается в огонь.

Он всегда был такой.

* * *

Отец Аны добрался до запасного выхода и остановился, задыхаясь и всматриваясь в полумрак. Он видел, как Маттео сделал свой первый выстрел, видел, как тот собрался выстрелить еще раз, но тут кто-то, намного крупнее его, вылетел из раздевалки и набросился на него. Они оба вывалились в коридор.

БАНГ БАНГ

Эти два выстрела отняли жизнь Беньи. Оба попали в сердце. А куда еще они могли попасть? Беньи весь был – одно большое сердце. Маттео оттолкнул его тело и вскочил на ноги, бешено водя пистолетом из стороны в сторону, готовый продолжать убивать.

* * *

Мы станем говорить, что так не бывает, того, что описывают полиция и СМИ, произойти не могло. Станем говорить, что никто, даже самый меткий стрелок не попал бы в цель с такого расстояния и в таких обстоятельствах. Даже самый лучший охотник во всем Бьорнстаде, заверим мы. Но это неправда.

Ана стояла на трибуне, когда услышала первый выстрел. Как и все, она решила, что какие-то идиоты запустили петарды. Но потом услышала крики и, встав, увидела кусок коридора и открытую дверь в раздевалку. Она видела, как из раздевалки вылетел Беньи, прямо на дуло пистолета, и повалил Маттео. Следующие два выстрела прошли навылет, через сердце, прямо в потолок. Когда Маттео поднялся на ноги, третий прогремевший выстрел поразил его в голову. Ана не видела, кто стрелял, но знала и без этого. Никто другой так бы выстрелить не смог.

Она побежала к запасному выходу, потому что знала, что отец стоит там с ружьем в руках. Маттео умер мгновенно.

Беньи тоже.

* * *

Все, кто знал Беньямина Овича, – особенно мы, знавшие его настолько близко, чтобы называть его Беньи, мечтали, что его история продлится долго. Что его ждет хорошая спокойная жизнь. Счастливый конец. Мы надеялись, что так оно и будет, – о, как же мы надеялись, – хотя в глубине души, пожалуй, знали, что все это не для таких, как он. Потому что он был из тех, кто всегда готов заслонить собой, защитить, броситься на помощь. Во всех сказках он считал себя злодеем, настоящие герои всегда так думают, поэтому в сказках мальчишки вроде него никогда не доживают до старости. Сказки о мальчишках вроде него всегда заканчиваются тем, что мы перестаем мечтать о машине времени, потому что если бы кто-нибудь и изобрел такую машину в далеком будущем, то все, кто любил Беньи, уже бы воспользовались ею, чтобы вернуться сюда, в прошлое.

Нас таких много.

* * *

Мы не в силах сражаться со злом. В мире, который мы построили, это самое невыносимое. Зло нельзя искоренить, нельзя запереть на замок, чем агрессивнее мы боремся с ним, тем сильнее оно прет сквозь щели и замочные скважины. Оно никогда не исчезнет, потому что растет внутри нас, иногда даже в лучших из нас, иногда даже в четырнадцатилетних мальчишках. У нас нет оружия против него. Чтобы выстоять, нам дана лишь любовь.

Все бросились врассыпную, ища пути к отступлению. Но Ана и Мая, спотыкаясь, сбежали с трибуны. Когда они протискивались сквозь толпу и Мая вдруг зацепилась ногой за что-то и вскрикнула, Ана раскидала все и всех вокруг, помогла ей выбраться, и обе кинулись к раздевалке. Первыми, кого они увидели, были Амат и Бубу, оба в крови Беньи. Бубу держал друга на руках и качал его, как будто тот просто уснул. Но друг умер. Его больше не было.

Маин внутренний голос надрывался, призывая ее сделать тысячу разных вещей. Но в ту минуту она слышала только крик. Не свой, а маленькой девочки. Та стояла в трех метрах от Беньи и кричала, кричала и кричала. Но никто не слышал ее. Все настолько оцепенели, глядя на тела и на кровь, что ребенка никто даже не замечал. Возможно, в ней Мая увидела себя. Возможно, именно здесь и сейчас детство Алисии кончилось и она стала взрослой. Мая не склонилась над Беньи, как остальные, а, подхватив Алисию на руки, бросилась прочь из этого хаоса через запасный выход, мимо Аниного отца, на парковку и в лес. Только там она остановилась и села, сжимая малышку в объятиях, чтобы та могла плакать и кричать, не видя того, что происходит в ледовом дворце. Главное – отгородить ее от кровавого зрелища и воспоминаний, Мая даже себе не позволяла думать о том, что Беньи мертв. Сейчас это было невозможно. «Спасти ребенка, спасти ребенка, спасти ребенка» – вот все, о чем она могла думать. Там могут быть другие вооруженные мужчины, они могут начать стрелять, а потому: спасти ребенка спасти ребенка спасти ребенка. Толпа вывалила на парковку. В последних отблесках угасающего дня грянули крики и вой сирен. Еще бы перестать дрожать, покрепче обнять девочку и своими объятиями прогнать ужас, отчаяние и этот жуткий мрак, который теперь останется с ними навсегда. Но Мая не знала, как это сделать, она еще недостаточно взрослая, недостаточно сильная. Она не могла дышать, хватала ртом воздух, пыталась не думать про кровь и смерть там, внутри, быть сильной ради Алисии. Но как? Где найти силы? Их совсем не осталось. Мая уже думала, что сейчас упадет без чувств на снег, когда ее вдруг обхватили крепкие руки. Мамины. Мира не бросилась в огонь, она бросилась к детям. Следом за ней прибежала Тесс, а потом другие женщины, они бежали со всех сторон, в красных и зеленых куртках, а кто-то даже в черных. Они сомкнулись стеной вокруг Алисии, окружили ее кольцом, в несколько рядов.

Ничего хуже девочке испытать не доведется. Но в эту страшную минуту, в самый ужасный миг в ее жизни, матери и старшие сестры со всего леса сбежались сюда, чтобы ее защитить.

Одолеть зло никому не под силу. Но если оно хоть пальцем тронет Алисию, ему придется иметь дело с каждой из них.

* * *

Люди бежали так, словно не понимали, что происходит. Адри Ович – так, как будто все уже знала.

Слова? Для этого нет слов.

Все – только шок.

Все – мрак.

Все – пустота.

Мы привыкли ко всякому насилию, но такого мы предвидеть не могли. Этого нам никогда не понять и никогда не пережить. Адри взяла на руки брата – какой же он был маленький в ее объятиях. Она вынесла его на улицу, и весь город перестал дышать. Черная дыра зазияла в каждом сердце.

Как завтра наступит утро? Как взойдет солнце? И ради чего?

* * *

Лев успел выйти из машины, и тут все замерло. Анин отец стоял один в проеме запасного выхода с ружьем в руках. Внутри все кричали. Когда Лев вошел и увидел кровь и тела на полу, он сразу понял, что произошло. Он увидел пистолет. Он мог бы забрать его – других улик, которые связывали бы произошедшее с его автосвалкой, не было. Но сейчас ему во многом предстояло раскаяться, а впереди ждало столько бессонных ночей, когда вновь и вновь перед глазами будет всплывать лицо Маттео. Иногда хорошие люди оказываются способны на великое зло, а плохие несут в себе свет. Поэтому, вместо того чтобы спасать себя, он повернулся и спас ближнего. Увидев бегущую к ним Ану, он схватил охотника:

– Твоя дочь?

Анин отец растерянно кивнул, как будто лишился чувств, но тело еще держалось, не успев среагировать. Лев бешено замахал ей, чтобы поторопилась, Ана побежала быстрее, перескочила через лужу крови. Она никогда не забудет этого и никогда себе не простит. Пусть Беньи мертв, пусть она так поступила ради живых, пусть даже он сам велел бы ей так поступить.

Ни Ана, ни ее отец толком не знали, кто такой Лев. Они кое-что слышали, как и все, но не больше того. Сейчас казалось, он один не испытывал шока, – слишком много он повидал в других, более отдаленных лесах.

– ТВОЯ МАШИНА? ГДЕ ТВОЯ МАШИНА, ДА? – крикнул он.

Только тут Ана поняла, что он задумал, чем она должна помочь и чем, если она ослушается, все это грозит кончиться для отца. Она схватила отца за руку, потащила за собой через всю парковку, как великовозрастного ребенка. Он плакал, она себе этого позволить не могла. Она села за руль, отец рядом, Лев поехал за ними. Они остановились в лесу, у озера, где никто не увидел бы их с дороги, Ана принесла из багажника инструменты, и вместе они проделали лунки во льду. Много лунок, далеко друг от друга. Потом разобрали ружье на части и утопили в разных местах.

Потом поехали домой к Аниному отцу, и, не спросив разрешения, Лев сразу прошел на кухню. Собаки с любопытством обнюхали его, но не накинулись. Лев пооткрывал все шкафчики и нашел бутылки, которые отец припрятал от дочери, чтобы та не вылила их содержимое.

– Выпьем, да? – сказал Лев и налил три стопки.

– Ты совсем охренел? Хочешь НАЖРАТЬСЯ, когда… – прошипела Ана, но Лев просто протянул ей стопку.

– Что скажет полиция? «Алиби», да? Нас там вообще не было. Мы были здесь, да? Мы были пьяны. Твой отец не может никого убить, когда пьяный, да? Алиби.

Признав его правоту, Ана и отец издали долгий безрадостный вздох. Деваться было некуда. Они выпили. Лев налил еще алиби. Они не разговаривали и скоро начали пить поодиночке: Лев – сидя на полу в прихожей, отец на стуле у камина, Ана на кухне. Она плакала, и плакала, и плакала. С тех пор она больше ни разу в жизни не напивалась.

Когда Ана вырастет, она станет спасать другие жизни, хотя до сих пор понятия не имела, чем будет заниматься. Она и сейчас этого еще не знала, но начало было положено, потому что она не смогла спасти Беньи. Она не сможет позволить себе пить. Она любит отца, но ей нельзя стать как он и в следующий раз, когда кто-то постучится в дверь среди бури, дремать на стуле у огня. В следующий раз, когда кто-то позовет на помощь. Когда, возможно, придется спасать мир.

* * *

«И все-таки, какое невероятное место», – однажды сказала Маина мама. А Петер ответил: «Невероятно то, что оно никуда не делось. Что здесь еще есть люди».

Мая навсегда запомнит, каким непостижимым казалось то, что после смерти Беньи взошло солнце. Что она жива. Что у нее хватает сил жить дальше. Зато она наконец смогла впервые, по-настоящему, понять своих родителей. Понять, как они плакали про себя, когда умер Исак. Тихо, тихо плакали многие годы – так, чтобы Мая и Лео не слышали. Какую, должно быть, даже воздух, касавшийся кожи, причинял им боль. Как они хотели прижаться щекой к земле и шептать в траву ему, лежавшему там, внизу. Как ненавидели себя за то, что не могли умереть вместе с ним.

Многое ли из того, что они делали с тех пор, было всего лишь попыткой совершить что-то важное, что-то великое, что-то такое, ради чего разрешалось бы опоздать на небеса? Почти все.

Это было невыносимо – что солнце снова встало, что Мая тут, а Беньи – нет. Всю жизнь почти каждый день она будет думать: «Гордился бы он мной? Достойно ли я живу? Хороший ли я человек?» Потому что такая уж она есть, такая, как и все, с кем она выросла в этом городе: с виду простой, но на самом деле ужасно сложный человек. Обычные необычные люди. Необычно обычные. Мы просто пытаемся жить свою жизнь, жить друг с другом, жить с самими собой. Радоваться, когда выпадает минута радости, горевать, когда нас постигает горе, удивляться счастью наших детей, не проваливаясь в бездну от мысли, что никогда не сможем их защитить.

Мая никогда не чувствовала, что этот город – ее дом, но в конце концов это место будет принадлежать ей больше, чем кому-либо еще. Маленький город в большом лесу. Она поведает о людях, которые здесь живут, с высоко поднятой головой, и голос ее будет тверд, когда она расскажет, что в большинстве своем мы не хотим ничего запредельного: просто чтобы была работа, дом, хорошие школы. Долгие прогулки с собакой. Лосиная охота. Кружка кофе утром и холодное пиво вечером. Смех. Добрые соседи. Безопасные улицы, где можно гонять на велосипеде. Озеро, где зимой можно научиться кататься на коньках, а летом сидеть в лодке и безуспешно ждать поклевки. Игра в снежки. Деревья, по которым можно лазить. Новый хоккейный сезон. Вот и все. Нам просто нужно вот это вот все.

Она расскажет, что люди здесь любят простую игру, даже те из нас, кто ее на дух не переносит. Две клюшки, двое ворот, мы против вас. Банк банк банк. Она расскажет, что мы, черт подери, просто пытаемся жить. Жить, несмотря друг на друга. Жить друг ради друга.

Жить дальше.

Скоро о Мае узнают миллионы людей, но каждый вечер она будет петь только для Беньи. Не все ее песни о нем, но все так или иначе принадлежат ему, даже те, что принадлежат Ане. Однажды через много лет Мая станет такой знаменитой, что ее пригласят выступить на одной из самых больших арен в стране. Все билеты будут раскуплены. И только войдя внутрь, она поймет, что это за место, когда здесь не проходят концерты. Это ледовый дворец. Тот вечер станет пиком ее музыкальной карьеры, и в каждой песне будет звучать ее плач.

105

Деревья

С Беньи прощались не в церкви, а под открытым небом. На похороны съехались целых два города. Анонс в газете можно было и не давать, все и так знали время и место, даже фабрика закрылась, но короткий текст под именем «Беньямин» был созвучен чувствам, которые испытывали все:

Больно даже словами к этому прикасаться…

Цитату сестрам Ович показал работник похоронного бюро. «Это мой любимый поэт. Бодиль Мальмстен», – сказал он, немного смутившись от того, что признался в любви. Теперь Будиль Мальмстен и для сестер Ович стала любимым поэтом.

Их брата положили в землю рядом с отцом, недалеко от Рамоны и Видара. Мы, те, кто отсюда родом, говорим, что хороним своих детей под самыми красивыми деревьями, но даже лучшие из нас не смогли бы найти дерева, достаточно красивого, чтобы охранять покой Беньямина Овича. Поэтому мы стали выращивать новые деревья – повсюду возле надгробного камня с его именем. Мы попросили Алисию и других детей сажать их, чтобы все вокруг зазеленело. Чтобы в конце концов Беньи покоился не на кладбище, а там, где чувствовал себя безопаснее и счастливее всего. В лесу.

Слова?

Слишком больно.

* * *

Алисия пришла на похороны вместе с Адри и Суне. Увидев Маю, она выпустила их руки и побежала ей навстречу, не ради себя, а ради Маи.

– Тебе страшно? – спросила девочка.

– Очень. И очень грустно, – ответила Мая, спрятав лицо в волосы девочки.

– А Беньи страшно, как ты думаешь? Там в земле темно и холодно? – спросила Алисия.

– Нет, нет, Беньи не страшно, – ответила Мая. – Он ведь даже не здесь.

– Не здесь? – переспросила Алисия и улыбнулась – впервые за много тысяч вздохов.

А Мая миллион раз сморгнула.

– Он где-то на льду, и он смеется. Играет в хоккей с лучшими друзьями. Лежит на земле и смотрит на звезды. Ему не страшно. Через сто лет вы снова встретитесь, и ты расскажешь ему все, что с тобой произошло. Всю свою потрясающую жизнь. Обо всех своих приключениях. Ему очень хочется обо всем этом услышать.

Когда Алисия убежала обратно к Адри, Мая села в углу церкви и стала писать ручкой на руке. Она исписала всю руку. Потом спросила маму и сестер Беньи, можно ли ей спеть. Она встала на лестнице у входа. Лес еще никогда не был таким тихим. Понемногу, слово за словом все, что она хотела ему сказать, покидало ее.

Все волнуются, как ты там, их это страшит.

Я отвечу – да что вы! Да ладно! Он всего-то перепрошит.

Надгробие – только знак для памяти, просто точка,

Но в могильной земле тебя нет, абсолютно точно.

Хоть не знаю толком, где ты есть,

Знаю точно, ты не здесь,

А где-то там, где берег, складное кресло и старый фургон,

Там ты сидишь, и смеешься, и ты влюблен.

У тебя коньки и целый остров, кругом сверкающий лед,

По которому мчится мальчик, он никогда не умрет.

И длится твоя игра, любимая и смешная,

И в ней, настоящий, цельный, ты летишь, побеждая.

Уверен, счастлив и смел,

Ты стал всем тем, чем хотел.

Где теперь ты, друг мой, где, не знаю, нет,

Но мы точно свидимся через сотню лет!

* * *

Лидерство бывает разное. Конечно, проще всего восхищаться теми, кто ведет своих спутников в неизвестность, отважно отправляется туда, где не ступала нога человека, вперед и вверх. Но после всего того, что случилось, нам необходимо просыпаться по утрам и знать, что мы снова можем дышать, а для этого нужно не так уж и много. Прихватив с собой основную команду, Бубу и Амат собрали детей. Они играли без остановки. В ледовом дворце, на озере, во дворах между домами. Играли, играли и играли. Это было единственное известное им средство, единственный известный им способ сделать мир хоть немного лучше.

Столичный был с ними. Поначалу он все больше молчал, но постепенно превращался в совершенно другого, нового для себя человека: человека, который говорит. То положит руку кому-нибудь на плечо, то поднимет упавшего, то отнесет того, кто ушибся. Скоро он заметил, что, когда он куда-нибудь идет, остальные идут за ним, а не наоборот. Человек, который во всех других командах был известен как трудный, своенравный и нелояльный игрок, теперь стал своей противоположностью.

Как-то вечером, когда они играли с детьми, родители остались посмотреть. На следующий вечер кто-то из пап спросил, можно ли с ними. Скоро уже играли все, повсюду.

Это такой город, где все может перемениться и где с людьми случаются превращения. Где мы можем играть, даже если легкие сводит от крика. Вероятно, потому, что мы привыкли выживать в темноте – в той, которая окружает нас, и в той, которая внутри. Вероятно, потому, что живем бок о бок с дикой природой. Но главным образом, возможно, потому, что мы – такие же люди, как и те, кто живет в других городах: если у нас не будет завтра, что же нас ждет?

Лидерство бывает разное, но в тот год Столичный, Амат и Бубу повели нас не вперед, а назад. К тому, кто мы есть. Иногда нет ничего важнее, чем знать дорогу домой.

* * *

Через несколько месяцев Ханна снова будет держать в руках новорожденного младенца. Одним настолько чудесным днем, что даже не поверится, что такие дни снова настали. А потом поедет домой и вместе с Тесс соберет корзинку для пикника. Йонни будет чинить машину на пожарной станции – Лев даст ему запчасти, а Бубу поможет с ремонтом. Закончив, они вместе с другими пожарными выйдут на двор перед пожарной частью и станут играть в снежки со своими детьми и младшими братьями и сестрами.

Будет там и Тобиас, который уже выглядит как пожарный. Он захочет пойти по стопам отца, захочет стать таким, как он, поэтому Йонни будет стараться вовсю. Тесс на несколько лет уедет из города, но в конце концов вернется. Для других городов она слишком лесной человек, но поймет она это, только повидав мир.

Однажды вечером Ханне и Йонни позвонит тренер Теда и сообщит, что Тедом интересуются тренеры крупных клубов, люди из хоккейных школ и даже агентств. Он скажет, что родителям «стоит подготовиться к тому, что жизнь парня может перемениться». В то время Тед будет одним из самых ярких талантов, которые знал Хед. В один прекрасный день он станет лучше всех.

После этого Йонни много часов просидит на кухне, глядя на виски в стакане, который на самом деле не стакан, а подсвечник. Но не выпьет, а сядет в машину и поедет в Бьорнстад. Постучит в дверь. А потом, сидя на кухне у Петера и жуя круассаны, тихо признается:

– Говорят, мой парнишка далеко пойдет. Может, это… до самого верха. Я только хотел спросить, может, посоветуешь что…

Петер с сожалением покачает головой:

– Боюсь, я не смогу тебе ничего посоветовать по поводу его карьеры. По части денег, контрактов и всего остального я полный ноль. Но я могу дать тебе телефон моих старых друзей, они…

Пожарный посмотрит на него, во взгляде застынет неуверенность. И вдруг сделавшись совсем маленьким, прошепчет:

– Нет… нет… я не это имел в виду. Совет нужен не ему, а мне. Я хочу знать, что делать, чтобы быть хорошим отцом. Скажи, о чем ты мечтал, когда был в его возрасте, когда тебе стали звонить с предложениями…

Петер будет долго молчать. А потом заговорит о своем детстве – столько он не рассказывал еще ни одному мужчине. Через несколько лет Тед станет самым молодым капитаном команды в истории «Хеда». А еще через несколько лет – капитаном команды в НХЛ. Когда журналисты спросят его, где он приобрел свои лидерские навыки, он ответит одним словом.

Дома.

* * *

Теему и остальные чернокурточники будут снова ходить на хоккей. Скандировать кричалки. В их голосах появится чуть больше удрученности и чуть больше тоски, а после матча, по дороге на кладбище, каждый будет неизменно сжимать в руке банку пива. Там они сядут и станут рассказывать Видару, Беньи, Рамоне, Хольгеру и всем остальным, кто не смог прийти на матч, как прошла игра. Во всех подробностях. Каждый удар. Каждый гол и каждое неверно вынесенное решение придурка-судьи. Пиво на небесах дорогое, а базар все тот же, ничего не меняется, но однажды Теему притащит сюда своего новорожденного сына и представит его всей честной компании.

Сын вырастет и решит, что не любит хоккей, а любит футбол, и ох ты мама родная, какой же смех подымется тогда на небесах. Насмешил так насмешил.

* * *

Элизабет Цаккель станет прославленным тренером. Она выиграет сотни матчей. Она выиграет серии, звания и кубки. Единственное, чего ей никогда не вернуть, – это первого наивного счастья. Хоккей больше никогда не будет для нее детской игрой. Но однажды, через много лет, ей придется тренировать сборную страны, ту самую, где будет играть Алисия, и Цаккель сделает исключение из своего самого строгого правила.

Она отдаст свитер с шестнадцатым номером другому игроку. На один-единственный матч.

Алисия встанет со скамейки в раздевалке, выведет свою команду на площадку и рванется на лед, а Цаккель посмотрит ей вслед и на секунду забудет, что это не он.

* * *

Через несколько дней после похорон Лео сидел в своей комнате – спрятавшись в наушниках, погруженный в игру. Он играл, играл и все ждал, как ждал уже несколько вечеров подряд, что на экране появится один особенный ник. Этого игрока он никогда не встречал в реальной жизни, но так часто видел здесь в течение последних месяцев, что казалось, они хорошо знают друг друга. Незнакомец каждый раз убивал Лео – как будто специально разыскивал его. Как же Лео хотелось отомстить. Играй он чуть быстрее, чуть собраннее, он бы точно уложил этого урода. Кем бы тот ни был.

Но противник так больше и не появился. Ни разу. Почему – Лео никогда не узнает, но, даже забросив эту игру, многие годы спустя, он будет заходить туда проверить, не появился ли тот ник. Поищи Лео в Сети, ему попался бы сайт, где утверждалось, будто на каком-то языке этот ник – буквальный перевод имени Маттео. Но Лео не искал.

В его дверь постучали. Вошла Мая с гитарой в руке.

– Можно я посижу у тебя? – тихо спросила она, как всегда спрашивал он, когда в детстве, проснувшись от ночных кошмаров, приходил к ней в комнату.

Лео кивнул. Что за вопрос. Мая села на его кровать и стала перебирать струны, а он сидел за компьютером и играл в свою игру. Это был их последний вечер – завтра она вернется в музыкальную школу. Какое-то время ей будет одиноко, она будет злиться и напишет несколько из своих самых лучших песен.

– Я горжусь тобой, – сказала она шепотом брату.

– Я тоже горжусь тобой, – шепотом ответил он.

Лео ждут в жизни великие дела, он далеко пойдет, и Мая действительно сможет им гордиться. То, что она сказала сейчас, только задел на будущее. Такова работа старших сестер.

Когда они обзаведутся своими семьями и своими детьми и однажды вечером в Рождественский сочельник соберутся в доме наподобие этого, когда старшее и младшее поколения уже лягут спать, они будут говорить о том, кем бы стали, если бы обстоятельства с самого начала сложились иначе. Чуть хуже. Если бы они родились в более бедной семье. Если бы людское зло коснулось их чуть раньше и обошлось с ними беспощаднее. Если бы у них не было мамы и папы, готовых драться с кем угодно, бежать по лесу и разбираться с хулиганами, а если потребуется, с целым городом. Мамы и папы, которые никогда не сдаются, которые отступают лишь для того, чтобы взять разбег, которые готовы на все, чтобы защитить своих детей. Даже когда знают, что на самом деле это невозможно.

Лео улыбнется и нежно погладит сестру по голове:

– Без мамы и папы? Ты бы все равно справилась. Ты стойкая, ты из тех, кто выживает. А я? У меня не было бы ни единого шанса.

* * *

Полиция так и не найдет ружье, из которого был застрелен Маттео. Никто не сможет объяснить и то, откуда взялся пистолет, из которого он убил Беньи. Полиция обойдет все дома от края Хеда до края Бьорнстада, но все будут молчать. Через некоторое время кто-то скажет, что больше всего сил было положено на поиски ружья, как будто человек, застреливший убийцу из охотничьего ружья, был бо́льшим преступником, чем тот, кто продал убийце контрабандный пистолет.

Этот конфликт между нами и теми, кто не отсюда, толком никогда не закончится. Такой уж у нас город.

* * *

Лев останется в Хеде. Будет по-прежнему заправлять автосвалкой. Каждую зиму он будет ездить в другой лес, далеко отсюда, с сумками, битком набитыми игрушками и плюшевыми зверями. Там он станет пить водку из маленьких стопок со своими племянницами и играть в хоккей с их детьми.

Все, что люди о нем говорят, – правда. И это тоже. Потому-то он так хорошо приживается в городах, спрятанных глубоко в чаще. Они тоже способны на самые низкие и самые возвышенные поступки одновременно.

* * *

Возможно, на Фрака повлияет горе. Или в конце концов проснется совесть. Через неделю после похорон его разыщет Ричард Тео и расскажет о серии статей о коррупции, которую готовилась напечатать местная газета. В итоге политические соперники Тео будут раздавлены, а хоккейные клубы и Петер Андерсон не пострадают. Тео успеет создать альянс предпринимателей, которым он будет нужен, и политиков, которые будут его бояться. Тео окажется неуязвим. Но, увы, объяснит он с сочувствием, вполне похожим на искреннее, не все его политические союзники готовы полностью освободить хоккейные клубы от ответственности. Всем нужна маленькая победа, скажет он. Каждый хочет чувствовать, что не остался в проигрыше. Поэтому Тео предложит простейшее решение: дать им несколько контрактов, подписанных Петером. Не те, где речь идет о тренировочном комплексе, не самые вопиющие, а лишь те, которые указывают на примитивные махинации, чтобы дать этим людям почувствовать себя разоблачителями. Правда, тут, разумеется, понадобится козел отпущения, и если им будет не Петер, то историю придется представить так, будто его кто-то обманул. Тео добродушно разведет руками:

– Предлагаю Рамону. Все равно она уже не с нами. А судя по тому, что о ней говорят, она явно была бы не прочь сделать последний земной жест и спасти Петера Андерсона. Если мы свалим вину на нее, о скандале забудут уже через две недели и мы сможем жить дальше как ни в чем не бывало.

Фрак будет сидеть у стола и долго смотреть на свои руки. А потом прошепчет:

– В детстве Петер был моим лучшим другом, ты знаешь об этом? Еще до отъезда в НХЛ он так хорошо играл, что противники, приезжавшие сюда на матчи, брали у него автографы для своих младших братьев и сестер. Так я научился подделывать его подпись – чтобы без его ведома продавать фанатам его фотки, «подписанные» легендарным игроком. Я до сих пор могу идеально подделывать его почерк.

Тео приподнимет брови, и в его взгляде проступит необычное для него смятение.

– Это ты к чему?

Фрак спокойно ответит:

– К тому, что мы сделаем, как ты говоришь. Мы подарим газете и твоим политическим противникам небольшую победу. Мы сдадим им несколько контрактов и скажем, что Петера обманули. Но не Рамона. Я скажу, что это я подписал контракты от его имени.

Ричард Тео ужаснется, в то же время слова Фрака его приятно удивят. Когда эта история дойдет до местной газеты, ее успеют слить в полицию. Фрака приговорят к нескольким годам тюрьмы за мошенничество. Он примет вину на себя, не пожелав ни с кем ее разделить. Освободившись, он сразу поедет в Бьорнстад и начнет строить, но не бизнес-парк «Бьорнстад» и не суперсовременный тренировочный комплекс рядом с ледовым дворцом, как когда-то планировал. Вместо этого он станет помогать своему лучшему другу детства строить «собор». Кровлю Фрак оплатит из собственных средств и сам же ее возведет, а после они с Петером сядут наверху пить пиво, пока внизу под ними играют дети. Это будет маленький немудрящий каток, вовсе не роскошный ледовый дворец. Больше напоминающий площадку, которую построили в Бьорнстаде фабричные рабочие три четверти века назад, когда основали клуб. Когда вокруг не было ничего, кроме бушующих ветров и тоски, любви, надежд и борьбы. Этот собор – зрелище невыразительное, но он – начало чего-то нового.

Без помощи Фрака его бы никогда не достроили, но никто, кроме Петера, не узнает, чем он на самом деле пожертвовал. Это – его искупление.

* * *

Главный редактор и ее отец отправятся в отпуск. Она вывезет его поближе к солнцу. Они будут есть вкусную еду, подолгу гулять, смотреть на церкви и дремать на тенистых верандах. Это станет их последним совместным путешествием. Вскоре после этого отец скончается. Главный редактор вернется в Бьорнстад и в Хед, но скоро ей предложат работу в изданиях и городах покрупнее. У нее будет больше власти. Пройдет время, правда, больше, чем ей бы хотелось, и в один прекрасный день ей выпадет шанс прижать Ричарда Тео. И она этот шанс не упустит.

Тео тоже переберется в город побольше, на пьедесталы повыше, но падать с них куда больнее. В итоге она раскопает столько скандалов с его участием, что разрушит ему карьеру и погубит его.

Не из чувства справедливости. И не для того, чтобы отыграться. А потому, что сможет. Для того чтобы такие, как он, не всегда выигрывали.

* * *

Амат в конце концов попадет в НХЛ. В ночь, когда он забьет свой первый гол, в Бьорнстаде никто не будет спать, несмотря на разницу во времени. Вообще говоря, не будет спать и Хед. А если и будет, то наверняка проснется, когда Амат пробьет по воротам и вся Низина взорвется, ликуя.

* * *

Через несколько лет, на вечеринке далеко оттуда, молодой человек будет сидеть на диване. Вокруг него все будут танцевать и веселиться, но он не сможет оторвать взгляда от телевизора, по которому показывали короткие кадры с концерта известной певицы. Ее зовут Мая Андерсон. Молодому человеку всегда очень нравилось, что у нее такое обычное имя. Простое. Он никогда не задумывался о ее говоре и о том, почему этот диалект кажется ему таким знакомым. Но он будет смотреть на нее, а она будет петь о парне, которого любила, поскольку это день его рождения, и на большом экране у нее за спиной на секунду мелькнет его лицо. Она знала: никто не успеет разглядеть его, ведь сразу после этого промелькнет еще много других изображений – эту фотографию она добавила для себя.

Но мужчина на диване разглядит его и узнает. Потому что помнит кончики пальцев и взгляд. Стаканы на затертой барной стойке и дым в безмолвном лесу. Помнит, как касались кожи снежинки, когда мальчик с грустными глазами и диким сердцем учил его кататься на коньках.

Молодой человек прихватит только легкую сумку и футляр с бас-гитарой – ему не нужно много вещей – и поедет в город, где состоится следующий концерт Маиного турне. Он растолкает ее охранников, которые чуть не сшибут его с ног, и крикнет:

– Я знал его! Я знал Беньи! Я тоже его любил!

Мая резко остановится. Они посмотрят друг другу в глаза, видя только его: мальчика в лесу, грустного и безбашенного.

– Ты играешь? – спросит Мая.

– Я басист, – скажет он.

С тех пор он будет ее басистом. Никто никогда не сможет играть ее песни так, как он. Каждый вечер – навзрыд.

* * *

Зазубами будет играть в хоккей. Никто и не вспомнит, чтобы он когда-нибудь делал что-то другое. Целые дни он станет проводить либо в ледовом дворце, либо дома с мамой. Никогда и никому он не расскажет о том, кому на самом деле предназначались пули Маттео. Как это объяснить? Кто даст ему договорить до конца? Он был слишком напуган. Слишком мал. Поэтому он ничего не скажет, никого не потревожит, будет тихо жить свою жизнь и, стоя на воротах «Бьорнстад-Хоккея», стараться не пропустить ни одной шайбы. Зрители, как на сидячих местах, так и на стоячих, будут обожать его, он станет настоящей легендой клуба. Он останется тут навсегда, настоящий медведь – в большей степени, чем кто-либо другой. Он родился в Хеде, но его местом на земле станет Бьорнстад. Когда он оставит хоккей из-за травмы, ему будет чуть за тридцать – полжизни пройдет с тех пор, как случилось то, что он потом каждый день пытался забыть. Каждую минуту он играл так, словно добивался прощения. Так, словно стоит лишь хорошенько постараться, быть значимым, а может, даже любимым, и в конце концов ему позволено будет жить, не чувствуя, будто он этой жизни не заслужил. Он играл так, как будто лед – это машина времени. Этому никогда не бывать. Но клуб поднимет его свитер под купол ледового дворца и, когда он отыграет последний матч, устроит в его честь большую прощальную церемонию. На следующий день он возьмет свою спортивную сумку и сядет в автобус. Он проедет не один десяток километров до другого города, дойдет до кладбища, там, в дальнем его конце, в углу, найдет маленькое неприметное надгробие под красивым деревом, в тени которого уютно зимой и не жарко летом. Он выполет сорную траву и положит на плиту, под имя, цветы. «Маттео». Без фамилии – родители слишком боялись, что люди, которые никогда не перестанут его ненавидеть, придут и изуродуют могилу, хотя она находится далеко от Бьорнстада. Зазубами коснется букв кончиками пальцев и шепотом скажет:

– Прости меня. Ты должен был прожить мою жизнь. Прости…

Потом он откроет сумку и зарядит лежащее там ружье. Вытрет слезы и уйдет в лес.

Достаточное ли это наказание? Ответить на этот вопрос не сможет никто. Никто ничего не узнает.

* * *

Что такое жизнь, как не короткий миг? Что такое смех, как не маленькая победа над горем? Одна секунда, одна-единственная секунда, пока внутри нас еще не все сломалось.

В дверь дома, где выросли Рут и Маттео, осторожно постучали. Родители открыли – перед ними стояла пожилая чета, жившая по соседству. Женщина протянула яблочный пай, мужчина – термос. Тихо, возможно стыдясь того, как мало он знает о людях, которые жили по ту сторону забора, мужчина сказал:

– Если хотите, мы можем поговорить. Если вам легче молчать, посидим молча. Но мы подумали, что нехорошо вам оставаться одним.

Они сели в маленькой гостиной.

– Сколько у вас красивых книг, – сказала пожилая соседка.

– Чтение дается мне легче, чем жизнь, – шепотом проговорил отец Рут и Маттео.

Через некоторое время в дверь опять постучали. На пороге стоял пастор, который хоронил их дочь. Они не решились хоронить Маттео на том же кладбище. Но священник все равно пришел. Работа такая, но еще он такой человек. Они сидели в гостиной, и взгляд пастора блуждал по книжным корешкам.

– Я вижу у вас Библию. Можно я кое-что прочту?

Мама Рут и Маттео встала, сняла с полки Библию и, дрожа всем телом, протянула пастору. Читая пятую главу Евангелия от Матфея, пастор держал ее за руку.

Блаженны плачущие, ибо они утешатся.

Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю.

Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут.

Чуть ниже на странице, заглушая всхлипывания, священник прочел:

Не может укрыться город, стоящий на верху горы.

И, зажегши свечу, не ставят ее под сосудом,

Но на подсвечнике,

И светит всем в доме.

Так да светит свет ваш пред людьми,

Чтобы они видели ваши добрые дела.

Остаток жизни родители Маттео посвятят благотворительности. Они уедут на другой конец света и будут работать в поте лица в бедных деревнях и строить для других людей. Самой большой их постройкой будет детский дом. Каждое утро спросонок им будет казаться, что они слышат смех своих детей. На одну короткую секунду.

Домик, в котором выросли Маттео и Рут, много лет простоит пустым. Но со временем туда снова вселятся люди. Въехавшая молодая пара отремонтирует его – доска за доской, пока все в нем не станет новым. В саду будут играть близнецы. Родители станут болтать через забор с соседями. О стену застучат хоккейные шайбы.

* * *

Мама Беньи продолжит жить дальше, тяжело, но бескомпромиссно. А куда деваться, ведь время не ждет. У нее есть внуки, ее спасение, а внуки тоже не ждут. Дни рождения, летние каникулы, сочельники, мозоли на пятках, комариные укусы и смех. Мороженое, которое надо слопать, коньки, на которых надо покататься, и удивительные волшебные приключения, которые надо пережить. Прошло время, и теперь уже не так нестерпимо больно каждую минуту. Ты выстоял. Можно скорбеть и не вскрикивать всякий раз, вспоминая. Обнимать и не плакать. Смеяться и не испытывать постоянно чувства вины.

Жизнь идет дальше. Она не оставляет нам выбора.

* * *

У Алисии останется и кровать, и кров, только застать ее там удастся редко. Не то что у Суне или у Адри. Она станет расти на три дома, один из которых хуже некуда, зато два других – лучше не бывает. Кроме того, у нее будет ледовый дворец, любящие ее люди и спорт, который ее боготворит. Мама и сестры Беньи сожмут в кулак всю свою скорбь, пока та не превратится в шепот любви к ней. В маленький алмаз, рожденный из угля.

Однажды Алисия принесет Суне щенка, которого ей даст Адри. И весьма решительно заявит, что это ее собака и больше ничья, но жить будет у Суне.

– Я должна ходить в школу и на тренировки! Одна я никак не смогу за ней ухаживать! Ты должен помочь! – заявит она.

– Вот как. Вот, значит, как. Ну что ж, должен так должен, – кивнув, ответит старик.

– Можно мне бутербродов с вареньем? – спросит Алисия.

Ну конечно, можно. Сколько угодно.

* * *

Сестры Ович будут каждый день ходить на могилу Беньи. Будь он с ними, он сказал бы, что они разговаривают с ним больше, чем при жизни. Как же им захочется побить его за это – и как же они станут скучать по нему в эту минуту.

Бар «Шкура» перейдет к ним, хотя теперь все называют его «У Беньи». Вывески на фасаде не будет. Она и не нужна. Они чтят традиции, заложенные Рамоной: простое пиво и плохая еда, по крайней мере поначалу, хотя постепенно еда станет лучше, поскольку Катя, в отличие от Рамоны, умеет пользоваться поваренной книгой. Дети Габи будут делать уроки прямо в баре, и Габи не раз почувствует себя плохой матерью, но они вырастут и расскажут ей, что ни на что бы не променяли такое свое детство. Их тетка Адри возьмет на себя обязанность угрожать мужикам набить им морду, а иногда, в зависимости от времени суток, приводить угрозы в действие. Как-то раз Теему и несколько его парней притащат сестрам новый бильярдный стол, который «упал с фуры». Самые отъявленные идиоты из Группировки попытаются на нем играть, но у них выйдет так плохо, что Адри подумает даже, а не спалить ли его к чертовой матери, лишь бы не видеть их мучений. Но однажды, рано утром, когда она окажется в баре одна и будет наводить порядок, в дверь постучат. На пороге обнаружится компания мальчишек, наивных и полных энтузиазма. Они спросят, нельзя ли поиграть. Она впустит их. Они не захотят уходить, пока она не выставит их за дверь. Мальчишки вернутся на следующий день, едва она откроет заведение. Она разогреет им пиццу в микроволновке, а они продолжат играть, все лучше и лучше. Однажды кто-нибудь из них станет чемпионом мира, подумает Адри. Несомненно.

Такой уж это город.

* * *

У Аны наступит день рождения. Надежд, что кто-нибудь вспомнит, у нее нет, но отец окажется трезв и всю ночь будет украшать первый этаж воздушными шариками. Правда, собаки посдирают все до единого. Ана никогда не будет чувствовать себя такой любимой.

В дверь позвонят. За дверью окажется Ханна, за ее спиной – смущенная Тесс, а у забора – микроавтобус.

– Это тебе, – скажет Ханна и несколько раз сморгнет, прогоняя из глаз сентиментальность.

И протянет Ане подарочную карту автошколы. Ана будет долго смеяться. Потом Ханна спросит, не хотят ли они съездить в одно место на день открытых дверей, и они согласятся. Выяснится, что папа даже не забыл ружье в машине. Ехать придется несколько часов. До города, расположенного слишком далеко, чтобы открывать в нем полноценный институт, но достаточно близко, чтобы Ана, получив права, смогла жить дома и ездить сюда на занятия.

– Это… – кашлянув, скажет Ханна, – небольшое училище. Возможно, не такое, о котором все мечтают. Тесс здесь учиться не хочет, потому что юридическое отделение у них не очень, но тебе, может быть… ну то есть… у них есть акушерские курсы. Сначала придется выучиться на медсестру. Но я помогу тебе. Я могу… я хочу тебе помочь. Если хочешь.

Тесс, стоя рядом с мамой, закатит глаза. Ана растеряется, не зная толком, что сказать. В отличие от Маи, ей не дано заставлять слова звучать по-твоему. Поэтому она сходит к машине, принесет большой конверт и неловким движением протянет Ханне, глядя куда угодно, только не ей в глаза.

– Это ерунда. Но когда мама уехала, я в школе каждый год рисовала открытки на День матери, потому что так делали все дети, но подарить их мне было некому. Короче, я подумала, вы ведь помогаете всем матерям, ну и… черт. Очень тупо, да?

Ханна потеряет дар речи, поэтому между ними встанет Тесс и скажет:

– Нет, Ана. Это не тупо. Это очень круто. Ты потрясающая!

Ана будет смотреть в одну сторону, Ханна в другую, и никто из них не будет знать, куда девать все то, что они незаметно таскали на себе всю свою жизнь. Поэтому обе обрадуются, когда из больницы, что в двух шагах от училища, кто-то громко возмутится:

– Его надо убрать! Он мешает скорым!

Это будет одна из медсестер, чем-то похожая на Ханну, – разъяренная, как целый пчелиный улей. Потому что у входа в больницу стоит грузовик с прицепом. Водителя госпитализировали с острым аппендицитом. Он приехал сам – какое такси, ему что, деньги девать некуда? – но припарковать грузовик как следует не смог: доехав до больницы, он вывалился из кабины от усталости и боли. И машина так и осталась стоять у входа. Охранник в ответ на крики медсестры только скажет:

– А я-то что. Я не умею водить грузовик с прицепом! Да вы спятили, наверное! Кто это вообще умеет?

Тогда Ана выйдет вперед и скажет:

– Я.

Охранник, мужчина в расцвете сил, но с увядающей шевелюрой, презрительно обернется:

– ТЫ? Грузовик с прицепом?

Ана невозмутимо пожмет плечами.

– Моя дочь умеет водить все, что угодно. Дайте ей ключи, – решительно распорядится отец, стоящий у нее за спиной.

Охранник, поначалу недоверчиво почесывавший подбородок, раскроет рот от изумления. Ханна и Тесс, стоящие рядом, тоже в жизни не видели, чтобы кто-нибудь задним ходом парковал грузовик с прицепом. Когда Ана спрыгнет на землю, охранник выкрикнет комплимент в ее адрес, но его слова потонут в грохоте. Воздух задрожит, загремит, затрещит, и по всем газонам прокатится что-то вроде ударной волны. Ана посмотрит вверх, а потом подбежит к Ханне и, дергая ее за рукав, закричит:

– Ханна! А где надо учиться, чтобы управлять ТАКИМ?

Ханна взглянет на санитарный вертолет и улыбнется. Он летает туда, где кто-то попал в беду, туда, где кто-то ранен и зовет на помощь, в такие места, куда никому, кроме него, не добраться. Куда, кроме него, никто и сунуться не посмеет. Если придется, в самое пекло.

* * *

Мая вырастет и будет петь для тысяч людей на сотне арен, но главным образом она будет петь для себя и для своих лучших друзей детства. Однажды они поднимутся с Аной на вертолете высоко в небо. И возьмут с собой девочек – тех, какими они когда-то были, двух хохочущих девчонок, которых им бы так хотелось защитить. Они заберут их из леса и спрячут за пазухой. Застучат лопасти, и они полетят над землей. Высоко и свободно.

Всего однажды, через десять лет после изнасилования, Мая увидит Кевина. Ее гастрольный автобус будет стоять на парковке у стадиона. Кевин с женой выйдет из супермаркета. Они сядут в маленькую ржавую машину, и он, начав сдавать задом, обернется и увидит Маю. Он набрал в весе, изменился, выглядел мягче и неувереннее. Его жена ждала ребенка. Ее рука покоилась на его руке, женщина казалась счастливой. Он выстроил себе целую новую жизнь. Было ли у него на это право?

Мая поймает его взгляд. В ужасе он резко затормозит. Для Маи этот миг будет длиться несколько секунд, для него он не кончится никогда. Мая просто пойдет дальше, к стадиону, где ей предстоит выступить вечером.

– Кто это? – спросит басист, поджидающий ее неподалеку.

– Никто, – ответит она, нисколько не покривив душой.

Она не простила и не забыла, но она не прибегнет к насилию лишь потому, что сможет. Она не станет разрушать жизнь Кевина, хотя он и заслужил. Она пощадит его.

Жена Кевина спросит, кто эта женщина. Задыхаясь от страха, Кевин будет хватать ртом воздух, но гнет лжи так велик и непосилен, что в конце концов он шепотом расскажет правду. Все, от начала и до конца. Действительность, которой он окружил себя с той самой ночи в Бьорнстаде, распадется. Он потеряет все.

Можно ли простить его? Можно ли ему жить дальше?

Пусть об этом спорят другие люди. Мая уже успеет взлететь высоко надо всем миром.

* * *

Придет весна, и придет лето. Будет это почти невыносимо. Но потом придет осень, короткая, как мгновение ока, а потом снова накатит зима. Жизнь не продолжается, она начинается заново, все снова становится возможным. Может произойти все что угодно, все самое лучшее, все самое прекрасное, самые великие приключения на земле.

Рано-рано утром вахтер откроет ледовый дворец и включит свет. Выходя на лед, Алисия кажется такой одинокой и маленькой, только это не так, теперь она больше всех и уже никогда не будет одна. Выйдя в центр поля, она ляжет и посмотрит наверх. Потом закроет глаза и вытянет руку – внутри у нее столько боли, но здесь и сейчас она утихает, потому что рядом лежит Беньи, скоро начнется новый хоккейный сезон, и все еще может наладиться. На протяжении всей своей долгой карьеры, во всех ледовых дворцах, на всех чемпионатах страны, чувствуя страх или волнение, она всегда делает то же самое: ложится на спину, вытягивает руку, чувствует, что он рядом. Потому что Беньямин Ович не лежит ни в какой могиле. Беньямин Ович пришел на матч к своей лучшей подружке.

На трибуне сидят вахтер, Суне и Адри, и весь ледовый дворец пахнет цветущей вишней. В эти минуты так легко любить хоккей, потому что хоккей – это не прошлое, это не вчера, это просто следующий шаг. Следующая смена экипировки в раздевалке, следующий матч, следующий сезон, следующее поколение, следующая невероятная секунда, когда то, что мы считали невозможным, становится чудом. Следующий шанс вскочить с сиденья и закричать от счастья. Следующий миг.

Однажды Алисия станет лучшей в мире. Она родом из города с печалью в сердце и насилием в воздухе, и на спине у нее вышито «Ович», она не выходит на лед, она штурмует его. Хотите остановить ее? Попробуйте.

Каждый раз, когда она забивает гол, все, кто любит ее, на несколько сантиметров отрываются от земли, и несколько коротких благословенных секунд кажется, что это стоит всех жертв. Это – вся жизнь. Однажды она вернется сюда и будет учить других детей кататься на коньках. Однажды она сама станет Человеком-пауком и Чудо-женщиной.

Ее век станет нашей самой лучшей, самой любимой, самой рассказываемой историей. А это, черт подери, немало, потому что мы – хоккейный город. У нас здесь других историй и нет. Но все наши сказки на самом деле всегда были об одном, с той самой первой, о мальчишке, который пробился в НХЛ, а потом вернулся вместе с семьей, о его дочери, которая нашла лучшего в мире друга, о страшном преступлении и о любви, которая сродни донорству. О слезах и о борьбе, об объятиях и смехе, о сцене, о гитаре и о многотысячной публике. О мальчике, который родился там, где никто никогда не видел льда, но однажды стал самым быстрым хоккеистом, о других детях, которые стали лучшими в чем-то ином, о другом мальчике, который стал тренером, об одной паре, ставшей родителями, и о девочке, которая теперь летает на вертолете и готова спасать весь мир. О парне, который никогда не считал себя героем, но умер как герой, который бросился в огонь, спасая ребенка. О семьях и о друзьях. О деревьях, по которым можно лазить, и о приключениях. О лесе, растянувшемся на много километров, о двух маленьких городах и о людях там, которые просто пытаются жить. Сидеть в лодке. Травить байки. Возвращаться домой без улова.

На самом деле все истории были об одном и том же: об Алисии. Каждый человек, о котором мы рассказали, каждая сказка, которую вы услышали, все вело к ней. Здесь все заканчивается. Здесь начинается ее история.

Однажды благодаря ей мы снова почувствуем себя победителями.

Потому что медведь – это она.

Медведь из Бьорнстада.

Писатель говорит спасибо

Моей жене и нашим детям. Вы – моя команда, всегда, везде. Вы и я – против всех. Я люблю вас. (Отдельное спасибо нашей безумной немецкой овчарке, которая в самые трудные для меня минуты, на стадии внесения последней правки, напоминала, что нет ничего важнее, чем выйти из дома и покидать мячик в парке.) Моему издателю Хелене Юнгстрём – твой острый глаз и нечеловеческое спокойствие помогли мне не утратить веру в себя, иначе бы я, черт возьми, никогда это не закончил. Моему собрату по перу Никласу Натт-о-Дагу за то, что ты всегда рядом, твою дружбу я расцениваю как одну из главных привилегий, дарованных мне в жизни. Редактору Ванье Винтер за то, что была со мной от начала и до конца, высказывала свое мнение, и, главное, – за твой пыл. Надеюсь, ты знаешь, что твоя помощь неоценима. Моему агенту Туру Юнассону, который всегда сражается за то, чтобы у меня оставалось пространство, где я могу быть самим собой. Моему пиар-менеджеру Мари Юлленхаммар, которая понимает, что я и моя семья уязвимы и что мы просто люди, поэтому всегда оберегает нас.

Хочу также горячо поблагодарить тех из вас, кто по разным причинам просил их здесь не упоминать. Спасибо, что смогли рассказать мне ваши самые темные истории. Надеюсь, я вас не разочаровал.

За все, что имеет отношение к хоккею, я благодарю Йона Линда. Если бы не ты, так щедро делившийся своим временем, мыслями и связями, у меня ничего бы не вышло. Спасибо Класу Элефальку, который не только отвечал на вопросы, но еще и вычитывал огромные куски текста. Тобиасу Старку – за длинные телефонные разговоры. Андерсу Каллюру и Юхану Хемлину – за терпеливые ответы на мои многочисленные глупые сомнения. Спасибо также вам, Петтер Карнбру, Эрика Хольст, Андреас Хора, Ульф Энгман, Фредрик Гладер, Юхан Форсберг, и всем остальным людям, представляющим шведский хоккей, за объяснения, поддержку и постоянную помощь. Надеюсь, вы знаете: эти книги – от первого и до последнего слова – мое объяснение в любви хоккею.

Спасибо А., послужившей прообразом Ханны, и М., послужившему прототипом Йонни. Спасибо всем сотрудникам Salomonsson Agency, несущим мои маленькие мысли в мир. Всем в Atria и в Simon & Schuster в США и Канаде, которые с самого первого дня поверили в эти книги. (Особенно Петеру Борланду, Кевину Хансону, Ариэль Стюарт и Рите Шеридан, превратившим Северную Америку в наш с женой и детьми второй дом.) Алексу Шульману – за долгие, долгие обеды вместе и постоянные новые открытия того, что еще можно творить со словами. Маркусу Лейфбю – за гигантские милкшейки и сногсшибательные снэки. Исабэль Больтенстерн и Юхану Линдквисту, одним из моих первых собеседников, с которыми я говорил о Бьорнстаде. Филипу де Джорджио – за сахарные булочки и хорошую рефлексию. Якобу Какембо Андерсон – за длинные прогулки вокруг озер.

Негару и Даниэлю – за вашу дружбу и за то, что не моргнув глазом пришли на помощь в самую трудную минуту. Марысе, которая всегда была тут как тут, стоило лишь позвонить и позвать на помощь. Амаду – за бесконечные разговоры о всякой технике, в которой я ничего не смыслю.

Всем в издательствах Forum, Bonnier и Piratförlaget, кто так или иначе участвовал в издании этой серии (отдельное большое спасибо Хокану Рюдельсу, Адаму Далину, Йону Хэггблуму и Софии Браттселиус-Тунфорс).

Всем замечательным людям, причастным к созданию телесериала «Бьорнстад», и особенно Бонни Скууг и Маттиасу Арену – за готовность сражаться за жизнь этой истории на экране, и Петеру Грёнлунду – это было удивительное приключение, смотреть, как он выстроил целую вселенную из выдуманных мною городов. (Отдельное спасибо Адаму Турбьорнсону, Алексии аф Клеен, Софи Смирнакос и Сесилии Имберг Караболлай, благодаря которым все склеилось.)

Огромное спасибо Линде Хеденъюнг, которая не пожалела времени, чтобы ответить на вопросы, и так помогла мне своей работой. Юакиму Сандеру и Юхану Силлену, которые вчитывались, прислушивались и помогали мне еще раз обдумать написанное. Юхану Шимански – за то, что уделил мне кучу времени и столько всего объяснил про огонь, лес и жизнь. Андерсу Далениусу, лучшему собеседнику за обедом, какого только можно себе пожелать, и лучшему учителю в области собаководства, оружия и гастрономии. Ивару Арпи, объяснившему мне, что движет разными людьми, – чего я без него, наверное, никогда бы не понял. Эрику Тунфорсу – за идеальную эмблему клуба «Бьорнстад». Риаду, Юнесу и Эрику – мы дружим двадцать пять лет, но именно в последний год я как никогда оценил вашу преданность. Маме и папе, которые все детство возили меня в библиотеки и на тренировки, а сейчас каждый день поддерживают своих внуков в их мечтах и начинаниях. Сестре, и Пе, и детям, которые всегда болеют за меня. Пархаму, М. и К., которые всегда не прочь с нами похохотать. Моим теще и тестю – лучшим в мире бабушке и дедушке по материнской линии.

И наконец, благодарю за вдохновение, помощь, а иногда просто за общение в течение последнего года: Софию Лундберг, Кристоффера Карлссона, семейство Тедестедт, Кайсу Кальмеус, Макса Бергандера, Фредрика Викингссона, Мигеля Герреро, Андерса Янссона, Класа Экмана, Стину Джексон, Марьян Сваб, Паскаля Энгмана, Аттилу Терека, Джея Смита, Набилу Абдул Фаттах, Исобель Хэдли-Камптц, Даниэля и Фрейю Л. Юхан Бреннму, Бьорна и Леннарта Нильссон. И всех, кого я не упомянул, но на самом деле не забыл. Спасибо!

И наконец, вам, прочитавшим эту сагу. Надеюсь, она дала вам хоть что-то. Потому что я отдал ей все, что у меня было. Спасибо, что присоединились.

Примечания

1

– В чем дело? Который час? (англ.)

2

– Мне надо идти (англ.).

3

– Куда?

– Домой (англ.).

4

«Бенджамин Ович, пройдите к выходу 74» (англ.).

5

Удачи завтра, малыш (англ.).

6

Амат, верно? У тебя найдется время для интервью? (англ.)

7

Передай мои наилучшие пожелания Петеру Андерсону, хорошо? Мы старые друзья. Он попросил приглядеть за тобой (англ.).

8

Мне жаль, что ничего не вышло. Ты нам понравился, но мы не делаем дела так, как хочет твой дядя, понимаешь? Отправляйся домой, поработай как следует, попроси Петера найти тебе настоящего агента и приезжай в следующем году. Хорошо? (англ.).

9

В каком… в каком смысле… дядя? Какой дядя? Какие дела? (англ.)

10

Скажи Петеру – я сделал все, что сумел. Я надеюсь, ты возьмешь себя в руки, парень. Петер говорит, ты лучший из всех, кого ему доводилось видеть. Не превращай его в лжеца (англ.).

11

– Ты ищешь чего-то или от чего-то бежишь?

– И то и другое (англ.).

12

Ты когда-нибудь видел настоящего медведя? (англ.)

13

Я из гребаной Низины! (англ. и швед.)

14

«Хотите сказать что-то тем, кто смотрит вас в вашем родном городе? Как вы это произносите? Бьорнстат?»

«Нет. Я из Низины» (англ.).